distortion

прошло три месяца. захудалая холостяцкая квартирка Минги превратилась в штаб их общего распада. его убежище находилась в доме, который, казалось, сам страдал от затяжной депрессии. подъезд встречал запахом сырой штукатурки и чего-то пережаренного, а лифт, обшитый исцарапанным пластиком, поднимался с натужным стоном, будто преодолевал сопротивление самой гравитации. квартира Минги не была жильем в привычном понимании; она была архитектурным продолжением его внутренней энтропии, некрополем несыгранных нот и подавленных криков. в этом пространстве время не текло, а застаивалось, превращаясь в густую, липкую субстанцию, оседавшую на поверхностях серой пылью. внутри помещение напоминало чрево кита, выброшенного на берег. огромные окна были занавешены тяжелыми плотными шторами, не пропускавшими дневной свет. а единственным источником иллюминации служила лампа под зеленым абажуром, которая давно перегорела и мерцание монитора, заливавшее комнату мертвенным, синюшным сиянием. в этом полумраке стены, когда-то оклеенные обоями неопределенного, выцветшего цвета, напоминали старую, иссушенную кожу, которая начала шелушиться и отслаиваться пластами. в углах под самым потолком скапливались тени — густые, иссиня-черные, они казались живыми сгустками чернил, медленно стекающими вниз. вдоль плинтусов тянулись щели, похожие на капиллярную сетку на лице больного, и из этих щелей веяло могильным холодом. Хонджун, проходя мимо, невольно отдергивал руку: ему казалось, что если он коснется этих стен, его пальцы просто провалятся внутрь, в мягкую, гнилую плоть здания. повсюду громоздились черные кофры, перепутанные кабели извивались по полу, как спящие гадюки. они тянулись от массивных колонок к микшерному пульту, чьи фейдеры и ручки застыли в немых, случайных позициях. а в углу, словно скелет доисторического животного, высилась микрофонная стойка. в воздухе висел запах дешевого табака, который въелся в обивку дивана настолько глубоко, что казался его естественным ароматом. к этому примешивался запах холодного кофе и чего-то химического — возможно, колес, которые Хонджун рассыпал на столе. на журнальном столике возвышалась гора пепла в жестяной банке, напоминающая миниатюрный террикон. рядом валялись скомканные листы бумаги, исчерченные яростными, жирными росчерками карандаша — следы попыток Минги вырвать музыку из своей больной головы. попав в квартиру впервые, Хонджун замер посреди этого хаоса, и ему на мгновение показалось, что квартира дышит. пол под его подошвами едва заметно прогибался, словно под ним билось огромное, ленивое сердце. — здесь слишком много тебя, Ги, — прошептал Ким, и его голос в этой акустике прозвучал плоско, будто звук ударился о вату. — весь этот хлам... он ведь растет из тебя. эти провода — твои нервы. этот диван — твоя апатия. ты буквально замуровал себя в собственной никчемности. живешь в склепе. неудивительно, что твои басовые партии звучат как надгробный вой. Минги, сидевший в тени, не шевельнулся, но Хон увидел, как его широкие плечи едва заметно поднялись. — ты, блять, решил пофилософствовать?.. это не хлам, — глухо отозвался Сон. — это тишина и мысли, которые я пытаюсь упорядочить. но ты пришел и принес с собой шум. ты как инфекция, Хонджун. ты проникаешь в щели и заставляешь всё это гнить быстрее. *** звонок в дверь разрезал вязкую тишину квартиры, как зазубренное лезвие. Минги вздрогнул, и гитарная струна под его пальцем издала короткий, жалобный стон. он не ждал гостей. он вообще никого не ждал — в его мире приход другого человека всегда ощущался как вероломное вторжение в зону отчуждения. Сон поднялся, чувствуя, как затекли мышцы спины, и медленно побрел в прихожую. каждый шаг отдавался глухим эхом. он замер у двери, прижавшись лбом к холодному металлу. по ту сторону слышалось нетерпеливое постукивание подошвы о кафель. ритмичное, раздражающее. когда замок щелкнул, Хонджун не стал ждать. он навалился плечом на дверь, едва Минги успел ее приоткрыть, и просочился внутрь, обдав хозяина запахом холодного ветра, сигарет и какого-то приторно-сладкого нишевого парфюма. — ебать ты соня, Ги. я уж думал, ты там вскрылся от переизбытка вдохновения, — Ким прошел мимо него, задев плечом его грудь, и по-хозяйски швырнул промокшую куртку на обувную полку. Минги медленно закрыл дверь. он возвышался над гостем, его огромная тень накрыла Хонджуна, но тот даже не обернулся. он уже шел вглубь комнаты, брезгливо обходя кучи кабелей на полу. — я не звал тебя, — глухо произнес хозяин квартиры, потирая глаза. его голос был низким и хриплым после сна. — а меня не надо звать, я сам прихожу. как плесень — появляюсь там, где достаточно сыро и херово, — Хон обернулся, оскалившись. он выглядел неестественно бодрым, его глаза лихорадочно блестели в полумраке. — у тебя тут воняет, как в морге. ты хоть иногда окна открываешь, или боишься, что твой драгоценный талант выветрится? Ким плюхнулся на диван, закинув ноги на журнальный столик, прямо на стопку исчерканных листов с набросками текстов. — убери ноги, — Минги подошел ближе. его кулаки непроизвольно сжались. — ой, тыща извинений, маэстро, — Хон не шевельнулся, лишь чуть выше приподнял подбородок, глядя на Ги снизу вверх. — ты лучше скажи, ты жрать-то собираешься? или так и будешь питаться святым духом и дешевым вискарем? я пиццу заказал, будет через двадцать минут... ну а с тебя кофе. нормальный, а не ту растворимую залупу, которой ты меня в прошлый раз поил. Сон Минги постоял минуту, глядя на этот живой, дерганый кусок провокации на своем диване. внутри него что-то глухо ворочалось — смесь ярости и странного, парализующего облегчения от того, что тишина наконец-то разбита. он развернулся и пошел на кухню. — там в шкафу есть зерна, — бросил он через плечо. — вот и отлично, шевели булками! кухня была не лучше комнаты. свет здесь давала единственная лампа без абажура, которая периодически подмигивала, будто у нее был нервный тик. на столе — гора пустых банок из-под энергетиков, липкие круги от стаканов и раскрытая тетрадь, залитая чем-то темным. Хонджун зашел следом и оперся о дверной косяк. в этом свете он казался почти прозрачным. спустя пару минут наблюдения за широкой спиной парня, Ким начал методично изучать содержимое полок. — пиздец, Ги. у тебя в холодильнике только пачка соды и половина лимона, которая, кажется, уже обрела разум, — Хонджун брезгливо подцепил двумя пальцами желто-зеленое нечто. — я работаю, мне некогда забивать холодильник и устраивать кулинарные шоу — Минги стоял у раковины, глядя, как вода медленно уходит в забитый слив. — работаешь? — Хонджун издал короткий, сухой смешок. — ты маешься хуйней. дрочишь одну и ту же партию, боясь сделать шаг в сторону. ты настолько зажат в своих рамках, что у тебя даже музыка получается... плоская. Минги резко обернулся. пространство кухни мгновенно сжалось. его широкие плечи, казалось, уперлись в стены, а голова — в потолок. — ты пришел сюда, чтобы читать мне нотации? — его голос упал еще на октаву. — ты, который не может прожить и дня без своих колес, чтобы не сойти с ума от собственного ничтожества? Хонджун замер. на секунду в его взгляде промелькнула тень — острая, настоящая боль, которую он тут же прикрыл маской издевательского дружелюбия. — вот! — он ткнул пальцем в сторону Минги. — наконец-то! хоть какая-то эмоция. а теперь заткнись и сделай мне кофе. когда они вернулись в комнату, напряжение не исчезло — оно просто сменило агрегатное состояние, став жидким и тяжелым. они сидели друг напротив друга: Минги на старом компьютерном кресле, Хонджун на излюбленном диване, утопая в его недрах. Сон чувствовал, как его кожа начинает чесаться. ему казалось, что воздух в комнате стал слишком плотным, вибрирующим от присутствия Хона. каждое движение гостя — то, как он поправлял волосы, как постукивал пальцами по чашке — отдавалось в голове Минги глухим ударом. минута тишины потекла, как густой мазут. Ким смотрел на Минги. долго. с ухмылкой. почти не мигая. Минги чувствовал этот взгляд кожей. ему чудилось, что глаза Хонджуна — это два крошечных скальпеля, которые аккуратно снимают с него слой за слоем: сначала его уверенность, потом его безразличие, добираясь до самой гнили. — знаешь, что самое забавное? — наконец произнес Хон. его голос стал тихим, почти заговорческим шепотом, который заполнил всё пространство. — ты думаешь, что если ты будешь молчать и делать вид, что тебя ничего не трогает, ты останешься в безопасности. но посмотри на свои руки. Минги опустил взгляд. его ладони, лежащие на коленях, мелко дрожали. Но не так, как дрожат руки от холода или страха. ему показалось, что кожа на костяшках натягивается настолько сильно, что под ней начинают проступать острые, чужеродные углы, будто кости решили сменить форму. — ты разваливаешься, Ги, — Ким подался вперед. — твоя кожа тебе мала. ты так стараешься быть 'правильным', так боишься своих желаний, что твоё собственное тело начинает тебя переваривать. Хонджун протянул руку. его пальцы, тонкие и холодные, коснулись запястья Минги. Минги не отпрянул. в месте контакта он почувствовал не тепло, а странный, сосущий холод. ему показалось, что границы его тела в этом месте начали размываться. грань между его плотью и пальцами Хонджуна исчезла. Сон слышал, как на стене тикают часы. каждый удар сердца отдавался в кончиках пальцев. он видел каждую микроскопическую трещинку на губах Кима. тот улыбался — едва заметно, торжествующе. он чувствовал, как плечи Хона, такие хрупкие на вид, становятся центром гравитации, к которому его неумолимо тянет. его внутреннее отторжение, его ненависть к этой ситуации боролись с пугающей потребностью не разрывать этот контакт. звук работающего холодильника на кухне внезапно превратился в низкий, утробный рык. свет в комнате стал густым, изумрудным. Минги видел, как на шее Хонджуна пульсирует жилка — быстро, лихорадочно. ему захотелось прижать к ней большой палец (или губы), чтобы просто остановить этот бешеный ритм. — тебе страшно, потому что ты чувствуешь, я прав? — прошептал Хонджун, не отрывая взгляда от глаз Ги. — ты просто пустая оболочка, которую распирает изнутри от невысказанного дерьма. Минги резко выдернул руку. тяжело дыша, он поднялся и отошел к окну. — уходи, Хон. пицца приедет — забери ее и проваливай. — нет, — Ким тоже встал. он подошел со спины, не касаясь, но Минги чувствовал исходящий от него жар. — ты не выгонишь меня. потому что без меня ты просто сдохнешь в своей тишине. Хонджун подошел к гитаре Сона и с силой провел ладонью по струнам. резкий, грязный звук заполнил квартиру, отражаясь от стен, как крик. — будь человеком, Ги. Хоть раз. стань гнилым, стань неправильным, но живым. звук гитарной струны, сорванной Кимом, еще долго вибрировал в перестоявшемся воздухе, заставляя хлам на полках едва слышно дребезжать. Минги не оборачивался. он чувствовал, как в основании черепа начинает пульсировать тупая, тягучая боль — предвестник того, что его личное пространство окончательно капитулировало. — не трогай ее, — процедил он, и его голос прозвучал так, будто он продирался сквозь гравий. — а то что? сломается? или сломаешься ты? — Хонджун обошел его и встал прямо перед окном, занавешенным черной шторой. — ты ведь сам как эта гитара. перетянут так, что еще пол-оборота — и кишки полетят во все стороны. в дверь постучали. коротко, буднично. пицца. Минги дернулся, словно от удара током. этот звук из «внешнего» мира казался здесь, в их вязком зеленоватом мареве, чем-то запредельно чужеродным. пока он шел к двери, выуживая из кармана смятые купюры, Хонджун продолжал наблюдать за ним, прислонившись к дверному косяку с таким видом, будто он здесь — главный режиссер затянувшейся трагедии. картонная коробка легла на стол, придавив собой несколько листов с неоконченным текстом. запах дешевого жира и плавленого сыра мгновенно перебил аромат кофе, создав тошнотворную смесь. Хон бесцеремонно открыл крышку и потянул за кусок, за которым потянулись длинные, липкие нити сыра. — садись, — приказал Ким, кивнув на кресло. — поешь. а то у тебя уже щеки ввалились так, что ты на смерть похож больше, чем на звезду рок-н-ролла. Минги сел. его движения были медленными, осторожными, словно он боялся, что если он ускорится, то его тело просто не выдержит нагрузки и разлетится на куски. он взял кусок пиццы, но не ел. смотрел, как Хонджун ест — быстро, жадно, с каким-то нервным надрывом, словно это была его последняя трапеза. — почему ты здесь? — спросил Сон, рассматривая кусок в своих руках. — потому что дома у меня зеркала слишком чистые, — Хонджун вытер рот тыльной стороной ладони, на которой алела свежая царапина. — а здесь... здесь я вижу тебя. и это успокаивает. знать, что не только я один — ходячая катастрофа. Ким полез в карман узких джинсов и достал маленькую пластиковую баночку. тряхнул ею — сухой, дробный звук таблеток отозвался в висках Минги. Хон вытряхнул одну на ладонь и, не запивая, проглотил. его зрачки, и без того расширенные, казалось, поглотили остатки радужки. — опять эта дрянь? — Минги наконец откусил кусок. вкус был картонным. — это не дрянь, Ги. это топливо. без этого я просто кусок мяса, который не может даже встать с кровати, не разрыдавшись от осознания собственной никчемности. а ты... ты ведь тоже не святой. где твоя бутылка? я же вижу, как у тебя руки ходят. Парень молча потянулся к полке под столом и достал початую четверть виски, налил себе в ту же чашку, где еще оставались следы кофе. сделал глоток. жидкий огонь обжег горло, на мгновение притупляя звон в ушах. — вот видишь, — Хонджун довольно оскалился. — мы просто два урода в одной банке. я ускоряюсь, чтобы не чувствовать, как тону, а ты замедляешься, чтобы не чувствовать, как горишь. идеальный дуэт. мы дополняем друг друга. Минги поставил чашку. тишина в комнате стала физически ощутимой. он смотрел на свои руки — те самые, что минуту назад мелко дрожали. теперь они казались ему огромными, непропорциональными. ему почудилось, что под кожей предплечий что-то зашевелилось — медленное, извивающееся движение, будто его вены решили поменять русло. воздух стал настолько плотным, что его приходилось буквально заталкивать в легкие. Хонджун не двигался. он смотрел на Минги, и в его взгляде была какая-то жуткая, патологическая нежность. Сону показалось, что стены комнаты начали медленно сдвигаться. провода на полу, эти черные змеи, словно стали толще, они обвивались вокруг ножек стола, подползая к его ногам. он хотел отодвинуться, но мышцы не слушались. Хонджун медленно поднял руку и коснулся лица Ги. его пальцы были горячими — неестественно, лихорадочно горячими. Минги замер. он видел каждую ворсинку на свитере Кима, слышал, как свистит его дыхание. внутренняя гомофобия, эта старая, привычная ненависть к себе, вспыхнула в нем с новой силой. он должен был ударить его. должен был вышвырнуть его за дверь. но вместо этого он сидел, парализованный этим чудовищным вниманием. Минги почувствовал, как его собственное лицо начинает «плыть» под пальцами Хонджуна. ему казалось, что его кожа становится мягкой, как воск, и парень своими тонкими пальцами лепит из него что-то другое. что-то, что не имеет ничего общего с тем угрюмым великаном, которым он привык себя считать. Хон надавил большим пальцем на нижнюю губу Минги, заставляя его приоткрыть рот. — Ги, — прошептал Ким, и его голос казался звуком рвущейся ткани. — ты ведь хочешь, чтобы я это сделал, да? чтобы я содрал с тебя эту маску 'хорошего парня'? Минги резко схватил Хонджуна за горло. не сильно, но достаточно, чтобы тот перестал дышать. он чувствовал под ладонью тонкую гортань, пульсацию сонной артерии. Хонджун не сопротивлялся. он лишь шире улыбнулся, и в его глазах блеснуло торжество. — давай, — прохрипел Ким. — сделай это. покажи, какой ты на самом деле. Сон смотрел на него — на это субтильное, порочное существо, которое так умело дергало за ниточки его души. в этот момент он ненавидел Хонджуна больше всего на свете. и в то же время он понимал, что он — единственный, кто вообще видит его настоящего. — ты... ты чудовище, — выдохнул Минги, разжимая пальцы. — нет, Ги, — Хон закашлялся, потирая шею. — я просто единственный, кто не боится смотреть в твой омут. все остальные видят только поверхность. а я вижу дно. и оно прекрасное. такое же гнилое и честное, как и моё. Хонджун встал и подошел к окну. резко отодвинул черную ткань. в комнату ворвался мертвенно-бледный свет луны и оранжевое сияние уличных фонарей. на мгновение всё в квартире стало четким, обнаженным и уродливым. — тебе нужно расставить приоритеты, — Ким обернулся, и его фигура в этом свете казалась плоским черным силуэтом. — твоя музыка не родится, пока ты не позволишь себе принять себя настоящего. до прослушивания шесть дней. давай посмотрим, кто из нас сломается первым. Минги остался сидеть за столом, глядя на пустую коробку из-под пиццы и недопитый виски. напряжение в квартире не исчезло — оно просто спряталось в углы, ожидая следующего аккорда их общей катастрофы.