Ненависть — наш единственный путь.

Два года минуло с тех пор, как Учиха и Сенджу скрепили мирный договор кровью и клятвами. И вот, в этот день, в годовщину хрупкого перемирия, они собрались на совместный летний фестиваль, словно выткав полотно новой эры. Дети – живые мазки, смешавшие цвета обоих кланов – носились и играли в гуще ликующей толпы. На лицах, прежде омраченных войной, теперь сияли улыбки, яркие, как фейерверки. Мир, о котором грезили лишь безумцы, такие как его сын и старший сын его заклятого врага, наконец-то расцвел. Таджима, удобно устроившись на скамье возле лавки с аппетитным якитори, неторопливо наслаждался угощением, как вдруг взгляд его скользнул по фигуре Сенджу Буцумы, шагающего в сопровождении юной девушки – племянницы Тоуки, если память не подводила. Даже спустя два года мира видеть этого человека в столь непринужденном облачении было непривычно. Кимоно небрежно распахнуто, приоткрывая взор на часть груди, – мимолетная мысль кольнула сознание Таджимы. Буцума проходил мимо, достаточно близко, чтобы рассмотреть его в деталях, но даже не удостоил его беглым взглядом. И в этот момент Таджима заметил, как левая сторона груди бывшего врага осталась незащищенной тканью кимоно. Кусок еды застрял в горле, вывалившись из приоткрытого рта. Не осознавая, что творит, Таджима вскочил со скамьи и, пылая праведным гневом, бросился к Сенджу. Настигнув их, он преградил им путь, словно взбешенный бык. Буцума и Тоука вопросительно взглянули на него, но прежде, чем они успели вымолвить хоть слово, Таджима, словно сорвавшись с цепи, распахнул свое кимоно. Прямо посреди площади. На глазах у изумленной публики. Окружающие замерли, онемев от столь дерзкого зрелища. Родители инстинктивно закрыли ладонями глаза своих детей. Сенджу Буцума стоял едва прикрытый фундоши, его кимоно безвольно свисало на руке, обнажая всю переднюю часть тела и половину спины. Лишь зад оставался прекрытым. “Слава богам за эту хоть какую-то малость”, – пронеслось в голове у Таджимы. Тоука, застыв с открытым ртом, казалось, онемела. Взгляд ее лихорадочно метался между двумя мужчинами, в ней боролись растерянность и смутное желание то ли разразиться смехом над конфузом дяди, то ли протянуть ему руку помощи. Но любопытство взяло верх, и она благоразумно отступила в безопасное место. Впрочем, смутьяны даже не заметили ее исчезновения, поглощенные безмолвным противостоянием. Зная, что именно вывело Учиху из себя, Буцума спокойно позволил Таджиме впиться взглядом в свою грудь, не видя смысла в бессмысленной схватке за ускользающую репутацию. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Таджима, наконец, оторвал взгляд от чужой груди и испепелил Буцуму взглядом, шаринган в его глазах пылал яростным пламенем. – Это… твоя метка души? – прорычал Таджима, едва сдерживая гнев. Он жадно изучал сложную мандалу, точную копию той, что он носил на правой икре. Той, что он всю жизнь демонстрировал миру, в надежде отыскать вторую половинку своей души. – И что с того? – ответил Буцума, стараясь сохранить хладнокровие, но чувствовал, как вздувшаяся жилка на лбу предвещает неминуемую головную боль. Иметь дело с Таджимой всегда было сродни битве с тысячей диких зверей. – Я искал тебя годами, сраный ублюдок! – взревел Учиха во всю глотку. – Почему ты молчал? Я целое десятилетие морозил свою задницу в этих чертовых коротких штанах! Ты хоть представляешь?! – Не стоило их надевать, – бесстрастно отозвался Буцума, не отвечая на нападки. – Ты издеваешься?! Ты знал и ничего не предпринял? – Да. – Да почему?! – в голосе Таджимы послышался надлом, почти мольба. За все годы их ожесточенного противостояния Буцума никогда не видел его таким сломленным. Но бывшего врага это ничуть не тронуло. Он лишь устало вздохнул. – Что могло бы получиться хорошего, если бы я признался во всем, когда наши кланы истребляли друг друга? – Он высвободил кимоно из хватки Таджимы и запахнул его, заставив того отступить на шаг. Таджима попытался возразить, но слова застряли в горле. Он пробормотал что-то невнятное, избегая взгляда Сенджу: – Мы… родственные души. – Таджима, мне плевать на родственные души, – отрезал Буцума. – Да, возможно, ты и моя вторая половина, но это ничего не меняет. Родственная душа – это тот, кого ты выбираешь сам. И еще до того, как я узнал, кто ты, я тебя ненавидел. Ты – то, чего я не выбирал. Я никогда не понимал, как можно считать кого-то своей идеальной парой, если до этого вы ни разу не встречались и не общались. Слова Буцумы поразили Таджиму, словно удар молнии. – Ты не можешь так говорить! – Могу. И говорю, – отрезал Сенджу и, отвернувшись, пошел прочь, не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Таджима не заметил, как Учиха сжал губы в яростной гримасе и бросил ему в спину испепеляющий взгляд. – Я тебе докажу! Ты еще увидишь, Буцума. Однажды ты падешь передо мной на колени и признаешь, что ошибался. А я просто скажу: "Я же говорил" – и отвернусь от тебя так же, как ты сейчас отвернулся от меня, – услышал он голос Таджимы, в котором вновь зазвучала стальная решимость. Буцума даже не удостоил его ответом. – Мечтай, Учиха. – Считай это вызовом, – процедил Таджима тоном, напоминавшим его злые усмешки на поле боя. В этом голосе звучало обещание жестокой и мучительной расправы. Вызов, в котором не было места ни миру, ни слабости. В конце концов, все, что они умели делать, – это причинять друг другу боль. Родственные души? Или всего лишь вечные враги?