Осколки ангела

23 декабря. За неделю до Нового года. Месть пришла тихо и точно, как удар ножом в спину. Не от Аша, Реммао или Реймсса напрямую. Они были не настолько глупы. Но их слова, как яд, просочились по району. Слухи росли, обрастали грязными подробностями: «Амен наш себе калеку в любовницы взял, пока родители на работе», «Он её на цепь посадил, никуда не выпускает». Эва почти перестала выходить. Не из-за слухов — их до неё не доносили. Из-за страха. Тот толчок в спину на площадке отозвался не только физической болью, но и глубоким, животным ужасом: мир снаружи был враждебен и мог причинить боль в любой момент. Но через неделю ей пришлось. Нужно было в поликлинику, на плановый осмотр. Хлоя вела машину. Амен поехал с ними — «развеяться», как он мрачно пошутил. В поликлинике было душно, пахло хлоркой и безнадежностью. Пока Эва с матерью были у врача, Амен вышел покурить за стеклянный «аквариум» на первом этаже. И увидел их. Реммао и Реймсс. Они стояли у входа, курили, о чем-то ржали. Скорее, ждали Аша. Увидели его — усмехнулись, помахали руками в мнимом приветствии. Амен проигнорировал, но на спине у него пробежали мурашки. Когда осмотр закончился, Эва выглядела измотанной. Лицо серое, глаза запали. Врач сказал что-то про «медленный прогресс» и «нужно больше движения», но в её глазах это вызвало только усталую тоску. Больше движения? Она боялась сделать лишний шаг. Они шли по длинному коридору старой поликлиники к выходу. Хлоя шла чуть впереди, копаясь в сумке в поисках ключей. Эва — следом, осторожно переставляя ноги, держась одной рукой за стену. Амен замыкал, чувствуя, как за спиной у него горят чьи-то взгляды. Он обернулся. В дальнем конце коридора, у лестницы, мелькнули знакомые силуэты. Реммао и Реймсс. Они не шли за ними. Они просто стояли и смотрели. Как стервятники. И тут Хлоя вспомнила: — Черт, я справку на столе у врача оставила! Эва, подожди тут с Аменом, я быстро! Она развернулась и почти побежала обратно по коридору. Амен и Эва остались одни. Рядом была лестница — широкая, бетонная, с обшарпанными перилами, ведущая в полуподвальный этаж, где были кабинеты физиотерапии. На лестнице никого не было. — Присядь, — сказал Амен Эве, кивая на скамейку у стены. — Мама быстро. Она кивнула, устало опускаясь на лавку. Она сидела спиной к лестничному пролету. Амен встал перед ней, спиной к коридору, загораживая её собой. Он видел, как из-за угла вышли Реймсс и Реммао. Они шли не спеша, с деланно-безразличными лицами, прямо на них. — Аменоша, привет! — крикнул Реммао. — Чего с сестренкой тут застряли? Амен не ответил. Он встал вполоборота, чтобы видеть и их, и Эву. — Иди отсюда, Рем, — тихо сказал он. Голос был предупреждающим. — Мы что, мешаем? — Реймсс подошел ближе, его глаза скользнули по Эве, сидевшей, как вкопанной, с широко открытыми от страха глазами. — О, а сестренка-то наша как похорошела. Эва вжалась в стену. Амен сделал шаг, закрывая её собой полностью. — Последнее предупреждение. Реймсс усмехнулся. Он был уже в метре от них. Его взгляд метнулся на лестницу, потом на Амена. Расчетливый, злой. — А мы ничего и не делаем. Просто проходим. И он действительно сделал шаг, чтобы обойти Амена. Но в последний момент его плечо резко, «случайно», качнулось и толкнуло Амена в грудь. Тот отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие. И этого мгновения хватило Реймссу. Он был позади Реммао. Быстро, как змея, он протянул руку не к Эве, а к её костылю, который стоял, прислоненный к скамейке. Он не толкал её. Он просто выбил опору. Эва вскрикнула, инстинктивно рванулась влево за костылём, но за стеной слева у неё была только пустота лестничного пролета. Её ноги подкосились. Она откинулась назад, и неловко, почти в замедленной съемке, полетела спиной на несколько бетонных ступенек вниз. Раздался глухой, костный стук. И тишина. Потом стон. Амен отшвырнул Реймсса с такой силой, что тот ударился головой о стену. Кинулся к лестнице. Эва лежала на площадке между этажами, скрючившись на боку. Лицо было белым, рот открыт в беззвучном крике, глаза закатились. Она хватала ртом воздух, не могла вдохнуть от шока и боли. — Эва! — он слетел вниз, упал рядом с ней на колени. Руки повисли в воздухе. Трогать её было нельзя. Он видел, как неестественно выгнулась её спина. Слышал, как она хрипит: «Дышать… не могу…» Сверху, с верхней площадки, донесся испуганный шепот Реммао: — Она же просто упала… Сама… —Потом звук быстрых шагов –они смылись. Амен не стал их преследовать. Увидел медбрата, крикнул ему во всю глотку. Сжимая зубы, сказал : — травма спины, повторная, упала с лестницы.. Потом увидел, как из коридора выбегает Хлоя, с бумагой в руках. Её лицо, увидевшее эту картину, стало похоже на маску из ужастиков. Амен не отходил от Эвы. Говорил ей что-то, бессвязное: —Держись, все будет хорошо, тебе сейчас помогут, дыши, родная, дыши. Она не отвечала. Она просто лежала и смотрела в потолок широкими, невидящими глазами полного отчаяния. В них читалось одно: «Опять. Снова. Без конца». Палата. Новый перелом не диагностировали, но старый осложнился. Смещение, отек, дикие боли. Её снова погрузили в мир белых стен, капельниц и тихих стонов по ночам. Её определили в двухместную палату, но вторая койка была пуста. Хлоя и Майкл дежурили у постели посменно, лица их осунулись, постарели за дни. Вина давила на них тяжелым камнем: не уберегли. Амен жил в больнице. Он буквально поселился там. Спал на жестком раскладном кресле у окна. Хлоя пыталась уговорить его пойти домой, отдохнуть. Он молча качал головой. Его место было здесь. Он был её часовым. Теперь — официально. За неделю до Нового года Эве стало чуть легче. Боль утихла до тупого, постоянного фона. Она могла говорить. Слова были тихие, отрешенные. — Я думала, что уже не смогу так бояться, — сказала она как-то вечером, глядя в потолок. — А нет. Могу. — Это не ты боишься, — сказал Амен, сидя на стуле у кровати. — Это твое тело помнит. — А какая разница? — она повернула к нему лицо. В глазах стояли слезы, но не текли. — Оно — это я. Сломанная, никчемная. Зачем ты здесь, Амен? У тебя могла бы быть жизнь. Он посмотрел на неё. На бледное лицо в свете ночника, на тёмные круги под глазами, на губы, поджатые от боли. — Моя жизнь, — медленно сказал он, — сейчас здесь. И она не сломанная. И не никчемная. Она — моя. И всё. Она закрыла глаза, и две слезы все-таки скатились по вискам в подушку. Новый год в больнице — это особое ощущение безысходности и тихой надежды. По телевизору в холле показывали огни, шампанское, улыбки. В палате пахло антисептиком и тушеной капустой из больничной столовой. Хлоя и Майкл ушли домой «хоть на пару часов, отметить». Они хотели забрать Амена, но он отказался. —Останусь с ней. В 23:55 он выключил верхний свет, оставив только голубоватый свет экрана телика и ночник. Доносились какие-то крики, смех из других палат. Эва лежала, отвернувшись к окну, за которым вдали мерцали городские огни. — Эй, — тихо сказал он. — Что? — Садись. Он подошел, помог ей, осторожно, как всегда, приподняться и сесть, подоткнув подушки. Потом сел на край её кровати, лицом к ней. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. — Что ты задумал? — спросила она, глядя на его серьёзное лицо. — Хочу сделать тебе новогодний подарок. — У меня нет для тебя ничего. — Ты ошибаешься. Он взял её руку. Ту самую, тонкую, с выступающими косточками запястья. Прижал её ладонь к своей груди, прямо поверх футболки. Сердце билось часто и громко. — Чувствуешь? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Это мой подарок. Оно теперь не только моё. Оно стучит за тебя. За твою боль. За твой страх. Оно… оно болит, когда тебе больно. И радуется, когда ты улыбаешься. Ты понимаешь, о чём я? Она смотрела на него, Амен заметил на её лице страх, надежду, неверие, жажду. — Мы же… брат и сестра… — прошептала она. Скорее, это был испуганный вопрос. — Мы — нет, — отрезал он. — Мы — мы. Ты и я. Двое, которых жизнь сломала об асфальт. И которые нашли друг друга в обломках. Я не хочу быть твоим братом. Я хочу быть твоим человеком. Единственным. Навсегда. Даже если «навсегда» — это вот эта больничная палата. 0:00. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Она замерла, затаив дыхание. Их губы встретились. Сначала несмело, осторожно, как бы проверяя — а можно ли? А не разобьется ли? А потом… потом всё внутри сорвалось с тормозов. Месяцы подавленных чувств, страха, злости, нежности — всё вырвалось наружу. Поцелуй стал глубже, страстнее, отчаяннее. Он был соленым от её слёз. Она вцепилась пальцами в его футболку, притягивая его к себе, отвечая ему всей той силой, что оставалась в её хрупком теле. Это был поцелуй не романтики, а выживания. Клятва, высеченная на кости. В этом жесте была вся её боль и вся его ярость, сплавленные в одно. Они оторвались, тяжело дыша, лоб в лоб. Её глаза сияли в полумраке. — Я тебя люблю, — выдохнул он. Просто. Без красивостей. Как диагноз. — И я… я тоже… — прошептала она. — Боюсь. Но люблю. Он снова прижался губами к её губам, к щеке, к векам, сметая слёзы. Они не слышали, как за дверью палаты раздались шаги. Не слышали, как скрипнула дверь. Резкий, леденящий звук ударил по ним, как обухом. — И как это понимать?!—голос Майкла, обычно такого сдержанного, был переполнен неподдельным ужасом. Амен и Эва резко отпрянули друг от друга. В дверях, белый как полотно, стоял Майкл. За ним виднелось испуганное лицо Хлои. Они вернулись раньше, чем обещали. Принесли мандарины, чтобы «хоть как-то создать праздник». Майкл смотрел на них, и в его глазах был не только шок. Было отвращение. Неприятие. Ужас перед тем, что нарушало все, во что он верил. — Вы… вы же брат и сестра… — произнес он, и каждое слово было как плевок. — Это… это неправильно. Это болезнь! Амен встал, заслонив собой Эву, которая вся сжалась в комок на кровати, пряча лицо. — Мы не брат и сестра по крови, — сказал он, и его голос дрожал, но не от страха. От ярости. — По закону — да! По-человечески — да! — закричал Майкл, теряя контроль. — Мы тебя растили, она тебе сестра! Как ты мог?! На больную девочку, которая от нас зависит?! Это… извращение! Хлоя тихо заплакала, прикрыв ладонью рот. Амен стоял, сжав кулаки. Между ним и отцом пролегла пропасть, глубокая и чёрная, как та лестница, с которой упала Эва. И он знал — обратно пути не будет. Он сделал свой выбор. И теперь за него придётся платить. Ценой семьи. Ценой всего. А позади него Эва тихо, безнадежно, рыдала в больничную подушку, понимая, что её единственное счастье только что разбили, как хрустальную вазу об каменный пол. И назвали это болезнью.