Наследница Чёрной Зари

Утро в поместье Гринграсс было тихим и ясным. После месяцев напряжения в Хогвартсе, слежки, психологических атак и постоянной необходимости держать оборону, эта безмятежность казалась Астории драгоценным даром. Она позволила себе просто быть — гулять по заиндевевшему саду, вдыхая колючий зимний воздух, и читать у камина не магические фолианты, а обычные романы, привезённые приёмной матерью из Лондона. Она твёрдо решила: день или два — только отдых. Потом, с новыми силами, можно будет вернуться к поискам информации о семье Реддлов в семейной библиотеке. Если повезёт найти что-то существенное, то оставшуюся неделю каникул можно будет посвятить простым радостям. Тем временем её извечный противник, второй староста школы, свои каникулы проводил в поместье Блэков. Официально — в гостях у своего верного приспешника, Родольфуса Лестрейнджа. Неофициально — это был идеальный наблюдательный пункт. Пока его свита — Малфой, Эйвери и Розье — рыскала в поисках следов его магловских родственников и любых зацепок о прошлом Астории, сам Том сосредоточился на более тонкой работе. Он изучал семью Лестрейнджей изнутри, наблюдал за их динамикой, впитывал знания их библиотеки. И был ещё один, личный интерес — тётя Родольфуса, Кассиопея Блэк. Её считали сумасшедшей, её речи были полны аллегорий и бреда, но в её безумии иногда проскальзывали острые, как бритва, истины. Том надеялся выудить из неё что-то о Гринграссах, а точнее — об их таинственной приёмной дочери. До Нового года оставались считанные дни, и поместье Блэков, как и полагается одной из Священных Двадцати Восьми семей, готовило традиционный праздничный бал. Гринграссов, разумеется, пригласили. Том ждал этого события с холодным, хищным нетерпением. Ближе к вечеру совиная почта доставила в поместье Гринграсс тяжёлый конверт из тёмно-зелёного пергамента с серебряной печатью в виде звезды. Приглашение от Блэков. Весь дом оживился. Мистер и миссис Гринграсс, сидя в гостиной, с энтузиазмом обсуждали предстоящие покупки: миссис Гринграсс мечтала о новом платье из бархата цвета ночи, а мистер ломал голову над достойным подарком для почтенного семейства — возможно, редкой анимагической картой звёздного неба. Астория, поддаваясь всеобщему настроению, с девичьим оживлением (отчасти искренним, отчасти наигранным, чтобы не волновать родителей) обсуждала с приёмной матерью фасоны платьев. «Может быть, что-то с серебряной вышивкой, как иней?» — предлагала она, и миссис Гринграсс одобрительно кивала. В эти моменты она могла почти забыть, кто скрывается за маской блестящего ученика Тома Реддла, и что бал — это не просто праздник, а потенциальное поле битвы. Она ещё не знала, что в гостях у Блэков её будет поджидать не просто соперник, а настоящий хищник, для которого этот вальс станет лишь очередным шагом в охоте. Но вечером, когда тишина опустилась на поместье, покой был нарушен. Видение настигло её в постели, на грани сна. Не слова на пергаменте, а живые, пульсирующие образы: вращающиеся пары в бальном зале, искрящиеся люстры, звуки оркестра, заглушаемые мощным, безличным голосом, который звучал у неё в самой голове. «В танце — слияние. В принуждённом шаге — пленение души. Он ведёт, ты следуешь. Кровь вопиет, но ритм заглушит...» Картинки мелькали, сливались: её собственная рука в чьей-то холодной ладони, тяжёлый взгляд тёмных глаз, ощущение ловушки, замаскированной под красоту. Астория вздрогнула и села на кровати, сердце колотилось о рёбра. Спокойствие дня разбилось вдребезги. Она зажгла свету у изголовья дрожащей рукой и тут же, не раздумывая, схватила перо и чернила. «Дорогая Лия, — писала она быстрым, нервным почерком, так непохожим на её обычную каллиграфию. — Видение вернулось. Не писание, а картинки и голос. Бал, танец... Он говорит о слиянии душ через танец, о пленении. Это предупреждение. Я еду на этот бал, зная, что это ловушка. Мне нужны твои глаза и твой холодный ум. Что, если мы всё поняли неправильно? Что, если связь — не просто метафора?» Отправив письмо с ночной совой, она пыталась снова заснуть, но сон бежал от неё. Обрывки вальса и леденящий голос звучали в тишине. Только под утро, когда за окном посветлело, а физическая усталость перевесила душевное смятение, Астория провалилась в короткий, тревожный сон, где кружилась в бесконечном танце с тенью, у которой были глаза Тома Реддла.