Cum adrenaline

      Первый же день ноября встретил студентов лучшей школы волшебства минусовой температурой и уж слишком ранним для Англии первым снегом. Драко была уверена, что когда она засыпала, шёл дождь. И выйдя на поле для квиддича, впервые не как игрок, а сторонний наблюдатель и мишень для агрессии Флинта.       Лёд под ногами на тренировочном поле был скользким и безжалостным. Драко, закутанная в подбитую норкой шубу, наблюдала, как команда Гриффиндора пытается провести хоть какую-то слаженную атаку. Это было жалко. Рон, сидевший на трибунах с учебником, (нужно занести этот день в календарь. Оказывается этот придурок умеет читать!) пропускал одну странницу за другой, но комментировал каждый вдох игроков.       Но её глаза, вопреки всему, искали только одного человека. Гарри носился на своей метле так, как будто это был последний полёт перед концом. Как будто пытался улететь не только от бладжеров, но и от всего мира.       От взглядов, от шёпота, от судьбы. Он летал красиво, с врожденной уверенностью, которая всегда бесила Драко до глубины души. Сегодня это бесило её ещё больше. Она научилась бегать позже, чем летать на метле. Она была уверена в своих палетах больше, чем в шаге. Это результат её многолетних полетов с отцом. Он не отлетал от неё далеко, но всегда держался на расстоянии. Люциус никогда не был фанатом полётов, воспринимал это как важный навык, которым просто нужно обладать. Да и, кому нужны эти мётлы, когда можно просто аппарировать?       Внезапно тренировку прервал резкий, громкий свист Флинта. Слизеринцы, выходили на поле и сразу же взмывали вверх. Оливер даже не удосужился поприветствовать товарищей, да и выглядел уж слишком хмурым.       — Смотрим, кто пожаловал! — крикнул Флинт, его голос прокатился по ледяному ветру. — Чемпион без времени на тренировки! Или уже готовишься к первому испытанию, Поттер? Надеюсь, оно будет связано с полётом — может, тогда у тебя будет шанс закончить своё участие в Трунире в виде пятна на земле!       Слизеринцы заржали. Драко не присоединилась. Она просто стояла, наблюдая, как Гарри медленно опускается на землю. Его лицо было закрыто очками, но напряжение в его плечах, было видно за версту.       Он слез, откинул за уши лезущие в глаза лохматые, отросшие волосы. Лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Но в зелёных глазах, встретивших насмешливый взгляд Флинта, вспыхнул знакомый огонь. Неугасимый, глупый, гриффиндорский огонь.       — Заботься о своей команде, Флинт, — отрезал Гарри, и его голос был хриплым от холода и, возможно, от недосыпа. — Может, сменишь спорт на танцы? Балет, например. А, извини, более тактильный танец — танго, ты как раз любишь обнимать партнё… оу, извините, соперника!       Великолепно. Даже загнанный в угол, он не мог просто промолчать. Драко почувствовала, как уголок её губ самопроизвольно дёрнулся вверх, и тут же закусила щёку изнутри, чтобы подавить эту слабость.       Флинт налился кровью и сделал шаг вперёд, но тут вмешался Вуд, поставив себя между ними. Завязалась перепалка, обмен колкостями и угрозами. Драко использовала суматоху, чтобы незаметно сократить дистанцию. Она остановилась в паре шагов от Гарри, чуть сбоку, будто рассматривая узор на своей перчатке.       — Нервничаешь, Поттер? — произнесла она тихо, так, чтобы услышал только он. Её голос был максимально бесстрастным, но она чувствовала, что… выдала свои чувства с потрохами. — Или просто не выспался? Говорят, мысли о неминуемой гибели плохо влияют на сон.       Гарри вздрогнул и резко повернул голову к ней. Их взгляды встретились. Вблизи он выглядел ещё более измотанным. В его глазах, помимо усталости и злости, промелькнуло что-то ещё — узнавание, досада, и… вопрос.       — А ты чего пришла? — бросил он коротко. — Полюбоваться? Или дать полезный совет? Например, как сбежать с поля боя? или как сломать новенький Нимбус?       Старая обида, их вечная война, вспыхнула мгновенно. Драко ощутила знакомый, почти успокаивающий прилив злости. И это было… привычно. Гораздо лучше беспокойства.       — О, я уверена, в бегстве у тебя уже есть опыт, — парировала она, поднимая подбородок. — От дементоров, например. Или от ответственности за то, что бросил своё имя в кубок. Хотя, погоди… Ты же не вписывал, да? Кто-то сделал это за тебя. Интересно, кто так хочет твоей смерти? Даже не догадываюсь кто бы это мо быть...       Она наблюдала, как её слова попадают в цель. Он побледнел ещё больше, его пальцы снова судорожно сжались. Но он не отвёл глаз.       — Не твоё дело, Малфой.       — Всё, что происходит в этой школе, — дело моей семьи, — отчеканила она, делая ещё один маленький шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра. От него пахло холодным ветром. — И мне любопытно. Ты — ошибка в системе, выстроенной годами. И насколько же ты опасный сбой? Настолько ли ты опасен, чтобы тебя устранить? Или Дамблдор слишком переживает за любимого ученика и скорее обманет кубок, чем подвергнет тебя таким рискам?       Она ждала взрыва. Ожидала, что он накричит, нагрубит, полезет в драку. Это было бы просто. Понятно. По правилам их старой вражды. Но Гарри не закричал. Он просто смотрел на неё, и его усталый взгляд стал вдруг невыносимо проницательным.       — Ты что, беспокоишься обо мне, Малфой? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала не насмешка, а странная, утомлённая искренность. Драко почувствовала, как кровь приливает к её щекам. Предательский румянец. Она ненавидела себя в эту секунду.       — Не смей, — выдохнула она сквозь зубы, и в её шёпоте зазвучала настоящая, ледяная ярость. — Не смей даже думать об этом. Я беспокоюсь лишь о том, что твой нелепый труп испачкает репутацию Хогвартса! И я даже не знаю, что хуже! Твоя смерть или последнее место на турнире!       Он усмехнулся. Это была короткая, безрадостная усмешка.       — Не скучай, — сказал он. — Обещаю, зрелище будет. Если, конечно, не разобьюсь в лепёшку на первом же повороте. Хотя, такой исход, сокрее позабавит и тебя и твоего дорогого папочку.       Упоминание отца кольнуло её, как булавка. Её пальцы похолодели. Тема семьи для Драко — нечто сакральное и святое. Но только, если эта тема её семьи. Её семья — табу.       — Мой отец, — начала она, но голос внезапно подвёл её, став чуть выше обычного, — …имеет более важные заботы, чем следить за очередным жалким провалом.       — Рад это слышать, — Гарри бросил последний взгляд на своих сокурсников, которые уже выдвинули кандидата на роль ловца. — Значит, мне не о чем волноваться. Кроме драконов, троллей, гиппогрифов, огромных пауков, цербера, русалок и чего там ещё придумают. Всего доброго, Малфой. Насладись зрелищем. Будет не хуже, чем в Дурмстранге!       Он развернулся и пошёл прочь, к своей команде. Его спина была прямой, но Драко видела, как он слегка пошатнулся, сделав первый шаг — от усталости или от напряжения. И в этот момент её рука сама потянулась вперед, едва заметный, сдерживаемый импульс. Она чуть не попыталась подхватить его и… и что потом?!       Так! Дракоция Кассиопея Малфой! Соберись!       Она вцепилась в складки своей мантии, заставив руку опуститься. Ярость сменилась леденящей, всепроникающей пустотой. Он видел. Поттер заметил. Он видел её насквозь! Или, по крайней мере, заглянул достаточно глубоко, чтобы глядеть сквозь выстроенные ею стены.

«Ты что, беспокоишься обо мне, Малфой?»

      Чёрт возьми. Чёрт. Возьми.       Драко медленно перевела взгляд на него, потом на небо, где клубились быстрые серые облака. Тучи натсолько были ей разочарованы, что вот-вот небо разрозится кротким колким дождём. Отвратительная погода. То снег, то дождь. Потом снова туда, где маленькая, одинокая фигурка в алой форме слушала нравоучения Оливера.       — Нет, — сказала она громко и чётко, поворачиваясь к выходу с поля. Её голос снова звучал безупречно — холодно, высокомерно, надменно. Потом, уже значительно тише, чтобы никто не услышал, добавил: — я на сегодня уже получила свою порцию развлечений. Мне хватило.       Она ушла, не оглядываясь, чувствуя, как капли дождя застревают на её ресницах, словно слезы, которых она никогда не позволит себе пролить. Она не беспокоилась.       Но где-то в глубине, под слоями стыда и ярости, та самая упрямая искра тихо горела. Он обещал, что скучно не будет. И, чёрт побери, она ему верила. А значит, у неё ещё будет время. Время понять этот хаос внутри. И, возможно… найти способ как-то помочь.

***

      — Первый тур на смекалку, — сразу начал Крауч, не дожидаясь, пока опоздавшая на две минуты Флёр займёт своё место. — Двадцать четвертого ноября. С вами только палочка. И ещё вас освободят от экзаменов.       Гарри улыбнулся против воли. Учёба. Конечно, смерть смертью, но экзамены по расписанию! Но реальность быстро окатила его ушатом ледяной воды. Если он умрёт, то ему тоже не придётся сдавать никакие экзамены.       — Что именно мы должны будем сделать? — спросил Виктор Крам, его низкий голос гудел в каменных стенах.       — Это часть испытания на вашу смекалку, мистер Крам, — ответил чиновник, не моргнув глазом. — Вы узнаете, когда начнётся тур. Наша задача — ознакомить вас с правилами, а не с секретиками Дамблдора. Следующая встреча — за день до испытания. Для окончательного инструктажа.       Гарри больше не смеялся, лишь сухо кивал головой, когда Дамблдор рассказывал краткую историю турнира. Мысли юноши, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же. К ледяному полю. К её голосу, ядовитому, но таким странным образом лишённому обычной злобы. «Ты что, беспокоишься обо мне, Малфой?»       Он снова увидел её лицо в тот момент — бледное, с двумя яркими пятнами румянца на щеках, глаза, широко раскрытые не от злорадства, а от чего-то иного, что он не мог определить. И её руку, едва дрогнувшую, будто она хотела его остановить.       Бред. Малфой ненавидит меня. Она просто… любопытствовала. Или хотела уколоть. А я просто выдаю желаемое за действительное.       Но почему тогда этот момент врезался в память острее, чем все оскорбления Флинта или насмешки товарищей по факультету? Почему мысль о её возможной, самой крошечной доле беспокойства согревала изнутри сильнее, чем огонь в камине в нашей гостинной?       Для Гарри эта «моральная и физическая подготовка» приняла форму навязчивого, почти параноидального поиска информации. Он рылся в библиотеке, листая фолианты о древних турнирах, о магических существах, о смертельно опасных ловушках. Профессор Макгонагалл, сжалившись (или исполнив долг), провела с ним несколько сессий по отработке сложных защитных заклинаний. Её лицо было серьёзным, а глаза — полными непрошеной жалости, которую Гарри ненавидел. Грюм тоже предлагал свою помощь, но шатен отмахнулся от него, сославшись на «нежелание утруждать уважаемого преподавателя».       Однажды, после особенно изнурительной тренировки с заклинаниями ("На скорость реакции" - так окрестила их Макгонагалл), он остался в пустом классе. Руки дрожали от напряжения. Гари повертел в руках палочку, как будто бы впервые её увидел, и сильно её сжал. Он почувствовал в сердцевине горячий нрав птицы, которая много лет назад обронила перо, ставшее сердцем его палочки.       Гарри закрыл глаза, пытаясь представить, что его ждёт. И вместо дракона или гиппогрифа перед внутренним взором снова возникла она. Драко Малфой. Не насмехающаяся, не злая. Та, что смотрела на него в Великом зале с тем непроницаемым, анализирующим взглядом…       Ноги несли его прочь из класса. К слову, тут их класс всегда встречался со слизеринцами. И Драко сидела рядом, буквально на соседнем ряду. Пока Гарри бежал, он физически ощущал, как к нему липнул шепотки. Как всегда! Он, Гарри, в центре внимания! Не переживая за возможность круто упасть и убедится в количестве шагов, которые потребуются на восхождения по лестнице Хогвартса, Гарри несся по выше, иногда перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Неосязаемым призраком материализовывались призраки прошлого: Снейп, Лорд, оборотни, клювокрыл, цербер, дементор, Малфой.       Холодный воздух хлестнул по щекам широкой плетью. Он сам не заметил, как оказался на самой вершине Хогвартса. На башне. Сев на самый край и свесив ноги, юноша впервые почувствовал укол страха, а не только убивающий его нервы стыд. Один шаг и все — проблем не будет. Один шаг и не будет никакого турнира. Один шаг и… не будет ошибки. Больше ни одной ошибки.       Она права. Я ошибка. Кто-то хочет меня… исправить. Стереть, как ластиком. А она просто наблюдает. В конце концов, Теодор не уделяет невесте должное внимание… Но тогда почему в её голосе прозвучала… досада? Как будто она практически… огорчена.?       Юноша снова достал палочку и задумался, что было бы неплохо наколдовать Люмос. Внезапно его палочка в руке слабо дрогнула, и на кончике вспыхнула крошечная, тёплая искорка. Гарри открыл глаза, удивлённый. Палочка иногда реагировала на его сильные эмоции. На что она среагировала сейчас? На страх? Нет, страх был постоянным фоном его существования. На решимость? Её было мало. На образ бледного лица с платиновыми волосами и серыми глазами? Бля, совсем с ума сошёл с этим стрессом. Гермиона говорит, что нужно пить натрий. Или магний?       Он с силой тряхнул головой. Сосредоточься, Поттер. Тролли. Ловушки. Выживание. Малфой… Не думай о ней!!! Придурок! Но запрет лишь сильнее раскалял мысль. Он ловил себя на том, что сканирует толпу в Великом зале, выискивая среди моря зелёных галстуков один особенный. Тот, что был повязан на бледной, тонкой шее. Который впитал запах корицы и яблок, тот… который иногда хотелось затянуть так сильно, чтобы бледные губы стали совершенно синюшными.       Идти спать не хотелось. Вернее спать ОЧЕНЬ даже хотелось. Но входить в гостинную, ощущать на своих плечах взгляды други учеников, а особенно он боялся взгляда Рона, было равносильно убийству. Самоубийству. Он вчера выглядел так, как будто Гарри нанёс ему личное оскорбление. Но я ничего не делал! Зачем мне рисковать своей жизнью?! Я не хотел этого турнира! Я… я хотел хотя бы один спокойный год…       Он смотрел на дым, вырывающийся из дымоходов домов Хогсмида. Люди там жили своей жизнью. Сколько дымоходов — столько и семей. У каждого свои проблемы, своя история и переживания. Если он исчезнет, то никто не будет грустить, ну, возможно Чжоу Чанг поплачет над его могилой, чисто из-за скорби по так и не наступившей юности.       Когда умирают дети — это страшно. Они невинные и безгрешные, просто не успели сделать ничего плохого. Когда же умру я мир не перестанет вращаться, просто… просто придётся искать другого избранного для умертвления тёмного лорда, сели тот решит вернутся. Но чем я отличаюсь от детей? Где успел я нагрешить? Тетушка говорила, что я грешен по факту своего рождения, лишь потому, что мои родители были магами. Но Бог создал меня по своему образу и подобию. Если Бог хотел, чтобы я родился именно таким, то почему он сейчас меня ненавидит?

***

      — Почему ты так на него взъелся, — возмутилась Гермиона, когда зашла в знакомую комнату и не увидела дорогого друга. Рон сидел и читал учебник по зельям, но выносил из него ровно ноль информации. Возможно, как раз-таки потому, что внутри кипел ураган зависти, которую уже не получалось подавить. А ещё в комнате появился Дин. Дин жил с ними с первого курса, но на четвёртом он куда-то испарился и из всего сентября ночевал в комнате ровно три раза. Гермиона даже испугалась, когда на пустой кровати кто-то пошевелился.       — Я не взъедался. Просто мне обидно.       — На что ты обижаешь? На то, что не тебя пытаются убить, а Гарри?       — Он мне ничего не говорит! Он сам бросил имя в кубок! Он нашёл способ перескочить через черту Дамблдора и… не рассказал об этом мне!       — Рон, - сказала, как отрезала, но юноша не умеет чувствовать атмосферу. До исх пор.       — Я рассказываю ему всё, а он мне ничего! Он в комнате скоро появляться будет реже, чем Дин!       — Эй, я вообще-то могу сказать, куда пропадаю! — послушалось шуршание и сонный голос соседа из-под одеяла. — В комнате твоей сестры, Ронни!       — Что? — Рон оторвался от книги, на которую даже не смотрел, и уставился на кровать Дина, как будто только сейчас осознал его присутствие. Его мозг, перегруженный обидой, с трудом обработал информацию. — У… Джинни? Ты… что!?       — О Боже, — прошептала Гермиона, закрыв глаза на мгновение, как будто молясь о терпении. — Дин, это не самое подходящее время для признаний.       Из-под одеяла показалась взъерошенная голова Дина Томаса. Он выглядел одновременно смущённым и вызывающе дерзким.              — А что? Она взрослая, сама в плане решать с кем общаться. И она мне нравится. А я, кажется, ей. Так что да, я провожу время с твоей сестрой, Рон. И это, кстати, не твоё дело.       — Моя сестра — это моё дело! — взорвался Рон, вскакивая, и его рыжие волосы, казалось, встали дыбом от возмущения. В нём бурлила невысказанная ярость, и она нашла новый, удобный выход. — Ты с ней… ты с ней…       — Гуляем. Говорим. Может, даже целуемся. Ужас, да? — Дин повалился на подушку, явно не желая продолжать этот разговор. — Тебе-то какая разница? У тебя своих проблем хватает. Из-за твоего рёва Гарри даже в башне не ночует. Отбой через двадцать минут.       — Дин, пожалуйста, — сказала она твёрдо, но без агрессии. — Это действительно не лучший момент. Рон, сядь. Поговорим.       Рон не сел. Он замер посередине комнаты, дрожа от невыраженных эмоций. Дин, фыркнув, натянул одеяло на голову. Слишком демонстративно.       — Видишь? — голос Рона сорвался на шепот, полный горечи. Он снова повернулся к Гермионе, но сейчас в его глазах была уже не только злость на Гарри, а какая-то вселенская обида на весь мир. — Все вокруг… У всех есть свои тайны. Свои дела. Джинни ничего мне не говорит. Гарри… Гарри вообще… А я… я тут как пятая нога у дракона — бесполезен!       — Это не так, и ты это прекрасно знаешь, — Гермиона подошла к нему и схватила его за руку, заставляя встретиться взглядом. Её пальцы были тёплыми и цепкими. — Ты не злишься из-за Джинни и уж тем более не из-за Дина. Ты злишься на Гарри. Но не из-за Кубка.       — Я злюсь из-за того, что он мне не доверяет! — выкрикнул Рон, и наконец, главное прорвалось наружу. — Раньше мы всё делали вместе! Три года! Три года его пытались убить, и мы всегда были рядом! А теперь… теперь у него есть какой-то… великий секрет! Какая-то своя, отдельная от нас жизнь! Он пропадает, он молчит, он смотрит куда-то внутрь себя, а я… я даже не знаю, о чём он думает! Как будто мы ему больше не нужны! Он вырвал руку и снова начал метаться по комнате, но теперь его шаги были не такими яростными, а скорее потерянными.       — Он не бросил имя в Кубок, Рон, — тихо сказала Гермиона. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Она тоже чувствовала эту щель, эту трещину, возникшую между ними. Но её страх был за Гарри, а у Рона страх смешался с уязвлённой гордостью. — Ты же сам говорил, что он не такой идиот.       — А откуда ты знаешь? — огрызнулся Рон. — Он тебе всё рассказывает? Вы вдвоём теперь со своими умными книжками всё обсуждаете, а я, тупой Уизли, в стороне?       — Перестань! — в голосе Гермионы впервые зазвучали нотки настоящего гнева. — Ты не тупой, и ты не в стороне! Ты сам его оттолкнул! В тот же вечер, когда его имя вылетело, ты смотрел на него, как на предателя! Ты даже не спросил, как он! Ты сразу решил, что он обманул тебя!       — Он должен был объясниться, — пробормотал он, но уже без прежней уверенности.       — Ему было страшно, Рон! Его только что приговорили к чему-то ужасному на глазах у всей школы! А лучший друг вместо поддержки надулся, как индюк! Как ты хотел, чтобы он «объяснился»? Упал на колени и стал клясться, что не виноват? Он к тебе даже подойти не успел, а ты сбежал! А я дура пошла за тобой, чтобы ты дров не наломал!       Дин высунул голову из-под одеяла и, что называется, развесил уши. Он обожал сплетни и выяснения отношений. Особенно, когда мог наблюдать за развитием в живую, а не слушать пересказы других. Это была ещё одна причина, по которой он дружил с Невиллом. Лонгботтом знал очень много, аристократия игнорировала и парня и его бабушку и рассказывала очень много лишнего. А Невилл делился этим с ним.       — У него нет «великих секретов» от нас. Он просто один против всего чертового Хогвартса! Спроси у любого! Они уверены, что он сделал это чтобы покрасоваться или… Не знаю, получить дополнительные баллы для кубка факультетов! И он справляется с этим… дерьмом! В одиночку, потому что мы, его друзья, сейчас просто орём друг на друга, вместо того, чтобы быть рядом! Ты вообще от него отвернулся! Я тоже хороша, я давила на него, все тыкала лицом в эту проклятую учёбу! Но я видела, что с ним что-то не то!       Рон опустился на свою кровать, сгорбившись. Вся злость из него ушла, оставив после себя пустоту и стыд.       — Я не отвернулся, — тихо сказал он. — Я… я…       — Ему ты нужен, — Гермиона села рядом с ним. — Он просто не знает, как к тебе подойти сейчас. Он боится, что ты будешь орать, что не поймешь, обидишься. А возможно он думает, что ты… наслаждаешься его положением.       — Это же бред! Я за него… — его голос снова дрогнул. — Я видел, как он на тренировках летает — как… Малфой. И мне… мне страшно. Я беспокоюсь за него!       Это было сказано. Тихо, с трудом, но сказано. Главное. Не зависть, а страх. Страх потерять друга. Гермиона положила руку ему на плечо.       — Тогда скажи ему это. Не про зависть. Про страх. Про то, что ты переживаешь. И что ты дурак, который накосячил.       — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Но если ты будешь рядом не как судья, а как друг, у него будет больше шансов довериться. Или хотя бы… просто знать, что ты там. На трибунах. Не злорадствуешь, а переживаешь.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только ровным дыханием притворно спящего Дина. Рон сидел, переваривая её слова. Обида, колючая и живучая, ещё шевелилась где-то глубоко. Но поверх неё уже нарастало что-то другое — понимание, раскаяние и то самое, изначальное, грубое и простое беспокойство за парня, который три года делил с ним комнату, смех и опасности.       — Если он… если с ним что-то случится, и мы так и не поговорим… — он не договорил. Договорить было не нужно. Гермиона просто сжала его плечо.       — Тогда поговори до. Завтра утром. Найдите минутку.       Рон снова кивнул, на этот раз чуть решительнее. Он посмотрел на пустую, аккуратно застеленную кровать Гарри. Поттер никогда не был неряхой, но обычно любил подольше поспать, из-за чего кровать застилалась не часто. Сегодня она была холодной и уже явно не ждала своего хозяина.       — Герми…       — Что ещё?       — Я ведь… Злюсь не только на это       — Что не так?       — Малфой, — вырвалось у него, будто подхваченное новым вихрем гнева. — Ты заметила, как он на неё смотрит?       — На Малфой? Рон, о чём ты? Он на неё всегда смотрел. Обычно со злостью и желанием припечатать её носик стенке.       — Нет, не так! — Рон заволновался, его жесты стали резкими. — Раньше он смотрел на неё как на… на змею под ногой. А теперь… я не знаю. Он задумывается. Иногда, когда она проходи мимо, он провожает её глазами. И смотрит. Как будто пытается что-то в её роже разглядеть.       — Ну давай на чистоту, она и Теодор главный источник сплетен. Я тоже замечаю свой взгляд на их взаимодействиях, мне интересно! — предположила Гермиона, но в её тоне не было уверенности. Она тоже кое-что замечала. Странную паузу в их вечных перепалках. Она знала, что Гарри пропадает в библиотеке, где она объясняет ему что-то и… если уж быть откровенно честно, то она видела как он смотрит. Очень долго.       — Да брось! — фыркнул Рон. — Он влюбился. Вот что! Влюбился в эту ядовитую, бледную жабу! И даже признаться в этом не может! Врать мне начинает в глаза!       — Ты спрашивал его об этом? — уточнила Гермиона, уже чувствуя, куда ветер дует.       — Ещё как! После тренировки. Я потом спросил: «Что это было, Гарри? Она тебе теперь нравится, что ли?». А он… — Рон изобразил каменное, отстранённое лицо Гарри, — «Не будь идиотом, Рон. Она Малфой». И всё! А в глазах — враньё! Я его насквозь вижу! Он нагло врёт!       В его голосе снова зазвучала та же нота предательства. Мало того, что Гарри утаивает секреты о турнире, так он ещё и врёт о такой простой, казалось бы, вещи, как Малфой! Для Рона это было двойным ударом по их дружбе. Ложь о турнире можно было как-то списать на страх и непонимание. Но лгать о таком? Серьезно, Гарри?!       — И что, по-твоему, он должен был сказать? — спросила Гермиона, стараясь быть логичной. — Да, Рон, я думаю, у Драко Малфой, девушки, которая называла Гермиону грязнокровкой и мой труп хотела видеть, на самом деле прекрасные глаза? Да он сам себе в этом не признается!       — Вот именно! — воскликнул Рон, как будто это подтверждало его правоту. — Он и самому себе врёт! А мне уж тем более! И знаешь что самое мерзкое? Если бы он признался… ну, не знаю, запал на какую-нибудь симпатичную девчонку из Равенкло… я бы, может, и подшутил, но в целом… ладно. Но Малфой? Это уже не смешно, Гермиона. Это… это ненормально. Как будто я его вообще не знаю.       Он говорил с искренним, горьким недоумением. В его мире Драко Малфой была абсолютным злом в юбке. Влюбиться в неё было сродни предательству их дружбы. Ведь семья Драко выступала против постулатов их дружбы.       — Так на это реагируешь ты. А представь, какой это стресс для Гарри! -Гермиона вздохнула. Она понимала Рона. Но она также видела в Поттере не только упрямство, но и смятение. — Может, он и не влюблён, Рон. Может, он просто… запутался. Она тоже ведёт себя странно…       — Она всегда ведёт себя странно! Потому что она ненормальная! — рявкнул Рон. — И если Гарри из-за её «странностей» начинает таять и скрывать от меня свои дурацкие мысли, то он… он просто придурок.       — Может, его мысли сейчас не совсем адекватны, но это и понятно. Смертность на турнире держится на уровне тридцати семи процентов. Считай из трёх волшебников умирает один. Каждый раз! Я бы, наверное, тоже не могла адекватно соображать, если бы знала, что с вероятностью один к трём умру! — девушка вскинула руки вверх. — Может, он просто цепляется за любое человеческое взаимодействие? Даже если это Малфой, которая вдруг перестала просто орать на него и начала… говорить. Они же разговаривали… наверное.       Рон замолчал, переваривая это. Зависть к славе и вниманию смешивалась с обидой на ложь и с неподдельным, животным страхом за друга, который лезет в пасть не только к дракону, но и, как казалось Рону, в лапы к какому-то энергетическому вампиру в образе слизеринской принцессы.       — Ладно, — сдавленно пробормотал он. — Допустим, он не влюблён. Допустим, он просто «запутался». Но почему он не может сказать? «Рон, чёрт возьми, Малфой меня бесит, но я не понимаю, что она задумала». Я бы посмеялся, мы бы обсудили, как она отвратительна… всё было бы как раньше. А вместо этого — стена. И эта его дурацкая улыбка, когда он про неё думает!       — Какая улыбка? — насторожилась Гермиона.       — Такая… кривая. Несчастная. Как будто он съел что-то кислое, но ему вроде и нравится. Я видел, когда она прошла мимо после зельеварения. Он отвернулся к окну, а на губах… эта… гримаса. — Рон с отвращением помотал головой. — Фу. Противно даже вспоминать.       Теперь и Гермиона выглядела озадаченной. Это было уже конкретное наблюдение.       «Блять, Рон, тупое ты созданием блять, я пытаюсь вас не поссорить! Я вообще не нанималась в ебучие психологи!», — подумала девушка, устало выдыхая. Она почти была готова матерится. Почти.       — Значит, всё сложнее, чем кажется, — тихо сказала она. — Но, Рон, даже если это правда… даже если у него там какие-то… чувства… разве это повод бросать его сейчас? Когда всё остальное рушится? Разве мы не должны быть рядом, чтобы вытащить его, в том числе и из этой… этой каши в голове?       Рон долго смотрел в пол. Борьба на его лице была почти физически видна.       — Не знаю, — честно признался он наконец. — Если бы это была просто драконья пасть… я бы, наверное, полез туда с ним. А эта… эта дрянь Малфой… я её не понимаю. И не хочу понимать. И Гарри с ней не будет! Пусть лучше выходит замуж за Волан-де-Морта! Я это приму!       Разговор зашёл в тупик. Гермиона поняла, что логикой здесь не победить. Это была территория инстинктов, преданности и глубоко укоренившейся ненависти. Примирение с Гарри было возможно. Но принятие даже тени возможности его интереса к Драко Малфой — для Рона это была граница, которую он, казалось, не готов был переступить никогда.       — Но… это не ты решаешь, Рон. Если бы мне понравился… Нотт, например. Ты бы так же отреагировал? А если бы влюбился в Панси?       — Я бы… не влюбился в неё.

***

      Угол гостиной Слизерин, где устроилась неизменная серебряная тройка слизерина, был самым уютным и одновременно самым наблюдаемым местом. Блейз полулёжа растянулся в кресле, Панси Паркинсон, свернувшись калачиком на диване, с хищным интересом наблюдала за Драко, которая нервно теребила кисточку своего зелёного шарфа. Малфой, как принцесса, высоко подняла голову и сидела на большом и безумно мягком кресле.       — …и я говорю ему прямо: Теодор, если твоё представление о помолвке включает в себя уединённые «уроки» с мадемуазель вейлой в пустом классе астрономии, то, может, тебе стоит жениться на её лунном календаре? , — выпалила Панси, её глаза блестели от восторга перед собственной язвительностью. — А он кивнул головой, сказал «ага» и вернулся к этой картавой шлюхе!       Блейз фыркнул, не отрываясь от созерцания потолка.       — Нотт всегда был прагматиком. Наверное, решил, что связи с французскими аристократами полезнее, чем твоё блестящее, но чисто британское остроумие, — парень хихикнул, толкнув ногой покрасневшую Панси. — Без обид, Драко.       Драко хотела парировать что-то острое, достойное, но в горле запершило. Она попыталась откашляться, но вместо этого издала короткий, резкий звук.       — Ик!       Панси замолкла, удивлённо подняв брови. Блейз медленно перевёл на неё взгляд. Драко замерла, чувствуя, как по её шее и щекам разливается предательское, пылающее тепло. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       — Что это было? — с притворным невинным любопытством спросила Панси. — Новая манера выражать презрение, драгоценная? Очень… отрывисто.       — Ничего, — выдавила Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто жарко и…       — Ага, конечно, — протянул Блейз, и в его глазах заплясали знакомые Драко искорки сардонического веселья. — Давай признавайся, от чего это у тебя, щёки такие… жизнерадостные? Напоминают два спелых помидора на снегу.       Драко почувствовала, как жар усиливается. Она знала, что краснеет, и от этого краснела ещё сильнее, попадая в порочный круг унижения. Она попыталась сделать глоток из стоявшего рядом бокала с тыквенным соком, но её тело предало её снова.       — Ик! — она выплюнула несколько капель сока в собственную ладонь, которой пылась прикрыть рот. Панси прыснула, прикрыв рот рукой. Она разрывалась между умилением, кажется, наигранные влюбленные взгляды на Драко не прошли без даром, и желанием хорошенько отсмеяться.       — Боже, Драко, да ты вся трясёшься! Неужто так переживаешь за неверного женишка? Или, может, за кого-то ещё? — её взгляд стал пристальным, изучающим. — Ходят слухи, что наш дорогой чемпион, Поттер, тоже частенько засматривается на что-то… светловолосое.       При упоминании Поттера Драко почувствовала, как внутри у неё всё сжимается, а по лицу будто разливается раскалённая лава. Она не просто покраснела — она пылала. Икота участилась, становясь мелкой и неконтролируемой.       — Ик! Это — ик! — полная чушь! Ик! Поттер может — ик! — засматриваться куда угодно! Ик! Мне абсолютно — ик! — всё равно!       Она звучала жалко. Даже в собственных ушах. Блейз откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, с видом учёного, наблюдающего за редким видом хамелеона, который внезапно стал ярко-алым.       — Интересная физиологическая реакция, — заметил он задумчиво. — Упоминание Нотта — лёгкий румянец. Упоминание Поттера — полноценный вулканический взрыв с сейсмической активностью в пятнадцать баллов!. Паркинсон, запиши: гипотеза о нейтральном отношении требует пересмотра.       — Заткнись, Забини, — прошипела Драко, но её угроза теряла всю силу, разбиваясь о новые приступы икоты. — Ик! Это нервы! Ик! Из-за турнира! Ик! И из-за этой дурацкой метлы!       — Ага, турнир, — кивнул Блейз, делая многозначительную паузу. — Который выигрывает Дурмстранг, разумеется. А Поттер, по общему мнению, станет блинчиком на арене. Должно быть, это и вызывает у тебя такой живой, краснощёкий… интерес.       Панси уже не смеялась. Она смотрела на Драко с откровенным, жадным любопытством сплетницы, нашедшей самую сочную новость.       — Драко… милая… Ты же не… ему не симпатизируешь? — она произнесла это шёпотом, полным сладкого ужаса. — После всего, что было? После всего, что он натворил? И он же… он гриффиндорец. И живёт в лачуге.       Последнее слово было произнесено с таким ледяным презрением, что должно было вернуть Драко в чувство. Но вместо этого оно лишь заставило её вспомнить не лачугу, а тёмный лес, и его руку, помогающую ей подняться. И его зелёные глаза сегодня на поле — усталые, но не сломленные. И её собственное предательское беспокойство.       — Ик! Нет! — почти крикнула она, вскакивая. Её движения были резкими, угловатыми. — Просто… ик! Надоели все эти разговоры! Надоел Нотт, надоел этот турнир, надоели вы со своими — ик! — глупыми намёками!       Она схватила свою сумку и, не глядя на остолбеневших друзей, пошла к выходу, отчаянно пытаясь подавить икоту, которая вырывалась короткими, позорными звуками с каждым шагом. Она чувствовала на себе их взгляды — насмешливый взгляд Блейза и шокированный, но восхищённый взгляд Панси, которая уже, наверное, складывала в голове новую пикантную историю.       Идиоты! Она так толкнула дверь в спальню, что та едва не слетела с петель. — Полные идиоты. Какая разница, на кого он смотрит? И какая разница, что у меня икота? Это всё из-за стресса. Из-за отца. Из-за Грюма. Из-за всего этого кошмара!       Она подошла к зеркалу. Её отражение было ужасающим. Щёки горели ярким, неравномерным румянцем, глаза блестели от непролитых слёз ярости и унижения, а плечи всё ещё вздрагивали от остаточных спазмов.       — Драко, прекрати. Ты не будешь крас — ик — неть…       Но отражение в зеркале упрямо не желало меняться. Оно напоминало ей не холодную аристократку, а смущённую, растерянную девочку, попавшую в водоворот чувств, которых она не понимала и которых боялась больше, чем любого заклинания Грюма. И когда она, наконец, лёгкой в лицо прохладной водой, почувствовала, как жар немного спадает, но икота не прекращалась.       Девушка совсем не грациозно прыгнула на кровать. Мягкие зелёные драпировки на кроватях-альковах, персидский ковёр на каменном полу, хрустальные флаконы с парфюмом на туалетном столике — всё это создавало обманчивое впечатление уюта, за которым скрывалась вежливая дистанция, которую Драко и Панси научились соблюдать за годы совместного проживания.       Драко лежала на спине, уставившись в тёмный полог над кроватью. Жар с щёк почти сошёл, оставив после себя лишь неприятное, зудящее воспоминание об унижении. Икота, к счастью, прекратилась. Она слышала, как дверь тихо открылась и закрылась, как лёгкие шаги Панси пересекли комнату. Драко не пошевелилась, сделав вид, что спит.       Но Панси не пошла к своей кровати. Вместо этого Драко услышала мягкий шорох платья и почувствовала, как край матраса под её ногами слегка прогнулся. Она невольно напряглась.       Пальцы — лёгкие, умелые, с идеально ухоженными ногтями — коснулись её лодыжки поверх тонкого шёлкового чулка. Драко чуть не дёрнулась, но заставила себя лежать неподвижно. Пальцы начали медленно, почти гипнотически гладить её икру, поднимаясь выше, к колену. Это не было дерзко или похотливо. Это был странный, успокаивающий жест, полный какого-то… смутного покаяния.       — Ты сегодня была такая милая, — тихо, без обычной язвительности, произнесла Панси. Её голос звучал непривычно мягко в полумраке. — Даже пока икала.       Драко не ответила, продолжая притворяться спящей, хотя её сердце забилось чуть быстрее. Прикосновения продолжались, перейдя на вторую ногу. Это было непривычно, почти интимно, но почему-то не вызывало отторжения. Может, потому что Панси делала это с какой-то почтительной осторожностью, будто ласкала тонкие лепестки очень нежного цветка.       — Моя бабушка, — продолжила Панси, её пальцы теперь рисовали невидимые узоры на подколенной ямочке Драко, — Аннетта, верила в приметы и прочую ерунду. Она говорила, что икота — это не просто спазмы. Особенно такая, внезапная.       Она сделала паузу, будто проверяя реакцию. Драко затаила дыхание. По нога пробежал табун мурашек. Ей иногда казалось, что Панси и правда её любит. Так нежно не касаются тех неприятеля…       — Она говорила, что икота нападает, когда твоя собственная магия бунтует против запретной мысли. Или… когда кто-то слишком сильно и слишком внезапно влюбился в тебя. Он или она не перестаёт думать о тебе и невольно посылает часть своей магии на тебя, что и вызывает вот такие детские шалости…       Драко почувствовала, как по её спине пробежала холодная дрожь. Не от прикосновений, а от слов. Она медленно открыла глаза. В темноте она едва различала силуэт Панси, сидевшей в ногах её кровати.       — Ты несешь чушь, Паркинсон, — прошептала она, но в её голосе не было сил для прежней резкости.       — Может быть, — легко согласилась Панси, не останавливая своих движений. Её рука теперь лежала на щиколотке Драко, тёплая и тяжёлая. — Но это красивая чушь, не правда ли? Гораздо красивее, чем твой жалкий женишок, бегающий за каждой юбкой с иностранным акцентом. И уж точно красивее, чем… тот французский придурок. или… ты знаешь…       Она не назвала имени. Не стала произносить «Поттер». Но это слово повисло в воздухе между ними, живое и запретное. Панси не извинялась напрямую. Не просила прощения за свои намёки в гостиной. Вместо этого она предлагала эту странную, мифическую альтернативу — не насмешку, а почти поэтическое оправдание её позорной реакции. Не «ты покраснела, потому что тебя уличили», а «ты икала, потому что твоё сердце и магия в смятении». И прикосновения. Много мягких и нежных, практически запретных касаний.       — Я ни в кого не влюблена, — сказала Драко в темноту, и её голос прозвучал хрупко.       — Конечно, нет, — мгновенно согласилась Панси, и в её тоне снова мелькнула та самая, знакомая язвительность, но на сей раз приглушённая, почти ласковая. — У тебя нет времени на такие глупости. У тебя есть долг, имя, будущее. Просто… иногда тело ведёт себя странно. От усталости. От напряжения. Или от того, что кто-то другой влюбился в тебя так сильно, что это эхом отдаётся в твоей крови. Это тоже бывает.       Она наконец убрала руку. Прикосновение исчезло, оставив после себя странное, тёплое пятно на коже Драко.       — Спи, моя драгоценная, — сказала Панси, поднимаясь. Её шёлковое ночное платье зашелестело. — Завтра новый день. Новые сплетни. Новые… возможности.       Она дернула за веревку и полог кровати Малфой опустился, оставив ту наедине с отголосками ласкового эхо. Прикосновения Паркинсон были не извинением, а чем-то более сложным — перемирием, предложением союза в обмен на молчание, завуалированным признанием, что Панси увидела слишком много и теперь предлагала не высмеивать, а… охранять эту тайну.       Икота нападает, когда кто-то влюбился. Драко перевернулась на бок, прижав ладонь к щиколотке, все ещё хранившей тепло её ладоней. Мысль была абсурдной. Суеверной чепухой. Но она засела в голове, как заноза. Она уже начинала засыпать, когда Панси очень злобно фыркнула и окликнула её. Драко сонно отозвалась и высунула голову из-за полога.       — Кстати, о влюблённостях и прочих дурацких штуках, которые заставляют девиц икать… Этот твой Дюмон.       Драко вздохнула, открыв глаза. Уступки со стороны Пански закончились, она возвращалась на свою территорию — территорию ядовитых сплетен.       — Он не «мой», — автоматически поправила она, но без огня.       — Слава Мерлину, — фыркнула Панси. Её силуэт за зелёной тканью полога сел, обхватив колени руками. — Потому что если бы он был «твоим», пришлось бы срочно искать тебе антидот от этой отравы!       — Он из хорошей семьи, — заметила Драко, больше по привычке, чем из убеждения.       — Из хорошей семьи бывают и ковры, и вазы, но это не значит, что на них нужно жениться, — парировала Панси. — Ты слышала, как он сегодня на пиру рассуждал о «неизмеримом превосходстве французской школы зельеварения»? Перед Снейпом! У Снейпа лицо было такое, будто он нюхает нюхнул дерьма. А этот павлин ещё и улыбался, уверенный, что делает ему комплимент. «очень хорошо для Британской школы зельеварения!»       Драко невольно усмехнулась в темноте. Она это видела. Профессор Снейп выглядел так, будто готов был превратить Дюмона в жабу одним взглядом, но сдержался лишь из дипломатических соображений. Драко хихикнула, вспоминая лицо любимого крёстного и стянула с ног чулки. Нужно переодеться…       — А его манеры, — продолжала Панси с наслаждением, разогреваясь. — Эти бесконечные поцелуи рук. Как будто он не в Хогвартсе, а в салоне восемнадцатого века. Мой отец говорит, что такая чрезмерная галантность часто скрывает… ну, ты знаешь. Недостаток в других областях.       — Панси! — окрикнула подруга Драко, хотя её губы всё ещё дрожали от улыбки. Сплетничать о потенциальном женихе было одним делом, но такие намёки…       — Что «Панси»? Я ничего не говорю! — невинность проскочившая в её голосе была совершенно фальшивой, и пахла дешёвыми, слишком сладкими, духами. — Я просто констатирую факт. Человек, который тратит полчаса на выбор галстука к завтраку, вероятно, имеет проблемы с расстановкой приоритетов. И его постоянные разговоры о крови Вейл… милая, если род так велик и знатен, почему он тут? Почему бегает за наследницей Малфоев, а не женится на какой-нибудь кузине в собственном замке? Денежки, должно быть, кончаются с такими наследничками. Я уверена, что он тратит половину своего состояния на галстуки.       Драко притихла. Это был удар ниже пояса, но точный. Она сама задавалась этим вопросом. Блеск Дюмона был немного навязчивым, его ухаживания — слишком явными и вообще ни к месту.       — Он красив, — сказала она в итоге, просто чтобы что-то сказать.       — Красив, как новенький галльский сикль, — согласилась Панси. — Холодный, блестящий и совершенно бездушный. И знаешь, что самое забавное? Он, кажется, всерьёз считает, что производит на тебя впечатление. Видела, как он на тебя смотрит? Как на… на экспонат. «Ах, редкий английский экземпляр, нужно заполучить в коллекцию». Меня от этого тошнит!       В словах Панси звучала неподдельная антипатия. Драко удивляло, насколько её подруга была настроена против Дюмона. Возможно, это была ревность? Или Панси действительно видела что-то, что Драко отказывалась рассматривать слишком пристально.       — Тебе просто не нравятся французы, — с ленцой заметила Драко, снова опускаясь на подушки.       — Мне не нравятся напыщенные идиоты, независимо от национальности, — поправила её Панси. — Нотт — местный, домашний идиот. Дюмон — импортный. Разница лишь в акценте и количестве лака для волос. Хотя, лучше бы Аластор мыл голову! И вообще, я отдам тебя только Теодору!       Драко рассмеялась, коротко и тихо. Этот смех вырвался неожиданно, снимая часть напряжения.       — Заткнись и спи, Панс.       — Сама спи, Малфой. И не икай во сне. А то разбудишь меня, и я начну сочинять новые теории о твоих внезапных магических всплесках. Например, что ты чихаешь, когда думаешь о ком-то, кто думает о тебе. Представляешь, какой хаос будет на уроке после нескольких моих слов?       Драко не ответила, но улыбка ещё долго не сходила с её лица. Сплетни о Дюмоне, ядовитые и точные, каким-то странным образом успокоили её. Они вернули всё на знакомые, простые рельсы: женихи — идиоты, подруги — язвительны, она — предмет желаний и обсуждений. В этом был свой, извращённый порядок. Порядок, в котором не было места зелёным глазам, икоте от запретных мыслей и тёплому прикосновению, которое всё ещё отдавалось эхом на её коже.       Нотт идиот, а Дюмон — ещё один напыщенный идиот. Гордость за себя погрузила девушку в спокойный сон. И перед сном она глаза. Больших и очень красивых. Не болотные, как у Дюмона. Не узких и темных, как у Нотта. Даже не глаза Панси! И уж тем более не Блейза. Нет у неё зеленоглазых знакомых… НЕТ!