distortion

утро началось не со света, а со звука. скрежет тормозов где-то на соседней улице прошил череп Минги, как раскаленная спица. он открыл глаза и тут же зажмурился: серое небо, давившее в окна, казалось слишком ярким, агрессивным, почти осязаемым. в висках стучала тяжелая, густая кровь, и каждое биение сердца отзывалось тупой болью в глазницах. Минги долго лежал неподвижно, боясь пошевелиться. на губе засохла тонкая корочка крови — напоминание о ночном столкновении, которое теперь, в холодном утреннем свете, казалось лихорадочным бредом, порождением перегруженного мозга и виски. он чувствовал себя старым механизмом, который забыли смазать, и теперь каждая шестерня внутри него вращалась с надрывным скрипом. Сон наконец заставил себя сесть. позвоночник протестующе хрустнул. он побрел на кухню, стараясь не смотреть на диван в гостиной, где под колючим пледом угадывались очертания Хонджуна. на кухне его ждал застывший натюрморт из вчерашнего дня: пустая бутылка из-под виски, пепельница, полная окурков, и недоеденный засохший кусок пиццы. Минги набрал в стакан воды из-под крана. вода шла с натужным свистом, она отдавала хлоркой и ржавчиной, но он пил ее жадно, огромными глотками. — оставь мне... — раздался хриплый голос из дверного проема. Хонджун стоял, прислонившись к косяку. на нем не было ничего, кроме черных боксеров. он не просто стоял — он словно искал опору, едва заметно ведя ладонью по стене, пока его пальцы не наткнулись на плечо Минги. — сам налей, — буркнул Сон, пытаясь отстраниться, но Ким лишь плотнее прижался пальцами к его предплечью, словно проверяя, настоящий ли он. вчерашний поцелуй стоял между ними невидимой, физически ощутимой преградой. Минги всё еще чувствовал фантомное давление чужих рук на своих плечах. его охватывало глухое раздражение, он злился на то, что позволил этому произойти. — злой какой, — Хон сделал пару нетвердых шагов к раковине. его движения были дергаными. он бесцеремонно выхватил стакан из рук Ги, намеренно скользнув своими холодными пальцами по его ладони. — че, маэстро, совесть грызет? или просто башка трещит так? — заткнись, Хонджун. просто заткнись, если не хочешь, чтобы я тебя в эту раковину головой засунул. — ой-ой, какие мы грозные, — Хон усмехнулся, но улыбка вышла кривой. он не отходил, оставаясь в опасной близости, так что Минги чувствовал жар его тела. — мы вчера просто немного... обменялись энергией. никто не умер. ты так напряжен, будто я у тебя почку украл, а не пару минут времени. — ты выглядишь так, будто уже сдох и забыл упасть, — Минги наконец посмотрел на него в упор. — у тебя зрачки в разные стороны смотрят. ты хоть помнишь, как мы до дома дошли? Ким вместо ответа сделал шаг вперед, почти касаясь грудью локтя Сона. его потребность в тактильности была болезненной, неосознанной: он постоянно искал физический контакт, словно без него он мог просто испариться. — это от избытка чувств к тебе... помню, что ты тащил меня как мешок с углем, — Хонджун отхлебнул воды, не сводя глаз с парня. — пиздец, у тебя вода — чистый яд. — Хон, надень штаны. и отойди от меня. — а то что? — Хонджун вызывающе выгнулся, его пальцы на мгновение коснулись края майки Минги, прежде чем тот перехватил его руку. — тебе неприятно? или слишком приятно, и это пугает твое маленькое консервативное сердце? Сон сжал его запястье, чувствуя, как легко может его сломать. Ким лишь прикрыл глаза, почти блаженно принимая эту грубую хватку. — иди в комнату. я сейчас сделаю кофе, если найду его в этом бардаке. — найди, — прошептал Хон, не открывая глаз. *** весь день прошел под знаком тягучего, вязкого бездействия. Минги пытался заняться хоть чем-то осмысленным, чтобы перебить гул в голове, но квартира словно поглощала любые усилия. он достал из чехла свой бас — тяжелый инструмент из темного дерева. Хонджун не одевался. он продолжал бродить по комнате почти обнаженным, и его бледная кожа в полумраке квартиры казалась люминесцентной. его потребность быть рядом стала почти агрессивной. когда Минги сел на кресло, чтобы протереть деку гитары фланелью, он опустился на пол прямо между его ног, привалился лопатками к коленям, бесцеремонно используя его как опору. — Хон, свали, — глухо бросил Сон, продолжая методично тереть лак. ткань цеплялась за звукосниматели. — тебе жалко, что ли? — Хонджун запрокинул голову, глядя на Минги снизу вверх. его затылок давил на бедро парня. — и хватит тереть эту деревяшку, Ги, — бросил Ким, сидя на полу и перебирая кассеты. — а чем мне еще заниматься? смотреть, как ты тут по углам шуршишь? Хонджун не ответил, а лишь лениво вытянул руку и провел ладонью по щиколотке, поднимаясь выше, к краю штанов. его пальцы были беспокойными, они постоянно что-то трогали: пуговицы, складки ткани, кожу. — глянь, что нашел, — Хон вытянул из кипы хлама на полу старую кассету без подписи. — может, там твои детские стишки? — положи на место. это мусор. — в этой квартире всё — мусор, Ги. и мы с тобой тоже, — Хонджун придвинулся еще ближе, так что теперь его плечо терлось о голень Минги. — давай послушаем? ну же! — иди к себе, Хонджун. дай мне посидеть в тишине. — тишина тебя сожрет. ты в ней тонешь, — он внезапно выпрямился, развернувшись. положил подбородок на колено Сона, обхватив его ногу руками. — ты вчера в клубе был другим. там ты не боялся. там ты меня... — он осекся, хищно улыбнувшись, — ...почти убил. мне понравилось. Минги сбросил его руки и встал, направляясь к рабочему столу. ему нужно было пространство, воздух, которого в этой комнате катастрофически не хватало. он включил компьютер. аудиодорожки вчерашнего демо на мониторе напоминали разрезы на коже. он нажал «Play». низкочастотный гул заполнил пространство. Хонджун мгновенно оказался за спиной. он не просто стоял рядом — он навалился всей грудью на спину Минги, обхватив его за шею. его пальцы, тонкие и уже ледяные, начали медленно массировать загривок парня, забираясь под воротник футболки. — слишком много низа, — прошептал Ким прямо в ухо, обжигая кожу дыханием. — убери руки. я не могу работать. — ты не работаешь. ты прячешься, — Хонджун не отстранился, наоборот, он сильнее сжал плечи Минги, вжимаясь в него всем телом. — тебе страшно, что если ты сделаешь по-другому, то стены рухнут. и я рухну. вместе с тобой. Ким провел кончиком носа по шее Сона, выдыхая его запах. тактильный голод был неутолим; он словно пытался прорасти сквозь одежду Ги, почувствовать тепло его мышц, украсть хоть немного его монументальной устойчивости. — ты как батарейка, — пробормотал Хон. — огромная, гудящая батарейка. а я сел. в ноль сел. дай мне немного... — Хон, блять! — Минги резко развернулся вместе с креслом, отпихивая его. тот лишь тихо рассмеялся, отступая на шаг, но его взгляд был лихорадочным. — а что? — Хонджун поправил боксеры на бедрах, его пальцы задержались на собственной коже, поглаживая ее. — снова прижмешь к стенке? снова покажешь, какой ты сильный? давай. я жду. *** к пяти вечера дождь усилился, превратив мир за окном в размытое серое пятно. они сидели на кухне, поедая сухие крекеры. Минги смотрел, как Хонджун методично разламывает печенье на крохотные кусочки. — ты завтра пойдешь на прослушивание? — спросил Ким. — письма от менеджера еще нет. если не придет до вечера — значит, всё. — значит, поедем в Сеул автостопом, — Хонджун слабо усмехнулся. — будешь играть в переходах, а я буду собирать мелочь и кусать прохожих за лодыжки. — он потянулся через стол и накрыл ладонью руку Минги. его пальцы были сухими и пугающе горячими. он начал медленно поглаживать большим пальцем костяшки Сона, словно пытаясь впитать его спокойствие. — А ведь если ты уедешь... ты ведь меня здесь оставишь? выставишь за дверь и забудешь? Минги не отдернул руку. контраст между их ладонями был почти болезненным. — ты не симптом, Хон, — тихо сказал музыкант. — ты больше похож на хроническую болезнь, а их возят с собой в багаже. Ким улыбнулся, но в глазах его отразилась непривычная тревога и тоска. он резко встал, не отпуская руки Ги до самого последнего момента, но избегая прямого взгляда. — пойду в ванную. чет меня знобит. он ушел, и через минуту послышался звук воды. Минги остался сидеть в темноте. *** в ванной было холодно и пахло сыростью. Хонджун сел на край старой чугунной ванны, чувствуя, как холод пробирается под кожу. его трясло — не от холода, а от того, что внутри него медленно разжималась какая-то пружина. он засунул руку в карман своей куртки, которую прихватил по пути, и нащупал блистер. там оставалось три таблетки — те самые 'колеса', которые он берег на крайний случай. его мозг, привыкший к постоянной стимуляции и искажению, сейчас требовал этого. он не хотел больше чувствовать эту липкую тишину кухни. он не хотел думать о том, что Минги может уйти. 'если я приму их, всё станет проще. мир снова станет ярким, а Минги — просто звуковой волной', — думал Хонджун, выдавливая таблетки на ладонь. его трясло так сильно, что одна таблетка упала в слив. он выругался и быстро, не запивая, проглотил оставшиеся две. он сидел на полу, слушая, как капает вода. ему казалось, что это время утекает из него. Ким закрыл глаза и прижался лбом к холодному кафелю. в какой-то момент реальность начала плыть. стены ванной стали мягкими, как резина. Ким почувствовал, что его тело теряет вес. но вместе с привычным кайфом пришла тьма — густая, удушливая. сердце внезапно сбилось с ритма, нанеся мощный удар изнутри, а потом замерло. воздух в легких превратился в твердый ком. 'опа... кажется, многовато', — мелькнула последняя ясная мысль. когда Хонджун вышел из ванной спустя полчаса, он уже не принадлежал себе. он шел по коридору, тяжело опираясь на стены, оставляя на обоях влажные следы от ладоней. его лицо приобрело землистый оттенок, волосы прилипли к лицу, а губы стали пугающе синими. он вошел в гостиную и буквально рухнул на диван напротив Минги. его голова безвольно откинулась назад, челюсть слегка отвисла. — Ги... — позвал он. это был даже не голос, а предсмертный хрип, звук воздуха, выходящего из пробитой шины. Минги, до этого тупо смотревший в монитор, мгновенно вскочил. одно движение — и он уже стоял над парнем. — Хон! ты что, блять, опять сожрал?! — Сон схватил его за плечи, и Ким почувствовал, как его кости едва не хрустнули под этими ладонями. он пытался сфокусировать взгляд. перед глазами всё плыло, лицо Минги распадалось на тысячи пикселей, но одно он видел отчетливо — страх. настоящий, животный страх в глазах напротив. в этот момент, балансируя на самом краю бездны, где сознание уже готово было окончательно погаснуть, Хонджун вдруг осознал то, чего боялся больше всего. все это время он играл с Минги, как кот с мышью. он хотел сломать его, исказить, сделать 'своим'. он думал, что Сон Минги — это просто интересный проект, способ не сдохнуть со скуки. но сейчас, когда его собственная жизнь висела на волоске, он понял: этот человек — его единственный якорь. Минги был единственным живым, настоящим существом в его выжженном мире. если он сейчас умрет, он умрет один. его прошила вспышка почти болезненной, патологической нежности к этому неуклюжему музыканту. это не было любовью, которую описывают в книгах. это было чувство сопричастности двух поломанных механизмов, которые могут работать только в сцепке. он понял, что не хочет 'ломать' Ги. он хочет прорасти в него, стать его частью, чтобы никогда больше не возвращаться в эту холодную темноту ванной. — те... в куртке... — прошелестел Хонджун. его пальцы судорожно, ломая ногти, вцепились в майку на груди Минги. — по... ожалуйста. держи... держи меня, слышишь? его глаза закрылись, и он обмяк в руках Минги.