my god, my universe

      Юн Чон У всегда ненавидел чужие взгляды. Эти пустые, немигающие глаза сканировали каждую его черту, каждый жест, выставляя наготу его души для всеобщего обозрения.       Даже сейчас, исполняя свой долг, читая проповедь, что рождалась в муках всю прошлую ночь, он ощущал этот тяжкий груз внимания. Оно заставляло его ёрзать, нервно поправлять складки одежды. Молчаливое осуждение паствы ощущалось куда более суровым и беспощадным, чем суд самого Господа.       Чон У понимал всю парадоксальность своего страха — боязнь осуждения была немыслима для человека его сана. Но сколько бы священных текстов он ни штудировал, ни заучивал наизусть, страх не отступал. Он лишь глубже врастал в душу, перерождаясь во что-то зловещее и до жути знакомое.       В начале своего пути он, отчаявшись, искал совета у старших собратьев, жаждал поддержки, но в ответ получал лишь ободряющее похлопывание по плечу и уверения, что со временем всё наладится, что он просто новичок.       Чон У знал, что для него это — ложь. Он понял это уже ко второму месяцу, когда в церкви появился другой молодой пастор, который, казалось, с первых же дней обрёл незыблемую уверенность. Ибо для Чон У ничто в жизни не давалось легко.       Особенно тяжкими были такие воскресные утра, как это. Утра, когда в храм стекались все — вне зависимости от веры и намерений.       Скучающие взгляды прожигали его насквозь. Младшие дети дремали или тихонько играли за скамьями, думая, что он не замечает. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь цветные витражи, неприятно пек его лицо, а деревянные скамьи внизу заливались дрожащими синими и алыми бликами, которые лишь сбивали с мысли.       В воздухе прозвучал сигнал телефона, и вместо того чтобы поспешно его заглушить, один из прихожан открыл устройство и принялся назойливо стучать по экрану. Пальцы Чон У непроизвольно сжались в кулаки, и он заговорил громче, резче.       Несколько человек повернули головы, их взоры устремились на него, и в ответ в его груди ёкнул смутный, тревожный трепет.       Стоя на возвышении, Чон У до боли жаждал ощутить свою значимость. Ему хотелось верить, что он внушает если не благоговение, то хотя бы уважение. Или власть. Две вещи, за которыми он гнался всю свою жизнь.       Эта мысль была грешной, слишком человечной для святого места. Особенно сейчас, когда его собственная досада росла оттого, что его эго оставалось неутолённым. Казалось, превосходство было не для него, и Чон У понимал, что должен смириться — ибо изменить ничего не мог.       Но что-то грешно-непокорное внутри него вечно вопило о большем — о большей власти, большем почтении. Всё это началось не со службы в церкви. Такова была вся его жизнь. Это заставляло его возводить стены между собой и остальными.       Он разорвал отношения с девушкой, с которой был долгие годы — слишком милой, слишком простой для него. Оставил скучную, бессмысленную работу с властным и деспотичным начальником. Чон У уехал от своей единственной семьи, отдалившись от матери и брата.       И чем больше он делал как пастор, тем явственнее накатывало то тревожное чувство, что не раз подкрадывалось к нему прежде.       Безнадёжность. Она нашептывала: ничто из этого не было и не будет стоить того.       Он не понимал, как другим священникам удаётся оставаться столь святыми, столь не тронутыми той чистой апатией, с которой они сталкивались изо дня в день.       Часто он задавался вопросом: не притворство ли это? Чувствуют ли они то же, что и он? Были ли они все просто людьми, жаждущими власти и чего-то, что насытит их ненасытное, бездонное эго?       Чон У стремился быть чистым. Отрешённым. Мудрым. Таким, каким и должен быть человек на его месте. Но как бы он ни старался, всё возвращалось к одной и той же проблеме. Он был попросту слишком живым, слишком полнокровным человеком.       Хуже всего было то, что он не мог ничего поделать ни с тем, как слова спотыкались на его губах, ни с тем, как его голос затихал в конце каждой фразы.       Поправляя воротник, он ощущал на своей спине разочарованный взор распятого Христа, в то время как его собственный голос продолжал дрожать и срываться.       Даже копирование манер других священников не спасало — эти попытки выглядеть отрешённым, живущим в мире с собой и своей судьбой. Он пытался обводить взглядом прихожан, встречаться с ними глазами, вбивать свои слова в их, казалось бы, окаменевшие сердца.       Чон У сдавленно вздохнул посреди особенно витиеватой фразы, вновь подняв взгляд на безразличную аудиторию. В ушах стояло эхо упрёков других священников: его словам не хватает формы, силы, огня.       Кто-то закрыл глаза, другие кивали с напускным благоговением, притворяясь, будто и впрямь способны понять то, о чём он говорил.       Всё было в точности как неделю назад, и за неделю до того. Внутри него закипала ярость, и этот гнев бился о его рёбра, требуя выхода.       В конечном счёте, не знание — и не его видимость, создаваемая священными текстами и замысловатыми словами, — способно внушить истинное уважение.       На это способна лишь сила — грубая, необузданная и чистая.       И тут его взгляд упал на одного человека, едва не оборвав ход мыслей. Чон У почувствовал, как бурлящая ярость отступила, сменившись слабым, но живучим огоньком под влиянием этого странного присутствия.       Тот человек не сидел бесшумно и не казался погружённым в раздумья. Он улыбался, словно знал Чон У давным-давно, и беззвучно повторял слова ещё до того, как они срывались с его губ.       Незнакомец был бледен — до неестественности. Это было второе, что Чон У успел о нём заметить. Он походил на некое божество: его кожа будто светилась изнутри, словно солнечный свет был слишком ничтожен, чтобы сделать что-либо, кроме как лечь на неё сияющим покровом.       А затем — его глаза. Глубокие и тёмные, они впились прямо в Чон У, пронзая насквозь, взирая в самые уязвимые, постыдные уголки его души. Сперва Чон У почувствовал себя ещё более обнажённым, чем прежде. Казалось, этот человек видел: всё, что он говорит, — сплошная ложь, игра.       Но вместо того чтобы умножать дискомфорт, этот пронзительный взгляд волновал его. Чон У чувствовал не только себя выставленным напоказ — он чувствовал себя познанным.       Взгляд пробудил нечто в его груди, задев струну, нетронутую со времён его армейской службы.       Этот трепет был знаком, и, совсем как тогда, солдатом, Чон У ощутил, что столкнулся с чем-то непостижимо большим, чем он сам. С чем-то, что ему не подчинить.       Чон У вытер вспотевшие ладони о грубую ткань рясы. Он всё так же нервничал, но теперь, поддерживая зрительный контакт с незнакомцем, слова лились из него свободнее и увереннее, чем когда-либо. Казалось, тот другой мужчина даровал ему покой, говоря через Чон У, в то время как Чон У говорил через него.       Проповедь завершилась, и Чон У отпустил паству дрогнувшим «Аминь», чей звук затерялся под сводами церкви. В самый последний миг незнакомец кивнул, не утруждая себя повтором слова, как сделали остальные, и Чон У, по необъяснимой причине, почувствовал, как на его лице рождается лёгкая, почти неуловимая улыбка.       Он сглотнул, внезапно ощутив сухость в горле, и впервые отвернулся от того мужчины, скользнув взглядом по залу.       Контраст был оглушительным. Казалось, его вырвали из его кокона — того, что он на мгновение разделил с незнакомцем. Прихожане поднимались, копошились и расходились, а Чон У слушал шорохи и обрывки пустых разговоров — его проповедь была забыта почти мгновенно.       Не думая, Чон У машинально перевёл взгляд на то место, где всего несколько минут назад сидел тот мужчина. Словно он уже успел подсесть на то одобрение и ту необычную мягкость, что таились в его глазах.       Но скамья, на которой сидел незнакомец, была теперь пуста, и Чон У не смог сдержать разочарования, бессильно опустив плечи.       Чон У отошёл от аналоя, сходя с возвышения, и вздрогнул, когда чья-то тяжёлая рука легла ему на плечо. Губы уже сами собой раскрылись, чтобы резко одёрнуть того, кто посмел его коснуться.       Но он тут же сомкнул их, увидев, чья это была рука. Один из старших священников, Сок Юн, с приветливой ухмылкой смотрел на него.       Сок Юн тоже был относительно новым, когда Чон У только пришёл в церковь, но он был скорее похож на старшего брата, нежели на коллегу. Он помогал Чон У освоиться с большинством обязанностей, и они частенько вели незначительные беседы, которые Чон У научился ценить по мере того, как его собственная жизнь становилась всё более одинокой.       Не говоря уже о том, как тот был любим паствой, даже регулярно получая подарки от разных прихожан за своё служение или просто за свой неизменно дружелюбный нрав.       Чон У отдал бы всё, чтобы оказаться на его месте.       А затем всё его тело застыло, когда он увидел, кто стоит рядом. Тот самый мужчина с проповеди, вблизи казавшийся ещё ярче, ещё ослепительнее. Дыхание Чон У спёрло. Так близко он выглядел почти… почти божественным.       Он проклял эту мысль, едва она родилась. Что в него вселилось? Здесь его единственным фокусом должна быть единственная подлинная божественность. Сам Господь.       — Неплохо вышло, а, Чон У? — сказал Сок Юн, улыбаясь ему так, словно рядом стояло не привидение, впившееся в Чон У взглядом, готовым разорвать его на части.       Чон У изо всех сил старался не смотреть на того снова и снова, впиваясь пальцами в листы с текстом, всё его тело напряглось, будто мишень на мушке.       — Чон У? — Сок Юн позвал его вновь, вырывая из того оцепенения. Тот перевёл взгляд обратно на Сок Юна, на его неизменно доброе и участливое лицо — таким Чон У мог лишь молиться быть, и только.       — Прости, что… что ты сказал? — запнулся Чон У, сжимая бумаги ещё сильнее, чтобы не дать себе уплыть.       — Зачем ты это делаешь? — внезапно спросил незнакомец, и Чон У едва подавил вздрог при звуке его голоса. Он прошёл сквозь грудь и устроился рядом с его сердцем, холодным и влажным комом.       В голосе звучала забота, но до глаз она не доходила. Однако Чон У был настолько ошеломлён самим фактом того, что этот мужчина обратил на него внимание, что не стал раздумывать об этом.       Затем, к его ужасу, пальцы незнакомца легли на его собственные — холодные, но на удивление мягкие, — разжимая его побелевшие костяшки.       — Ты портишь свою прекрасную работу, Чон У, — продолжал тихий голос, нежный, словно Чон У был хрупким стеклом, и в то же время строгий, будто он совершил непростительный грех.       Звук его имени в устах незнакомца был тревожно чужим. Тот произносил его так, словно Чон У никогда не слышал его прежде — будто пробовал, насколько хорошо оно ложится на язык.       Чон У инстинктивно отступил на шаг, уходя от прикосновения, и наткнулся на мужчину, выходившего из церкви. Его взгляд метнулся к глазам незнакомца, которые теперь прищурились, а губы растянулись в ту же всепонимающую улыбку, что поддерживала его всю проповедь.       Мужчина склонил голову, и в этом жесте сквозило то самое превосходство, что Чон У всю жизнь учился ненавидеть и отражать. Несмотря на это, он не мог не отметить, как тёмные волосы незнакомца ниспадали на лоб — столь же мягко и изящно, как звучал мгновение назад его голос.       — Хм… прости, — произнёс тот тоном, не оставлявшим сомнений: он не сожалеет ни капли.       — Всё в порядке. — Слова вышли до жалкого слабыми, голос дрогнул в конце фразы. Чон У попытался игнорировать странное, щекочущее жужжание в руке, чувство холода и мягкости чужих пальцев, всё ещё сохранявшееся на его коже.       Чон У снова ощутил, как потеет, и внезапно он снова оказался на возвышении, произнося ту же проповедь для безжалостной аудитории. Но на сей раз у него не было даже слов, не было заготовленного сценария, чтобы спасти положение.       Однако прежде чем он успел что-либо сказать для самозащиты, его прервал смех — лёгкий и тёплый, казавшийся почти неуместным. Чон У повернулся к источнику звука — Сок Юну, который предавался предательской радости, явно забавляясь от неловкости Чон У.       — Это Со Мун Чжо, — представил Сок Юн, наконец пресытившись — грешно долго — его страданиями. — Хотя, отче Мун Чжо, полагаю, будет уместнее, — поправился он, кивнув сам себе.       Дыхание Чон У снова застряло в горле, и он попытался сглотнуть его, а не выдохнуть.       — Отец? — переспросил Чон У, и ему не удалось скрыть удивление в голосе, пока он ошарашенно переводил взгляд между двумя мужчинами. Сок Юн наклонил голову вперёд, бровь поползла вверх в немом вопросе и лёгком укоре.       Он взглянул на Мун Чжо, словно извиняясь за Чон У, но тот даже не удостоил его взгляда. Его глаза, не моргая, были прикованы к Чон У.       Тот не знал, что пугало больше: улыбающийся Мун Чжо или абсолютно серьёзное, почти каменное выражение, что он носил теперь.       — Да, отец, — продолжил Сок Юн, и в голосе явственно читалось недоумение. — Его перевели сюда, ради нужд нашей церкви. — На этом он остановился, и Чон У удержался от дальнейших расспросов. Для Сок Юна «нужды церкви» были достаточным оправданием для чего угодно. А значит, для Чон У тоже должны были.       Взгляд Мун Чжо был теперь на Сок Юне, но вместо того чтобы прожигать его насквозь, как до этого Чон У, он был вычисляющим и аналитическим, будто Мун Чжо проверял, насколько искренна его роль.       — Простите мой наряд, — сказал Мун Чжо с той же неуловимой улыбкой, и в тоне его нельзя было разобрать ни капли истинного сожаления.       Чон У не мог не отметить, как тот вступил ровно тогда, когда Сок Юн замолчал. Словно ждал своей очереди, чтобы вставить реплику. Что-то в этом — в нём — было слишком отточенным, слишком бездушным.       Вместо того чтобы отстраниться от дискомфорта, как поступил бы Чон У, Сок Юн рассмеялся, слишком чистый, чтобы судить кого-либо.       — А, полноте, отец, у вас же даже первый рабочий день ещё не начался, — сказал он, взгляд его скользнул к Чон У, чуть расширяясь, словно приглашая и его посмеяться. Чон У попытался ответить слабой, натянутой улыбкой, но прежде чем он сумел извиниться и выйти из неловкого положения, Сок Юн ахнул, разрезая атмосферу.       — Точно! Чуть не забыл тебе сказать, — произнёс Сок Юн, поворачиваясь к Чон У, — Отец Мун Чжо произносит восхитительные проповеди. — Он сделал паузу, глядя на Чон У с приподнятыми бровями в ожидании. Тот внутренне поморщился, готовясь к унижению, которое, он знал, последует.       — Ну, а у Чон У с ними вечные трудности… — проговорил Сок Юн пониженным голосом, повернувшись к Мун Чжо и начиная шептаться так, будто Чон У вовсе не было в разговоре. Тот прикусил внутреннюю сторону щеки, раздражённый этим жестом и не зная, то ли уйти, то ли вставить своё слово.       — Было бы здорово, если бы вы стали ему своего рода наставником, — было единственное, что успел расслышать Чон У, прежде чем они оба снова повернулись, внезапно возвращая его в беседу.       Мун Чжо улыбнулся, с показным сочувствием кивнув Сок Юну, совсем как до этого с Чон У. Тот с лёгкой досадой подумал, не раздаёт ли Мун Чжо это одобрение всем подряд, независимо от того, трудились ли они так же усердно, как он.       — Неужели? — промолвил Мун Чжо, и в его голосе запорхали лёгкие, почти музыкальные нотки. — А мне показалось, что та, что он только что произнёс, была прекрасна. — Снова это слово. Хотя Мун Чжо говорил о нём, словно его и не было здесь, взгляд его оставался прикованным к Чон У, будто эти слова с самого начала предназначались лишь ему.       Пальцы Чон У снова задрожали.       — Ему просто нужно стать увереннее, — с участием сказал Сок Юн, полностью не замечая густой, почти осязаемой напряжённости.       — Буду рад помочь, — ответил Мун Чжо, и довольная, тёплая нотка в его голосе заставила живот Чон У сжаться. Сок Юн улыбнулся, блаженно не ведая, что только что предрёк судьбу Чон У.       Мун Чжо улыбался. Не моргая. Чон У не мог ничего поделать с тем, как горели его уши при виде этой улыбки так близко. Она была обещанием и приговором одновременно.

***

      На следующий день Чон У проснулся поздно.       Едва его веки сомкнулись, в сознании тут же возникал призрак улыбки Мун Чжо, заставляя ворочаться с боку на бок. Он понимал, что здесь таилась какая-то неправильность, но не мог с точностью определить её источник — заключалась ли она в самом Мун Чжо или же коренилась в нём.       Он провёл всю предыдущую ночь за штудированием священных текстов, внезапно охваченный потребностью раскаяться в неведомом, тёмном грехе. Но ответов он не находил, ничто не могло утолить растущее беспокойство, поднимавшееся из самых глубин его существа.       Он ещё несколько мгновений лежал неподвижно, ноги запутались в сбившемся одеяле, а солнечный свет мерцал в оконном стекле. Чон У тихо простонал, поднеся ладонь к глазам, чтобы прикрыться от назойливого утра.       Выходной у Сок Юна выпадал на понедельник, а это означало, что сегодня в церкви он оставался с Мун Чжо с глазу на глаз. При одной этой мысли к горлу подкатил тугой, беззвучный комок.       

***

      В церковь он прибыл на час позже положенного, с взъерошенными волосами и помятой, небрежно накинутой ризой. Чон У со скрипом приоткрыл тяжёлую дверь, поморщившись от громкого звука, возвестившего всему пустому пространству о его непростительном опоздании.       К счастью, перед алтарём, вдалеке от него, стояла лишь одна-единственная знакомая фигура.       Но поза её была совершенно незнакомой. Мун Чжо не молился и вообще не занимался приготовлениями. Вместо этого он, казалось, изучал алтарь — впитывал каждую деталь, словно никогда прежде не видел его, несмотря на свой сан.       Чон У несколько затянувшихся мгновений наблюдал за ним, не решаясь приблизиться, чувствуя себя лишним в собственной тишине.       — Ты опоздал, — прозвучал голос Мун Чжо, эхом раскатившись под сводами. Он даже не потрудился обернуться. И хотя голос его был спокоен и ровен, Чон У почувствовал себя неизмеримо малым и ничтожным.       Мун Чжо медленно повернулся, и на его лице не было и намёка на привычную, всепонимающую насмешливую улыбку. Брови его были слегка сведены, и Чон У ощутил, как тень его разочарования накрыла его с головой; комок в горле застрял окончательно.       Чон У неловко замер у одной из скамей, судорожно теребя пряжку своей потрёпанной сумки.       — Полагаю, что да, — произнёс он, и в голосе его прозвучала виноватая ужимка, попытка разрядить невыносимую атмосферу. Мун Чжо повернулся к нему полностью, и бровь его едва заметно дрогнула, когда он осмыслил этот жалкий ответ.       — Я такого от тебя не ожидал, — тихо, почти про себя, сказал он, но Чон У всё равно почувствовал себя так, будто его высекли.       Чон У моргнул, ослеплённый этой внезапной переменой тона.       — Что? — переспросил он, не веря собственным ушам.       — Покажи мне свою проповедь на следующую неделю, — оборвал его Мун Чжо, делая шаг вперёд. Чон У неловко переминался с ноги на ногу, охваченный странной нерешительностью. Мун Чжо смотрел на него с чем-то большим, чем просто ожидание — в его тёмных глазах читался неподдельный, почти животный голод.       — Я её ещё, по сути, не начинал, — неловко выпалил Чон У. Мун Чжо наклонил голову, чуть нахмурившись. Неверный ответ. Чон У поспешил поправиться. — То есть, я не знаю, как её начать, — пролепетал он, и слова его прозвучали жалобно.       Мун Чжо медленно, будто раздумывая, кивнул, и волна облегчения хлынула на Чон У. Рядом с Мун Чжо даже его свободная ряса вдруг становилась тесной, намертво прилипая к вспотевшей коже.       — А, — Мун Чжо кивнул снова, и Чон У слишком поспешно, почти комично, повторил это движение, снова запустив пальцы в ремешок сумки. Он заметил, как взгляд Мун Чжо скользнул вниз, к его суетливым рукам, и замер, не желая, чтобы та холодная рука снова легла поверх его пальцев.       Мун Чжо шагнул ближе, расстояние между ними сократилось до неловкого, почти интимного. Он смотрел на Чон У, и его бледная рука приподнялась. Чон У застыл, не в силах оторвать от него взгляд. Краем зрения он видел, как та худая, белая кисть тянется к нему.       Дыхание Чон У спёрло, и всё его тело сжалось в ожидании того самого холодного прикосновения, того, что не давало ему уснуть прошлой ночью. Чон У отвёл глаза, ему было невыносимо стыдно смотреть на Мун Чжо, пока тот одним лишь взглядом лишает его всякой защиты.       Вместо этого его взгляд упал на алтарь позади Мун Чжо, и взор распятого на кресте оказался неотличим от взора Мун Чжо — он прожигал Чон У насквозь, обнажая его. Чувство вины, не оставлявшее его прошлой ночью, снова поднялось из живота, сжимая внутренности. Он не понимал, что с ним происходит — почему Мун Чжо вызывает в нём такое напряжение, почему одного его слова достаточно, чтобы у Чон У перехватило дыхание. Он лишь смутно ощущал, что это — неправильно, греховно.       — Почему ты стал пастором, Чон У? — внезапно спросил Мун Чжо, возвращая его взгляд к себе. Его рука больше не тянулась к лицу Чон У. Вместо этого она безвольно опустилась вдоль бедра, и расстояние между ними внезапно перестало казаться таким удушающим.       Чон У попытался игнорировать странную, предательскую искорку разочарования, вспыхнувшую в груди.       Его не в первый раз спрашивали об этом. В самые тёмные, самые одинокие ночи он и сам задавался этим вопросом.       Он хотел солгать, сказать, что движущей силой было благородство его сердца, врождённая потребность служить общине. Но само присутствие Мун Чжо было словно живое предупреждение, вытягивающее из него правду, как клещами.       — Полагаю, это заставляет меня чувствовать себя… значительным, — неуверенно, с трудом выдавил он, опускаясь на скамью позади себя. Мун Чжо жестом предложил ему подвинуться, и он послушно, почти автоматически, подался в сторону. Мун Чжо присел рядом, и их колени внезапно соприкоснулись. Чон У дёрнулся, отодвигая ногу, и уставился в пол.       — Правда? А вчера ты не выглядел человеком, который чувствует себя слишком уж значительным, — тихо, почти шёпотом, заметил Мун Чжо, и по лицу Чон У разлился жаркий, позорный румянец, в то время как он неловко ёрзал на твёрдой скамье. Он упорно не сводил взгляда с алтаря, с распятия.       Чон У нервно потер влажную шею.       — Ну, — он замолчал, не зная, как продолжать. Чон У открывал и закрывал рот, не находя слов, которые не вызвали бы очередную тень неодобрения на лице Мун Чжо.       — Не то чтобы мне было плохо, просто иногда это трудно, понимаешь? На возвышении чувствуешь себя уязвимым, когда на тебя столько глаз смотрит, — выпалил он залпом. Он не понимал, что на него нашло. Раньше Чон У полагал, что никогда не признается в таком даже самому себе. Но слова будто сами вытягивались из него Мун Чжо, как яд из раны.       — А я заставляю тебя чувствовать себя уязвимым? — перебил его Мун Чжо, и Чон У стремительно повернул голову к нему. Ощущение было таким, словно его поймали на чём-то постыдном, запретном.       — Что? — переспросил Чон У, ошеломлённый его внезапной, обнажённой прямотой.       — Я заставляю тебя чувствовать себя уязвимым? — повторил он, на этот раз произнося слова медленнее, вдалбливая их. Чон У уставился на него с открытым ртом. Взгляд Мун Чжо скользил по его лицу, задерживаясь на каждой черте, на каждом мускуле, словно это могло дать ему ответ.       И, похоже, дало. Чон У понял это, когда Мун Чжо снова улыбнулся — узко, словно кот, только что получивший лакомый кусок. Нога Чон У заёрзала в нервном, бессмысленном движении вверх-вниз, пытаясь найти способ уклониться от ответа, с каждой секундой ему всё сильнее хотелось сбежать, исчезнуть.       К несчастью, Чон У не заметил, как раздражённо взгляд Мун Чжо упал на это суетливое движение.       — Нет, я… — Бледная, холодная рука легла на его колено, прижимая с непривычной, недвусмысленной твёрдостью. Движение почти мгновенно прекратилось, парализованное этим прикосновением.       — Так-то лучше, — с тихим удовлетворением произнёс Мун Чжо. — Это так меня раздражало.       По телу Чон У снова пробежали мурашки, он заторопился подняться, отступая от Мун Чжо и больно задев локоть о деревянное сиденье. Мун Чжо же остался сидеть на скамье, глядя на него с выражением наигранной, театральной обиды.       — Да что с тобой не так? — вырвалось у Чон У, нога его всё ещё горела от прикосновения.       — Я был прав. Тебе не по себе, — констатировал Мун Чжо, снова кивнув самому себе. — Ты даже смотреть на меня не можешь. К величайшему раздражению Чон У, вместо того чтобы выглядеть огорчённым своим выводом, Мун Чжо теперь казался безмерно, порочно довольным.       — Так в чём же дело, Чон У? — тон Мун Чжо стал странно непринуждённым, почти игривым, и это лишь сильнее встревожило Чон У. Тот склонил голову набок, его глаза, словно скальпели, обежали его с головы до ног.       — Что «в чём»? — просипел Чон У, горло его было на удивление сухим и скрипучим.       — Что именно заставляет тебя не желать даже смотреть на меня? — продолжил свой безжалостный допрос Мун Чжо, наступая. Он, казалось, понемногу приближался, даже сидя на месте, заполняя собой всё пространство.       — Мне даже нельзя на тебя смотреть или прикасаться к тебе? В этом же нет ничего нечистого. Разве что ты чувствуешь, что тебе нужно прощение, — его голос опустился ниже, стал сладким и ядовитым в конце фразы, и живот Чон У сжало от нарастающего, панического дискомфорта.       «Нет, в этом нет ничего нечистого», — хотел крикнуть Чон У. «Всё в порядке», — хотел настаивать он. Всё его тело вопило, требовало ответить, снова и снова доказывать Мун Чжо, что он не прав, но он был парализован, даже… его лицо пылало огнём стыда. Мун Чжо снова поймал его с поличным, поймал на лжи, которую тот хотел рассказать самому себе.       Мун Чжо уже стоял, снова беззвучно направляясь к Чон У. Потребовалось всего два его шага, чтобы спина Чон У с глухим стуком упёрлась в холодную стену.       — Так, может, нечист я? — тихо, густо прошептал Мун Чжо. Он глубоко вдохнул, и Чон У пришлось отвести взгляд, чувствуя дуновение его дыхания на своей шее. Мун Чжо на мгновение замер, и в мире не осталось ничего, кроме тихого шелеста его вдохов и выдохов на коже Чон У.       Идя наперекор всем внутренним инстинктам самосохранения, Чон У снова взглянул на Мун Чжо, и то, что он увидел, почти остановило его сердце. Рот Мун Чжо был приоткрыт, голова склонена набок. Он больше не находился на одном уровне с Чон У, его лицо теперь было на уровне его шеи.       Но прежде чем он сумел собраться с духом, чтобы что-то предпринять, прямо в тот миг, когда губы Мун Чжо, казалось, готовы были коснуться его кожи, дверь снова оглушительно скрипнула, и Чон У вздрогнул, взгляд его устремился на источник шума.       На пороге стоял отец Сок Юн, одетый в повседневную одежду духовенства, а не в своё парадное пасторское облачение.       — Отец, я не думал, что вы сегодня придёте, — раздался знакомый мягкий голос, и когда Чон У вновь посмотрел туда, где только что был Мун Чжо, — того и след простыл. Снова.       Мун Чжо снова стоял там, где был прежде, перед алтарём, будто никогда и не покидал его. Чон У же остался прижатым к стене, чувствуя себя совершенно не к месту, опозоренным и сбитым с толку.       — Ну, я должен был удостовериться, что у тебя всё в порядке в первый день, — рассмеялся Сок Юн, и звук его смеха жизнерадостным эхом разнёсся под сводами. Его взгляд упал на Чон У, который быстро, как школьник, выпрямил осанку. Сок Юн склонил голову набок с искренним недоумением на лице. Чон У выдавил неловкую, вымученную улыбку.       — Я уверен, Чон У сделал всё возможное, чтобы помочь, — сказал Сок Юн, всё ещё глядя на Чон У с лёгкой тревогой в глазах. Он повернулся, снова заговорив с Мун Чжо, и они легко впали в непринуждённую, светскую беседу. Они смеялись. Мун Чжо снова улыбался, уголки его глаз лучисто сморщились.       Но Чон У не слышал их. В ушах у него будто шумела вода, захлёстывая сознание. Он был полностью переполнен, отравлен противоречивыми чувствами. Давящая потребность раскаяться, обжигающее ощущение дыхания Мун Чжо на своей коже. И почему-то именно постыдность, греховность всего этого казалась ему сейчас самой нормальной, самой честной частью происходящего.       Теперь Мун Чжо даже не смотрел в его сторону. Даже не признавал его существования. Чон У не знал, злиться ему или испытывать жгучее, позорное облегчение.       В горле у него всё ещё стоял неприятный, едкий ком от слов Мун Чжо, от его действий. Там, у стены, ему показалось, будто… будто он собирался не прикоснуться, а укусить его. А затем, после этого, он исчез и почти мгновенно материализовался у алтаря.       Это было не просто странно. Это было нечеловечески, противоестественно. Чон У наблюдал, как они разговаривают, наблюдал за Мун Чжо, его бледной, алебастровой кожей и алыми, словно кровь, губами. Теми самыми, что почти коснулись его кожи, теми самыми, что были в сантиметре от его шеи.       Ещё вчера Мун Чжо приносил ему такое невыразимое утешение, заставлял чувствовать себя таким понятым, таким на своём месте, будто он наконец-то обрёл свою судьбу. Это было похоже на то, что Сок Юн когда-то описал ему как «Божественное призвание». Когда Господь даёт тебе знать, что ты именно там, где должен быть. Вот только вместо Господа именно Мун Чжо показал ему, кем он является на самом деле.       И теперь взгляд, устремлённый на эту бледную, улыбающуюся фигуру, завязывал его внутренности в тугой, болезненный узел. Он всего лишь хотел быть хорошим человеком. А внутреннее, глубинное чутьё подсказывало ему теперь, что Мун Чжо заставит его стать полной, ужасающей противоположностью.