Наследница Чёрной Зари

Первый настоящий день в Хогвартсе начался не с солнечного луча, а с серебристого света тумана, застилавшего озеро. Я проснулась от непривычной тишины — мягкой, нарушаемой лишь далеким плеском воды и сонным дыханием других девочек. Я в Хогвартсе. Я — Астория Гринграсс. Это мой первый учебный день. Лия уже не спала. Она сидела на своей койке, изучая расписание. — Доброе утро. Первое — Трансфигурация с Дервеллом. Потом Зельеварение. — Доброе, — ответила я, спуская ноги на прохладный каменный пол. Я надела мантию, заплела волосы в тугую косу. В зеркале — бледное лицо, темные глаза, в которых ничего не читалось. Маска была на месте. Дорога в Большой зал оказалась испытанием. Лестницы двигались, портреты перешептывались. Я шла рядом с Лией, молча запоминая повороты. Большой зал утром был залит солнечным светом, полон гула голосов и звона посуды. Мы сели за стол Когтеврана. Я выбрала место, чтобы видеть вход. Ела мало, наблюдала. И видела их. Стол Слизерина был в полутьме у стены. В центре сидел он. Том Реддл. Безупречный, спокойный. Он что-то тихо говорил, и окружающие его старшекурсники — я узнала Малфоя и угрюмое лицо Родольфуса Лестрейджа — слушали с почтительным вниманием. Мой... отец, бабушка расказвала о нем и матери, какие они величественные, а сейчас — он всего лишь суровый, замкнутый подросток. Его взгляд скользнул по нашему столу, остановился на мне на мгновение. Беглая оценка. Но в кармане моей мантии, где лежал футляр с палочкой, я почувствовала слабую вибрацию. Тихий зов. Я заставила себя опустить глаза. Он еще не знает. Но палочки знают. Аудитория трансфигурации была просторной. Профессор Дервелл говорил о воле волшебника. — Вы должны видеть предмет измененным с такой же ясностью, с какой видите его сейчас. Практика подтвердила мои опасения. Надо было превратить пуговицу в стеклянную бусину. Лия справилась. Моя пуговица нагрелась и покрылась трещинами. — Ваша воля слишком жесткая. Расслабьтесь, — мягко сказал Дервелл. Расслабиться. Самое опасное. Я кивнула, сжав палочку. На сей раз пуговица стала наполовину стеклянной, наполовину обгорелой. Неудача. Лия бросила на меня задумчивый взгляд. Её молчаливое понимание было почти хуже расспросов. Следующей была История магии. Класс находился в прохладном, слабо освещенном зале. Призрак профессор Бинс, не замечая нас, начал монотонно бубнить о законодательстве Совета Волшебников XVIII века. Его голос, ровный и бесцветный, сливался с гулом дождя за высокими витражными окнами. Лия старательно конспектировала. Я сидела прямо, стараясь сохранить вид внимания, но усталость от первого дня, нервное напряжение и этот убаюкивающий гул делали свое дело. Веки становились тяжелыми. Я боролась, но теплый, спертый воздух класса и мерный стук капель по стеклу победили. Голова медленно склонилась, опершись на руку. Слова Бинса превратились в далекое, невнятное бормотание... И я провалилась в сон. Но это был не отдых. Это была бездна. Холодный камень под коленями. Сквозь тонкую ткань мантии впивается ледяная сырость. Я не могу пошевелиться, не могу поднять голову. Передо мной — тьма, сгустившаяся в человеческую форму, но лишенная всяких человеческих черт. От нее исходит мороз, выжигающий воздух. Это — абсолют. Это — конец. Тёмный Лорд. В его бледной, длиннопалой руке — палочка. И от неё исходит знакомая, ужасающая мощь, которая заставляет содрогаться мою собственную палочку, спрятанную в складках одежды. Она не просто дрожит — она стонет внутри меня, отзываясь на родственную силу, но родственность эта — болезненная, разрывающая. Это признание. Признание того, что мы вырезаны из одного мифа, одного огня, но для разных сторон вечной войны. И я знаю — он видит меня. Видит не лицо, а суть. Связь. Угрозу... Я дернулась и проснулась с резким, хриплым вздохом. Сердце колотилось бешено. Лоб покрылся холодным потом. Я огляделась дикими глазами. Бинс все так же монотонно говорил. Никто не заметил. Кроме Лии. Она смотрела на меня с безмолвным вопросом. Я кивнула, давая понять, что все в порядке, и опустила взгляд на свой пергамент для конспектов. И замерла. Пока я спала, моя рука писала. Аккуратно, каллиграфическим, незнакомым мне почерком, на чистой части листа были выведены строки: «Два пера, рождённые в одном огне, Встречаются в тумане двух времён. Не выбор, но наследие. В крови отзвук, в самой ко́сти звон. Душа с душою говорит на языке забытых стонов. Одна палитра — кровь и пепел, тлен, Другая — ясень, сквозь который светит тьма. Взойдёт ли из слияния союз, иль пропасть, где нет стен — Решит игра, где ты — и фигура, и сама судьба.» Ужас, леденящий и тихий, пополз по спине. Это было не сонное бормотание. Это было пророчество. Обо мне. О нём. О нашей связи. И оно пришло через сон, через видение, которое было слишком реальным. Я быстрым, резким движением оторвала исписанный кусок пергамента, сложила его в крошечный квадратик и сунула в самый потайной карман мантии. Руки дрожали. — Астория? — тихо позвала Лия. — Что это было? — Ничего. Дурной сон, — пробормотала я, не глядя на нее. — Просто... дурной сон. Она не стала настаивать, но ее взгляд, прикованный к тому месту, где лежал теперь чистый лист, стал еще более проницательным. Она что-то поняла. Увидела, как я прятала листок. И этот безмолвный вопрос повис между нами тяжелее любых слов. Подвалы Зельеварения были холодными и сырыми. Профессор Слизнорт требовал абсолютной точности. Мы с Лией варили «Зелье от простуды». Здесь мой контроль служил мне хорошо. Мои движения были выверены, зелье приобретало правильный голубой оттенок. Слизнорт одобрительно хмыкнул, проходя мимо. И тут дверь скрипнула. Вошел Том Реддл в сопровождении Родольфуса Лестрейджа. Они подошли к Слизнорту. Мой отец стоял сзади, угрюмый и бесстрастный. Моя палочка отозвалась. Не вибрацией, а глухим стуком в груди, будто ударило большое сердце. Я инстинктивно схватилась за футляр. И увидела, как Родольфус слегка вздрогнул. Он медленно повернул голову. Его тяжелый, подозрительный взгляд упал на меня. В его глазах не было узнавания, но было смутное беспокойство, раздражение. Будто его кровь, его магия отозвалась на что-то близкое, но чуждое. Он смотрел на меня несколько секунд. Реддл, заметив это, прервал разговор и тоже посмотрел на меня. Его взгляд был острым, аналитическим. Он видел феномен. Интерес. Он что-то тихо сказал Родольфусу. Тот нахмурился, еще раз бросил на меня непонятный взгляд — смесь презрения и беспокойства — и кивнул. Они вышли. Семя было посажено вдвойне. Реддл заметил аномалию. Родольфус что-то почувствовал. После ужина я не пошла в общую гостиную. Под предлогом головной боли я поднялась в спальню, дождалась, когда Лия уйдет в библиотеку, и только тогда вынула спрятанный листок с пророчеством и украдкой взятую днем из библиотеки книгу: «Спонтанная мантика: вещие сны и непроизвольные пророчества». Дрожащими руками я развернула пергамент и положила рядом с книгой. Слова не изменились. Они были четкими, неопровержимыми. Я погрузилась в чтение. Книга говорила о редком даре, который может пробудиться в моменты сильного стресса, глубоких эмоциональных потрясений или... при столкновении с могущественными артефактами. Артефактами. Маховик времени. Он изменил не только мое местоположение, но и что-то во мне самом. Открыл дверь, которую лучше было держать на замке. Я читала до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами. Объяснения были туманными, но одно стало ясно: это не случайность. Это дар. Или проклятие. И оно связано с ним. С Реддлом. Пророчество прямо говорило об этом. Когда в комнату вернулась Лия, я уже лежала в постели, притворяясь спящей. Книга и пергамент были надежно спрятаны под матрасом. Я слышала, как она осторожно двигается, готовится ко сну. Её дыхание стало ровным. Я лежала без сна, глядя на звезды в круглом окне. Два пера, рожденные в одном огне... Он там, в подземельях Слизерина. Возможно, уже отдает приказ своим приспешникам — Малфою, Эйвери, Родольфусу — узнать обо мне больше. А я здесь, в башне, с пророчеством, которое сожгло дыру в моей реальности, и с книгой, которая не давала ответов, только больше вопросов. Первый учебный день закончился. Он принес не только уроки, но и кошмар, пророчество и пристальное внимание самых опасных людей в школе. Я сжала в руке под одеялом ясеневую палочку. Она была теплой, твердой, верной. Моим единственным союзником в этой игре, где я, как сказало пророчество, была и фигурой, и самой судьбой. Завтра нужно было быть еще осторожнее. И еще умнее. Игра только начиналась, а ставки уже были непомерно высоки.