Пепел на её губах

Гостиная в маноре Гринграссов дышала сонным, дорогим благополучием. Позолоченные часы тикали на камине, отсчитывая мгновения, которые текли густо, как мед. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое стрельчатое окно, ловил пылинки, танцующие в воздухе, и превращал их в золотую метель. Блейз сидел в глубоком кресле из темно-вишневого бархата. В руке он держал фарфоровую чашку с кофе, уже остывшим. Его поза была безупречна — непринужденная элегантность, которой обучают с детства. Но внутри царил разлад. Дафна Гринграсс, сидевшая напротив на софе цвета слоновой кости, что-то рассказывала. Ее голос, мелодичный и отточенный, был похож на ручей, бегущий по гладким камням. Слова долетали до него обрывками: «…а мама просто в ярости была…», «…новый модист из Парижа…», «…на балу у Малфоев, ты же помнишь…». Звуки были приятными, правильными, пустыми. Они отскакивали от сознания Блейза, как горох от каменной стены. Он не слышал ее. Он видел. Перед его внутренним взором, поверх изысканного профиля Дафны, накладывался другой образ. Не солнечный луг с Джинни — тот сон уже потускнел, превратившись в досадное недоразумение. Нет. Он видел бледную кожу, испещренную сине-лиловыми разводами. Видел острые лопатки, выступавшие под тонкой, почти прозрачной кожей. Видел не улыбку, а сжатые губы, и глаза — не блестящие от смеха, а горящие тихим, яростным, непогасшим огнем. Вирджиния перед зеркалом. Этот образ, подсмотренный не глазами, а какой-то иной, интуитивной частью его существа, въелся в него, как навязчивая мелодия. Он мысленно перебирал эти синяки, как археолог — черепки. Синяк на ребре. От большого пальца? Или от перстня? Засос на ключице. Грубо, примитивно. Метка животного, а не волшебника. Его пальцы слегка сжали ручку чашки. В его мире все было обернуто в шелк условностей. Даже порок был упакован в красивую бумагу вежливости. А тут — голая, неприкрытая жестокость. И что поразительнее всего — голая, неприкрытая воля, которая эту жестокость принимала, но не прощала. Он вспомнил ее взгляд в коридоре. В нем не было страха. Была оценка. Классификация. «Гость. Богатый. Опасный». И все. — Блейз? — Голос Дафны изменил интонацию.Мелодичный ручей наткнулся на преграду и забурлил. —Ты меня слушаешь? Он медленно перевел на нее взгляд, как бы возвращаясь из далекого путешествия. Его глаза, обычно такие ясные и сосредоточенные, были слегка затуманены, взгляд не фокусировался сразу. Дафна смотрела на него. Ее прекрасное, фарфоровое лицо выражало сначала недоумение, потом легкую досаду. Она была дочерью своего мира — умна, наблюдательна и воспитана так, чтобы замечать малейшие колебания внимания в своем адрес. —Я только что спросила твое мнения о выборе цветов для зимнего сала. Ты пропустил мимо ушей всю историю с феями-осветителями. Ты сегодня какой-то рассеянный. В ее тоне была игривая укоризна, но в глубине карих глаз мелькнула тень настоящего раздражения. Быть проигнорированной — это оскорбление, которое ее род не прощал. Блейз поставил чашку на низкий столик из черного дерева. Звук, глухой и четкий, вернул его окончательно в комнату. —Прошу прощения, Дафна, — его голос звучал ровно, отработанно-учтиво. — Дела. Голова забита цифрами и отчетами. Он сделал легкую, извиняющуюся улыбку — тот самый инструмент, который всегда работал безотказно. Но сегодня что-то дало сбой. — Цифры? — Она приподняла идеальную бровь. Ее взгляд скользнул по его лицу, выискивая трещины в маске. — Похоже, эти «цифры» имеют рыжие волосы и весьма... выразительный характер. Она произнесла это с легкой, язвительной игрой, но удар был точен. Слухи в их кругу расползались быстрее, чем сплетни в Хогсмиде. Возможно, кто-то видел, как он задерживал взгляд на новой диковинке в «Белом Эпикуре». Возможно, просто женская интуиция. Блейз не дрогнул. Он встретил ее взгляд спокойно, даже с легкой снисходительной усмешкой. —Ты слишком много фантазируешь. Я просто устал. Но внутри что-то екнуло. Не от того, что она угадала. А от того, что этот образ — «рыжие волосы и выразительный характер» — был так легко произнесен, так легко вписан в ряд обычных светских сплетен. Как будто Вирджиния была просто еще одним предметом обихода, темой для легкого обсуждения за чашкой чая. Это внезапно показалось ему невероятно пошлым и ложным. В ее синяках, в ее ярости не было ничего от легкой светской болтовни. Это была другая материя. Грубая, реальная, почти пугающая в своей подлинности. — Конечно, просто устал, — протянула Дафна, но в ее глазах уже не было игры. Была холодная констатация. Она отпила глоток чая, отворачиваясь к окну. Разговор умер. Тиканье часов снова стало самым громким звуком в комнате. Блейз смотрел на профиль Дафны — безупречный, холодный, как у античной камеи. И снова видел поверх него другое лицо. Не прекрасное. Искаженное презрением и болью. Лицо, которое не улыбалось, когда не хотело. Которое могло ударить. Он вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознал пропасть. Пропасть между этим миром, где даже скандалы были ритуализированы, а чувства упакованы в правильные слова, и тем миром, куда он лишь заглянул. Миром, где все было обнажено: желание, жестокость, гнев, выживание. И он, Блейз Забини, наследник древнего рода, мастер сложных интриг и холодных расчетов, обнаружил, что его тянет к этой пропасти. Не к падению. Нет. К наблюдению. К обладанию этим куском дикой, необузданной реальности. Чтобы доказать себе, что даже это можно взять под контроль. Приручить. Присвоить. — Мне пора, — сказал он внезапно, вставая. Движение было плавным, но в нем чувствовалась скрытая пружина. — Предстоят те самые скучные дела. Дафна кивнула, не оборачиваясь. —Не скучай слишком сильно. Он вышел из гостиной, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и легким звоном фарфора, когда Дафна ставила свою чашку. Он шел по длинному, прохладному коридору, и с каждым шагом образ бледной кожи с синеватыми отметинами становился четче, навязчивее. Это был уже не просто случайный эпизод. Это был вызов. Сложная, нерешенная задача, которую его ум, жаждавший порядка и контроля, отказывался отпускать. И Блейз знал, что он вернется. Не как клиент. Как исследователь. Как коллекционер. Ему нужно было увидеть, что происходит с этим диким огнем, когда на него направлен не грубый захват, а холодное, неумолимое внимание. Ему нужно было доказать — кому? себе? — что даже самая непокорная воля имеет свою цену. И он был готов заплатить. Но не галлеонами. Чем-то другим. Чем-то, чего он сам еще до конца не понимал.