Трагедия в пяти актах

Дни проходили медленно, каждый новый так чертовски похож на предыдущий. Они посерели, потеряли все краски и пропахли отчаянием. Многие в тот злосчастный день потеряли часть своей души, и Анна не была исключением. Экспресс доставил их до точки временного размещения беженцев, а оттуда, словно в скотовозах, их отправили ещё дальше, в самый дальний уголок, куда война ещё не добралась. Но тучи становились всё гуще, а клочков земли, освещаемой солнцем всё меньше… Людям, потерявшим всё приходилось начинать заново, с нуля. И это не только про поиск жилья, работы и друзей. Им всем предстояло научиться заново дышать, ощущая горький привкус утраты и разлуки. Блёклые, едва различающиеся между собой будни были Анне отвратительны. Она в старой, поношенной, чужой одежде, которую передали беженцам неравнодушные волонтёры, пыталась как-то помогать остальным. Она устроилась на кухню, не зная, что ещё можно сделать в такой момент. Старая, потёртая косынка с которой торчали нитки и не отстирывались пятна, покрывала её голову, пока её красные руки чистили картошку. Работа не была сложной, но рутина добивала сильнее. Мелкие порезы и царапины, оставленные по неосторожности заживали очень долго из-за отсутствия должного лечения. Анна не стала их обрабатывать, она в целом плюнула на себя. Исхудала, побледнела, блеск в глазах потух, а мешки под ними стали ярче. Она стала походить на живого призрака, который каждый день ходит как по часам выполнять одну единственную миссию. Но это помогало не сойти с ума. Работа, которая отвлекала от реалий, продолжала держать её на плаву, как после кораблекрушения. Дрейфующая душа в море, цепляющаяся за жизнь. Они все там на кухне в принципе старались всячески отвлекаться от новостей, которые были угрюмее предыдущих. Девушки старались держаться друг за друга, подбадривать, даже когда все прекрасно понимали, что ничего хорошего ждать не стоить. У троих, включая Анну, мужчины отправились на фронт и весточки от них не было уже больше двух месяцев. «Наверное, почтальон никак не дойдёт, письма собирают, ленивые негодяи!» - эту фразу постоянно повторяла самая жизнерадостная из них. Низенькая, взрослая женщина, которая покинула свой дом даже не прихватив документы. Она опекала других девушек, которые не могли даже шевелить губами от горя, которое накрыло их девятым валом. Её заразный смех и чувство юмора были как свет в этом тёмном, кромешном ужасе. Хотя, конечно, за тонкими стенами были слышны её ночные рыдания из-за неведения. - Так, девочки! Что, ещё один рабочий день? Потрудимся на славу, пока наши парни там перемалывают врага на фарш? – главная кухарка хлопнула в ладоши, объявляя о начале рабочего дня. - Тоже полезное дело делаем, - подметила другая, раскатывая тесто. - Я, кстати, слышала, что сегодня к нам привезут раненых, а с ними и почта прямиком с нескольких фронтов, девочки. Возможно будут новости! Анна лишь слабо улыбалась, пытаясь хоть как-то подбодрить саму себя. От Осаму также не было вестей около двух с половиной месяца, он будто исчез. О нём не было никакой информации, совершенно. И каждую ночь она возвращалась обратно на тот перрон и поступала иначе. Не давала себе уехать, хваталась за всё, что попадало под руку, чаще говорила «люблю».  Её мир остановился там, на вокзале, когда последний поцелуй долго горел на её губах. Сердце продолжало болеть, но поднывало оно в основном под вечер, когда никто не мог видеть её слёзы, лишь слушать тихие, прерывистые рыдания в подушку. Днём же она договорилась сама с собой, что будет пытаться жить эту жизнь. Потому что Осаму бы хотел этого, наверное… Кухня кипела и бурлила, девушки постарались на славу, заряжённые новостью о том, что может, наконец-то прийти весточка. Волнительно, конечно, потому что пусть каждая и надеялась на хорошие новости, но очень часто почтальоны приносили простые похоронки, и от этого как-то привкус ожидания изрядно помрачнел. Уже вечером, когда смена закончилась, Анна пошла к себе отдыхать. Новостей для неё не было. В очередной раз. Она лишь встретилась взглядом с тем мальчишкой, и он просто печально покачал головой. Вымучено улыбнувшись ей пришлось покинуть столовую, в которой проходило легкое гуляние. Не могла она улыбаться, когда на душе вновь кошки скребли, а сердце будто проткнули иглами и бросили гнить. Она уселась на простенькую, деревянную кровать. Её соседка по комнате веселилась со своим мужем. Ей изрядно повезло, что он оказался ранен и его привезли аж сюда к ним. Отчасти Анна была рада за неё, а с другой стороны её терзала зависть вперемешку с болью, заставляя задаваться вопросом «почему?», но не могла дать себе ответ. Устроившись в углу, поджав колени под себя и уткнувшись в них носом, она выдохнула. Плечи задрожали, губы сжались в тонкую полоску. Дышать оказалось сложно. Вдох болью отзывался болью в груди. Не хотелось признавать, но мозг уже медленно готовился к тому, что человека, которого она знала, которого оставила там, на перроне, уже больше нет. Возможно он погиб где-то в полях и гниёт в земле, без достойного надгробия. От собственного бессилия хотелось выть, хотелось кричать на весь мир с надеждой что этот крик остановит войну. Но ни слёзы матерей, ни детей, ни жён и девушек не могли остановить то, что завел алчный, безумный диктатор. Внезапный стук в дверь отвлёк её от уединения. Анна подняла заплаканные глаза и утихла, быстро вытерев слёзы рукавом. - Мисс Рейлинг, вы здесь? – послышался чей-то незнакомый, мужской голос. - Да, минутку, - она вскочила с кровати, нехотя открыла дверь и выглянула в щель. За ней стоял мужчина в форме – солдат, никак офицер. - Вам просили передать письмо. Лично в руки. Простите, что не смог сделать этого раньше, не нашёл вас в столовой, - он протянул слегка мятый конверт и Анна, не медля и секунды вырвала его, как голодное животное кусок мяса. Бегло осмотрев конверт, она не увидела ни отправителя, ни получателя. Пальцы задрожали, слёзы начали подступать ещё до того, как она раскрыла письмо. – Это от… - Осаму, - не дала она ему договорить. В этот момент с её плеч будто рухнула каменная гора, покатилась вниз и дала возможность дышать. Бросив небрежно «спасибо», она машинально заперла дверь и подбежала к столу, чтобы чем-то вскрыть конверт. Но рядом не оказалось ничего острого, поэтому в ход пошли зубы. Наконец, достав пергамент, взгляд заметил такой до боли знакомый почерк: «Анна, привет! Надеюсь, ты хорошо поживаешь, много кушаешь, и не переживаешь по пустякам. Со мной пока всё в порядке, я смог при помощи своего светлого ума и харизмы пробиться повыше. Мы, конечно, недалеко от линии фронта, но я не на передовой. Прости, что не писал раньше. Я не мог найти ни свободной минуты, ни лист бумаги. Звонки после того, как подорвали все вышки стали вообще недоступны. Нам многое приходится делать, но линию обороны мы держим. Не волнуйся, я сделаю всё возможное, чтобы тебе не пришлось снова садиться в поезд и ехать в неизвестность. Я бы хотел сказать больше, но место на бумаге кончается, поэтому просто скажу тебе: не грызи себя, попробуй жить счастливо, дышать полной грудью и не думать обо мне. Я не жалею, что тогда усадил на поезд. Если бы понадобилось, я бы сделал это снова. Единственное, о чём я жалею, так это о том, что недостаточно ценил те моменты, когда ты была рядом.

Осаму.»

Анна не смогла сдержать слёз, упала на пол буквально сразу же, как дочитала. Слёзы брызнули с глаз словно прорванная плотина, которую всё это время сдерживал самоконтроль. Она крепче сжимала пергамент, будто это единственное, что осталось от Дазая. Её переполняла радость от весточки, боль и грусть от того, что они сейчас так далеко друг от друга. И это была первая ночь, которую она провела одна, обнимая маленький клочок бумаги, ставший самым дорогим сокровищем в военное время…