Пепел на её губах

      Прах пах не так, как она ожидала. Не горьким дымом костров и не сладковатой вонью горелой плоти. Он вонял остывшим пеплом из камина, приправленным ледяной пылью декабря. Он въелся в стены, в одежду, в кожу. Джинни понимала: часть этого праха — её мать, её братья, её друзья.       Три недели. Двадцать один день с тех пор, как всё кончилось. Победило не Зло, а Ничто. Не громоподобное падение, а тихий, методичный щелчок. И теперь их было трое. Последние осколки разбитого мира.       Рон. Его рыжие волосы слились с цветом запекшейся крови на висках. Он больше не говорил. Только смотрел в пол каменного мешка, куда их бросали на ночь, глазами, в которых плавился лёд отчаяния.       Минерва. Вернее, её тень. Хрупкая, как высохшая травинка, с одним сплошным синяком на лице, скрывшим былую суровость. Её гордая осанка была сломана — но не дух. Нет, в её глазах всё ещё тлел тот самый огонь, что когда-то обратил школьную парту в оружие против Снейпа.       И она. Джинни Уизли. Та, что выжила. Проклятие, которое она несла в себе каждый день, каждый час.       Утро начиналось с одного и того же. Лязг засовов, грубые руки стражи, волокушей по скользким от плесени и чего-то ещё камням. Их выводили на внутренний двор. Каждое утро — на казнь. Не настоящую. Игру. Представление для них самих и для тех, кто наблюдал с галерей — новых хозяев Хогвартса, Пожирателей Смерти и худших из всех — равнодушных.       — Сегодня решим, кому из вас троих перерезать горло, — голос Пожирателя был будничным, как у торговца, объявляющего цену на капусту. Он подносил нож к горлу Рона, потом к её собственному, чувствуя, как судорожно бьётся жилка. А потом смеялся. — Нет, не сегодня. Завтра. Может быть, послезавтра.       Это было хуже быстрой смерти. Это была пытка надеждой, которую методично перетирали в порошок, день за днём.       «Нужно что-то делать».       Эта мысль родилась не в голове, а в глубине живота, сжатого в холодный комок. Она проросла сквозь страх, сквозь апатию, сквозь всепоглощающую жажду просто перестать существовать. Это был не призыв к подвигу, а последний, животный инстинкт загнанного в угол зверя.       И случай представился. Глупая, случайная оказия. Охранник, отвлекшийся на крик вороны, поскользнулся на обледенелой луже. Его дубинка на секунду выпала из ослабевших пальцев. Всего секунда.       Тело Джинни среагировало раньше сознания. Удар локтем в горло, рывок — и вот она уже бежала. Не героическим спринтом, а подлым, мышиным бегом, от одного укрытия к другому, под вой сигнальных заклинаний, расцветающих за спиной кроваво-алыми вспышками.       Ноги сами понесли её к Запретному лесу. К древнему, молчаливому хаосу, который был старше любого порядка, что пытались установить здесь Пожиратели. Деревья сомкнулись над ней, словно свод склепа. Холодный ветер выл отчуждённой, нечеловеческой песней.       Она рухнула за валежником, судорожно глотая ледяной воздух, и впервые за долгие недели позволила себе ощутить что-то, кроме онемения. Боль. Дикую, всепоглощающую. Не физическую — ту, что разрывала грудь изнутри. Она была одна. Совершенно одна в мире, который умер. Прах, что был её семьёй, хрустел на зубах.              Но в этом ледяном мраке, в этой абсолютной пустоте, зажглась одна-единственная, крошечная искра. Не надежды. Нет.       Мести.       Она выжила. Она смогла. А значит, могла и убить.