то ли это, то ли не это

За всё время своей работы в розыске Женя выбил у себя на подкорке и на веки веков усвоил одну неприложную истину: подвергать критике и сомнению решения и слова Юрия Ивановича Брагина мог один только Шибанов. Остальным за это полагалась ни меньше, ни больше — высшая мера пресечения, осуществленная рукой самого Миши с особой, только ему свойственной, суровой лёгкостью. Достоверно всё же не было известно, в каком из законов этот тезис прописался, но Комаров ой-как не желал лезть в пучину «юридических» дебрей, поэтому всегда просто соглашался и с испепеляющим взглядом начальника старался не спорить. Следователь Брагин в целом увековечился у них в отделе, как упоминание Бога всуе — но из мишиных уст всегда будто бы оказывался к месту. Так естественно он Юрия Ивановича ко всему — даже к тому, что его и в помине не касалось — приплетал, словно тот всегда стоял рядом с ними и в каждом обсуждении был непосредственным участником. Женя и это уяснил как факт, сам-собой разумеющийся. Он вообще всё схватывал быстро — даже пули на лету — и привык думать, что в большинстве своих умозаключений редко ошибался. Особенно если все доказательства были неоспоримыми, особенно, когда все аргументы ходили прямо перед его носом и ничего не стеснялись. *** Эта майская пятница выдалась на редкость странной. Казалось, в неё одну разом стеклись все самые загадочные метаморфозы мира: и солнце с самого рассвета нещадно резало глаза, и женин ночной сон на этот раз был необычайно долгим и крепким… Они с Мишей, ещё в первой половине дня вернувшись с утреннего обхода адресов, так больше никуда и не выходили — пребывая в непривычной гармонии, сидели каждый на своём месте и плавились от приятного ветра из распахнутой настежь форточки. Подзагибались от такой скучной идиллии, но возмущаться не рвались — боялись ещё сглазить. Негласно удивлялись тому, насколько контрастным этот день казался на фоне всех предыдущих. Женя опасался, разморившись и расслабившись вусмерть, заснуть и пролежать так с подложенными под голову руками до затекшей спины, а то и вовсе — разбить лоб о деревянный стол. Но из полусонного-полутранса его вовремя вывела трель телефонного звонка и дребезжание, которое донеслось даже через проём между столами — телефон хоть и был мишин, но на безрыбье интереса вызывал не меньше чем свой собственный. Шибанов отлип от спинки стула, мимолетно пересекся с Женей взглядами и тут же потянулся за гаджетом, выпрямившись на месте. — Да, Юр? Комаров не сдержал забавного фырканья — едва ли что-то в мире могло посоревноваться в предсказуемости с этим вопросительным «да, юр?». Миша внимания на его неприкрытую реакцию обратил мало — ещё немного да поди забыл бы вовсе, что в кабинете не один. Выслушав что-то на другом конце провода, он отвел телефон от уха, чтобы мельком взглянуть на время в строке уведомлений. — А уже вот скоро и закончу… — обратно приложился виском к динамику он. — За тобой заехать? Ну кавалер! Женя хохотнул в кулак, замаскировав вырвавшийся звук под задушевный кашель, и проследил за тем, как Шибанов картинно закатил глаза, цыкнув. — Ладно-ладно, сам так сам, — безоружно поднял Миша свободную руку, без прочих распрей, видимо, повинуясь всему, что сказал Брагин по телефону. — Тебя ж никто не заставлял соглашаться, я просто предложил! Чтобы не засмеяться после такого в голос Комарову потребовались титанические усилия, но он удавил изнутри распирающий хохот, ограничившись простой улыбкой на губах. Шибанов за это время даже успел попрощаться, бросив на последок в трубку звучное «обнял». Стул откатился и застопорился об стену, шаркнув по обоям, когда Миша поднялся на ноги и упёрся руками в стол. Мыслительный процесс отпечатался на его лице так живописно, что Женя подсобрался и был готов выслушать начальника со всей серьёзностью. — Так, — он глухо стукнул по столу пальцем, ставя в своих рассуждениях однозначную точку, — мне сегодня надо отскочить пораньше. Ты же без меня справишься? Чай не мальчик уже… — Обижаете, товарищ подполковник, — покачал головой Женя с упреком. — Как будто в первый раз вы так… отскакиваете. К Юрию Ивановичу Миша всегда срывался с низкого старта, по первому зову, словно только подобного сутками и ждал. Поэтому для Жени «не удивляться» — уже вошло в привычку. Шибанов сдернул куртку с вешалки, натянув её себе на плечи перед тем, как немного запоздало ответить на женину самоуверенность: — Вот не надо мне тут, а. Я тебя знаю: сначала «как будто в первый раз», — попытался показательно спародировать голос Комарова он, — а потом ты либо окно открытым оставишь, либо дверь не закроешь, либо я не знаю, чего ещё можешь вычудить… Жене бы на такое недоверие возмутиться, да он позабавился только — к этому и весь день располагал и уличившийся момент. Но как бы весело ему ни было, оказалось, ничто не смогло предохранить его от полезжих на лоб глаз при виде того как Миша, стоя перед застекленным шкафом… прихорашивался? Комаров давно о существовании слова-то такого забыл, но вряд ли нашёл бы более подходящее, даже держа в руках многотомный словарь живого великорусского… Красивый — и ай-какой неглупый — полковнику Брагину достался опер — таких днем с огнем ни в одной конторе не сыщешь, будучи хоть важняком из СК, хоть сыщиком Шерлоком Холмсом… Такого жениха урвал, интересно, сам осознавал ли масштабы? Шибанов пригладил всклокоченные волосы, поправил посадку своей кожаной куртки… «Да красивый ты, красивый! Иди уже!» — хотелось прокричать Жене, только вот Миша и без его комментариев, кажется, преисполнился уверенности в собственной неотразимости. — Удачного вам свидания, что ли… — решил всё же пожелать Комаров то, что на языке крутилось очень долго, и неожиданно оказался сбит с толку бурностью мишиной реакции: — Чего? Его лицо непонимающе вытянулось — с таким затаенным скопищем преимущественно отрицательных чувств, что Жене вмиг стало очень неловко. Миша пялился так, будто тот только что проклял весь его род до десятого колена — не скромнее. — Ты это, не шути так больше, — со строгостью в голосе предупредил он, пригрозив пальцем, но скоро вспомнил о времени и даже как-то расслабился, бросив напоследок: — Всё бывай, я отчалил! И скрылся за дверью, оставив Комарова в полнейшем недопонимании.