Киты умирают в реке Санзу

Выдыхай, сын,

Я изгой в этом ёбаном городе!!! Отпустить бы всю боль на исходники!!! Опуститься в себя преисподними!!! Демоны плачут слезами небес, А я плачу тобою и страхами детства фантомными...

*** /тогда/ ***

— Какого хрена?! — сказать, что Хару был удивлён — ничего не сказать. Ошарашен, шокирован... Ему потребовалось время, чтобы смысл только что сказанных слов дошёл до него в полной мере. — Это приказ Майки, — с неизменной строгостью молвит Дракен, суровым и жёстким взглядом буквально пронзая растерянного юношу, небесно-голубые глаза которого расширились от этого, распахнулись в инфернальной смеси удивления и испуга, током прошедшегося через всё его тело. — Я... что-то сделал..? — казалось, будто бы и без того мертвецки-бледная кожа Хару побелела ещё сильнее. Он решительно не понимал ничего, будто бы происходящее было дурацкой первоапрельской шуткой. — Но что..? И ведь он действительно не понимал, с чего бы такому вообще происходить. Он ведь так старался... Он делал всё, что от него зависело, и даже больше! Он ведь себя не жалел во имя друзей, он всегда выполнял что бы от него ни просили, он ведь... Для всех был хорошим другом, верным партнёром, на которого всегда можно положиться... — Приказы не обсуждаются, — и Майки даже не смотрит на него, уводя привычный в такие моменты моменты прямой и строгий взгляд куда-то в сторону командиров. "Этого не может быть..." — немало подрагивающие ноги делают первый нерешительный шажок назад. — "Не может, так не бывает, чтобы вот так вот просто..." За ним последовал второй и третий... Что происходит? Хару не понимал, решительно не понимал. Хотелось зажмуриться, ударить себя по щекам и потянуть за волосы, и чтобы когда глаза откроются, всё это бы пропало, исчезло как иллюзия, как нелепый плавающий в облаках мираж... "Нет ничего, это всё сон" неверяще твердило подсознание... Но разбиваясь волнами о скалы, всё указывало на то, что это было на самом деле, что всё это творится прямо сейчас. Самый страшный, доселе неведомый ночной кошмар, происходящий с ним наяву... И Хару хочется кричать, плакать и биться о стены, исходя из себя словно в предсмертной агонии... И вдруг где-то на краю сознания, на границе между сном и явью словно стекло разбилось, впиваясь осколками прямо под самую кожу, заставляя зрачки Хару сузиться в отражение ужаса: — Прости, Акаши... — фраза, сказанная так, чтобы услышал оную только адресат, доносится до слуха сквозь тихий шелест летних листьев и влажность вечереющего воздуха. Его командир, стоящий чуть поодаль, в тени деревьев... его командир... его Мучо... — "Прощай". "Прощай". Хару не был уверен прозвучала ли эта фраза на самом деле, или отразилась только нервным импульсом в его светлой косматой голове... И участившийся шум его собственного дыхания и биения сердца заменили собой все звуки в округе, перед глазами стало темнеть, а мир словно начал терять краски, обращаясь серым, блёклым, становясь всё темнее и темнее, покрываясь этой чернотой как грязью. Ноги начали будто бы отдельно от сознания, не подчиняясь ни остолбеневшему разуму, ни замершим чувствам, всё активнее и активнее сдавать назад, пока Хару не развернулся всем корпусом и не зашагал прочь, навсегда прочь, подальше отсюда, просто прочь, с каждым метром преодолённой тропы ненароком ускоряясь, выходя к дороге и срываясь на бег вдоль улиц, на беспощадную гонку на своих двоих словно в погоне за утраченной частичкой самого себя. "За что так с ним?" Хару просто не знал. Не понимал, он вообще ничего не понимал, сбивая дыхание, спотыкаясь о выбоины на блёклом сыром асфальте, падая и снова поднимаясь. Боли он будто бы не замечал, открывшихся ран будто бы и не существовало вовсе, а непрестанным потоком стекающие с глаз слёзы, что закрывали обзор, всё равно не беспокоили его... Его волновала другая боль, его волновала свежая рваная рана, проведённая по диагонали через и без того истерзанную душу. Они будто бы специально постарались, подобрав для этого самый тупой и самый ржавый нож...

*** \сейчас\ ***

— Они ничего мне не сказали. Они действительно ничего с того момента мне больше не сказали... — взгляд Санзу отражал искреннее непонимание, в бездонной глубине этого синего моря снова разливалась жгучая обида и беспощадная боль, словно выворачивающая наизнанку все внутренности. После стольких лет та старая рана разорвалась так сильно, что океаны этих глаз не выдерживали томить в себе все эти чувства, изливая их крупными каплями, что стекали по фарфоровым изуродованным щекам к подбородку и ниже. — Всё выглядело беспричинно. И я ничего не понимал, совершенно ничего не понимал... Да, уже потом, когда всё вскрылось, стало чуть полегче, но... Но я и сейчас, чего уж греха таить, не понимаю...

*** /тогда/ ***

— Они говорят, что трава зеленее... где-то там, за дома-а-ами!!! — крик раздавался на всю округу, перекрывая собой громкий шум проливного дождя, отражаясь от столбов и свай железного моста, по которому в столь странной манере вышагивал стройный светловолосый юноша. — Но мне плевать, но мне плевать, но мне плева-а-а-ать!!! — крик был истошным, полным такой сильной боли и отчаяния, что любой услышавший бы ненароком остановился, с болью в сердце провожая нетрезвого и разбитого парнишку жалостливым взглядом. Но никого не было. В эту мерзкую и отвратительную непогоду люди жаждали поскорее оказаться в тепле, подальше от этого промозглого холода и ливня. Такие смешные... — Я так ненавижу общаться с людьми-и-и, и я так ненавижу себя, отойди!!! Отойди!!! Отойди-и-и-и-и... — опустевшая бутылка дешёвого гранатового вина сама собой выпадает из окоченевших от дождя рук, со звоном раскалываясь прямо под ногами. — ЗАКРОЙ ЗА МНОЙ ДВЕРЬ!!! — юноша плавно поднял в воздух левую руку, выгибаясь вперёд и следом поворачиваясь, начиная пьяно и плавно вальсировать под проливным дождём, взмахивая руками и шаркая ногами, загребая стекающие по асфальту дождевые капли и отправляя их в мутную речку. Он и сам не знает откуда этот порыв взялся, однако журчание водосточных труб моста, шум проезжающих по мокрому асфальту машин, какие-то дальние сирены и сигнализации в его затуманенном рассудке складывались в своеобразный природный ритм, коий был подстать словам отчего-то вспомнившейся песни. — Я УХОЖУ!!! ЗАБУДЬ ОБО МНЕ-Е-Е!!! — ещё громче выкрикивает парнишка, отчаянно так, надрывно, взмахивая руками и кружась, врезаясь в высокую металлическую ограду и отскакивая от неё как безвольная тряпичная кукла. — Я ИСХОЖУ ПО ЛУНЕ-Е-Е-Е!!! — пьяный оскал сквозил болью, лишь отдалённо напоминая улыбку на изуродованном шрамами лице. Маску Хару снял ещё прошлым днём, снял и сжёг её тут же, словно заворожённо наблюдая за искрами оранжевого пламени, разъедающими чёрную ткань. Прощай? Прощай значит прощай, и Хару больше не вернётся к этому никогда. Ведь это же он подарил ему эту маску... — ЯРКОЙ ИСКРОЙ!!! — отчаянный вопль отражается болью в надломленном голосе. Хару не был дома уже вторые сутки, и вряд ли кто-то его вообще хватился... Да и дома ли? Действительно ли то место всё ещё его дом? — ЯРКОЙ ЗВЕЗДО-О-О-О-ОЙ!!! Ему некуда больше идти. Вся его жизнь была связана с Тосвой и только с ней. У него не было другой семьи, да и её ему было и не нужно. И с концом Тосвы Хару почувствовал и конец собственной жизни. Его выгнали. Прогнали будто поганой метлой, даже не объяснив причин. Все его друзья, его братья и сёстры... так смотрели на него... Хару жмурится, пытаясь сморгнуть вновь проступившие слёзы на его и без того всегда печальных глазах. Вся его жизнь, его прежняя бурная и счастливая жизнь оборвалась в один миг. Горько. Больно. И очень грязно. Хару чувствует себя так, будто его изваляли в скверном месиве, будто прошлись по белоснежному ковру его чувств в грязных сапогах, и сделали это самые близкие ему люди. Хару сломан. Вновь сломан и вновь выброшен в этот гнилой и омерзительный мир совсем один. Как когда-то пятилетним мальчишкой, так и сейчас, уже пятнадцатилетним... — Хэй, девушка!!! Нырнёшь здесь — вынырнешь уже в самой Санзу! — сквозь шум дождя доносится до него чей-то незнакомый голос. Хару, может, даже и не заметил, как ноги сами подняли его на металлическое ограждение, по которому он выхаживал взад-вперёд последние несколько минут, мыча себе под нос ритмику отчего-то вспомнившейся песни. Мужчина средних лет стоял буквально в паре метров от него. Чёрный зонт скрывал его лысину от попаданий капель грязного ливня. Весь он был эдакий типичный офисный клерк, и отчего только решил оторвать взгляд от мобильника — не ясно. — Санзу, говоришь... Да я и есть как Санзу. Ещё не в царстве мёртвых, но в живых-то меня больше нет... Белые локоны спутались в пряди, мерзко прилипая к мертвецки-бледному изуродованному лицу. Такая же белая футболка тоже намокла и приклеилась, очерчивая каждый изгиб его худощавого тела. Хару знал, что по всем внешним признакам мало был похож на обычного парня, да и на парня в принципе, особенно с учётом того, как именно выглядели современные девушки. Незачем и этому прохожему что-то о нём знать, даже в этом ключе. Раз принял за девушку — девушкой он сегодня и будет. Девушкой, парнем, да кем угодно — Хару больше никто в этом мире. Кем назовут — тем и прикинется, мимикрирует. — Ну хватит! — вскрикнул прохожий, с ужасом наблюдая за нетвёрдой походкой "девушки" взад-вперёд по этим перилам, этим мокрым и скользким узким железным перилам, резко подбегая и хватая за тонкое запястье. — Напилась и залезла сюда, тебе жить надоело? — Может и надоело... тебе-то какое дело? — голос его едва различим под завесой холодного ливня. Однако Хару всё же остановился, руку не вырвал, следом позволяя этому прохожему стянуть себя обратно на тротуар. — Ну хватит! Парень что ли бросил? — тот попытался поймать тусклый взгляд светло-голубых глаз, наклоняясь к нему поближе, однако Хару молчаливо отвернулся, пряча лицо за завесой мокрых и тяжёлых прядей. — Ну и дурак, раз так поступил, разве это повод в реку-то прыгать? Сходи вон в какой-нибудь клуб или бар, да и там напейся, успокойся, нечего по мостам вот так вот колобродить... — речь мужчины скорее напоминала старческое ворчание, но Хару не противится. Отчасти потому что нет сил, отчасти потому что... всё равно уже как-то... И видя это, лицо мужчины искажается в поистине сердобольной гримасе. — Как зовут-то тебя? Харучиё — имя, данное ему родителями. Его мамой, которая его бросила, предпочтя сбежать самой, хладнокровно оставляя своих детей на его отца... у парнишки от одного только этого слова может случиться приступ паники и неконтролируемой агрессии, не говоря уж о личности, что скрывается за этим звуком. Так что нет, он точно не хочет быть Харучиё... Хару же — мягкое сокращение, которое использовали его друзья... его бывшие друзья... Да и друзья ли вообще? Разве друзья так поступают? Разве друзья ни с того ни с сего могут вот так вот взять и холодно вычеркнуть тебя из своей жизни, не удостоив даже объяснениями? Разве друзья могут быть настолько жестоки к своему другу? Два имени — две семьи. Биологическая и названная. И ни тем, ни другим больше нет до него никакого дела. Ни тех, ни других в принципе больше нет, не существует в его жизни... Да и существовали ли когда-то вообще? А что он сам? Сам-то он как? Существует? Был ли он когда-то? Хоть кем-то? Хоть для кого-то? Все его хрупкие мечты, вся его жизнь оказалась лишь иллюзией, наглой мистификацией, созданной злой и глумливой судьбой непойми для чего вообще. Жил ли он? Хоть когда-то? — Называй Санзу.

*** \сейчас\ ***

— Знаешь, когда-то ведь я был словно на вершине Олимпа, держал в руках эту мечту, волшебную мечту... и со мной были мои братья, самые близкие мне люди. Они стояли за моей спиной, и я чувствовал их поддержку, бесценную поддержку, чувствовал себя частью чего-то большего, чем являлся сам... Кто же знал, что эти самые друзья с такими же лучезарными улыбками на лице без малейшего сомнения сами же и столкнут меня с этой проклятой горы... И гостю нечего на это ответить. Слова не складываются в предложения, будучи не в состоянии уцепиться хотя бы за одну из всего этого гудящего роя мыслей в голове. Оттого последнему только и остаётся что с молчаливой болью в сердце наблюдать за трясущимися руками и тусклым взглядом Санзу. Ему хотелось хотя бы обнять, хотя бы просто прижать к себе этого юношу, до надсадного гортанного стона хотелось стиснуть в своих руках, хотя бы ненадолго, хотя бы на время пряча его изуродованное бледное тело и скрытую в нём такую же изуродованную бледную душу от всего этого ужаса. Но гость не смеет двинуться с места, не смеет потревожить, не смеет прикоснуться к тому, что и сам когда-то считал для себя запретным плодом... Эта жизнь ломала Санзу, ломала с самого детства и все эти годы, беспрерывно, крупинка за крупинкой подтачивая этот стержень с момента, когда оный ещё даже толком не сформировался вовсе. Больно было смотреть, до ужаса больно словно со стороны наблюдать за каждым шагом и каждым поворотом кривой дорожки его судьбы. Тонкие белые пальцы потряхивало, сигаретный пепел уже которой за этот вечер никотиновой палочки опадал на пол, отчего сама сигаретка то и дело слегка вспыхивала ярким оранжевым пламенем. Жизнь Санзу так же... так же как и эта сигарета беспрерывно сыпалась, лишь периодически яркими всполохами красного озаряя этот мир. Санзу... Санзу никогда не горел почти, разве что сгорал, полыхая заживо в огне чужой безразличности, будучи лишь инструментом для удовлетворения чьих-то потребностей, не более... Такой маленький, тощий и хрупкий... Санзу словно не изменился за все эти годы, черты его внешности так и оставались будто бы подростковыми, голосок был осипший, слабый, а прожжённая пеплом, залитая алкоголем и засыпанная горстями таблеток и порошка душа едва ли подавала признаки жизни, едва ли напоминала того бойкого и дерзкого юношу, которого гость когда-то в своей жизни повстречал. И оттого больно делалось так, тоскливо и страшно... — Я ведь всегда думал, что свободен. Пил, курил, дрался постоянно, жил на полную, как мне тогда казалось... — и вновь усмешка, Санзу словно не прекращал смеяться, смеяться над самим собой... злая ирония — лишь очередная защитная реакция, коей Санзу в очередной раз отгораживается, прячет свои истинные чувства и эмоции даже от самого себя. Однако вскоре злость и раздражение таки берут верх, и вместе с никотиновой затяжкой Санзу продолжает... — Знаешь, "Свобода" — мы, блять, так часто разбрасываемся этим словом по делу и нет, но вот хоть кто-нибудь реально отдаёт себе отчёт в том, что это, мать вашу, вообще такое? Что такое настоящая свобода? Когда у тебя нету ни родителей, ни авторитетов, которые как-либо контролировали бы твоё поведение? Когда ты больше не знаешь что такое хорошо и что такое плохо, что есть истина, а что ложь?! — и постепенно Санзу начинал распаляться всё сильнее. — Когда ты на самом деле освобождаешься от всех устоявшихся правил и норм, от всех рамок и приличий, потому что больше, чёрт возьми, некому в них тебя сдерживать, да и ты сам не понимаешь, зачем, нахуй, тебе сдерживаться вообще? Это пугает, знаешь ли, очень пугает... Потому что теперь в какую сторону и как ты пойдёшь будет зависеть только от тебя... — и запал искренней ярости прошёл также быстро, как и начался. — Вот как началась моя свобода, настоящая свобода. — Свобода? —и вновь пронзительный взгляд гостя прямо-таки впивается, выцепляя самое нутро парнишки, заставляя того вновь тихонько засмеяться, судорожно вцепляясь пальцами в грязные волосы. — Ахах, прости. Свободное падение — я это хотел сказать.

*** /тогда/ ***

Чьи-то руки блуждают по его тонкой талии, сжимая ткань светлой огромной футболки, некогда без зазрения совести украденной у Мучо. Ну и пусть, пусть хоть разорвут её, пусть он опять домой вернётся только под утро, вернётся в холодную и пустую комнату, придёт потрёпанный и потасканный, он же сам так решил в конце-то концов. Ему ведь так хорошо, когда кто-то его касается, хорошо когда кто-то что-то у него спрашивает, пусть и залезая параллельно под резинку шорт. Эти люди также хотели его, хотели до одури, впиваясь в его искусанные расцарапанные губы ожесточёнными поцелуями, жадными, совсем не похожими на собственнические поцелуи Мучо. — О боооже, давай детка!!! — молвит тому чей-то другой голос, чей обладатель восхищённо мотал включённой вспышкой на камере, пытаясь в мельчайших подробностях запечатлеть каждый изгиб феминного худощавого и абсолютно пьяного тела, что так самозабвенно выгибается, подставляясь под каждое жадное касание чужих губ. Низкие басы музыки клуба заставляют сердца всех биться в унисон в ритм этих звуков, под который не менее пьяные тела так отчаянно двигаются на танцполе. Свет софитов, вразнобой гуляющих по всему залу и освещающих всё что попадает под лучи ярким неоновым светом, не обходит стороной и их уголок с диванчиком и столиком. Давно уже наплевав на все правила приличий и сдвинув с последнего все пустые стаканы с коктейлями, мужчины возложили на холодную и липкую стеклянную поверхность столь податливое пьяное тело. И Санзу улыбается, подставляясь под грубые и жадные касания. Свет розового софита плавно проходится по его искажённому эйфорией лицу, отчётливо ярко выцепляя из мрака неестественно большие чёрные зрачки.

*** \сейчас\ ***

— Так и спадали запреты, — глубокая затяжка резко прерывает его монолог, словно давая истосковавшемуся по нормальному общению с живым собеседником, но также и отвыкшему от оного Санзу время на передышку. — Сравнимо с оковами американских рабов во времена этой их гражданской войны. Ну знаешь... резко, громко так, с пренебрежением... И что гостю было сказать на это? Все люди — социальные животные. Если тебя бросают в одном месте — ты либо замыкаешься, постепенно сходя с ума наедине со своими упадочными настроениями, либо ищешь общество где-то в другом месте. А замкнуться на тот момент Хару точно не мог. Ведь сколько было Санзу тогда? Под 16? Самый разгар подросткового бунта, когда в голове наличествуют только гормоны, так ещё и в таком количестве, что было бы странно, если бы Санзу был другим... Конечно же он был ошарашен столь неожиданному ножу в спину, конечно же он обозлился на весь мир и в первую очередь на себя самого. И конечно же, как исход всего этого — "сгорел сарай — гори и хата". Гость знал это, понимал, видел и чувствовал, словно проживая своими глазами каждый из рассказанных моментов... Поэтому такой выход виделся ему самым очевидным, и у него рука не поднялась бы осуждать его за это, нисколько. — Да, я стал как Бендер из Футурамы, — с болезненной улыбкой молвит Санзу, словно читая эти его мысли, сквозь взгляд улавливая каждое слово и с мучительной лёгкостью отвечая на неозвученные доводы. — Ну знаешь, свой бар, блекджек и шлюхи, все дела...

*** /тогда/ ***

Так пролетали дни, затем недели, месяцы... Ведь Харучиё, того наивного и преданного ребёнка с оголёнными нервами и распахнутой душой... больше нет... Его уничтожили. Нет, не так... он сам его уничтожил, убил вместе с остатками прежних привычек, разрушил и оставил в прошлом, как бесконечного адресата его буйной и счастливой юности. Ему на смену пришло что-то новое, что-то на уровне нового ренессанса декаданса — Санзу. Санзу — не Харучиё. Он не хочет больше верить, не хочет больше так самозабвенно кого-то любить, не хочет быть привязанным. "Если никому не доверяешь — никто и не предаст". Санзу — не Харучиё. Он больше не хочет ограничивать себя, принадлежать чему-то одному. Он хочет быть в потоке, он хочет быть постоянно окружён кем-то, нужен хоть кому-то, важен хоть где-то. "Ведь чем больше ты ищешь, тем больше шанс найти своё место". Санзу — не Харучиё. Никто не знает его бэкграунд, да и незачем им знать. Пусть его запомнят как бесконечно весёлого и жадного до любого контакта. А когда момент настанет — он подобно лёгкому весеннему ветру сам уйдёт, растворится в потоке. "Ведь самому уходить куда менее болезненно, чем быть брошенным". Санзу — ветер. Лёгкий весенний шелест, перерастающий в буйный ураган. И Санзу свободен. Теперь уже по-настоящему. Каждый вечер — разные люди, разные компании, разные маски и образы, которыми фривольно жонглировал совсем ещё юный Санзу. Ему не сложно было знакомиться с людьми, как оказалось. Ведь раз вы друг друга видите первый и последний раз, то что терять, верно? Натянуть улыбочку, завести разговор, попросить пару коктейльчиков за их счёт, да и забыться. И Санзу это нравилось, до одури нравилось чувствовать себя желанным, красивым, не лишним. Звонкий смех, ниочёмные разговоры и ветреность, отныне сквозящая необузданной свободой в каждом его действии. Глупо будет не отметить, как он вошёл во вкус. Забываться в чужих объятиях, переплетениях губ и чужих поцелуях на своём теле. Забываться под полифонию стонов и ударов, под невыносимо пошлые хлюпающие звуки разгорячённых тел. Украденная у девчонок из соседних комнат косметика на его лице стекала вместе со струйками пота, размазывалась жидкостями чужих тел. Одежда рвалась в клочья. Колени и локти пестрели синяками. Оные также россыпью покрывали его бёдра и запястья — отчего-то каждому с ним срывало крышу, каждый был с ним столь груб и жесток, по-звериному вдалбливаясь в юное и разнузданное тело как в последний раз. А он и рад был, заходясь стонами и поддаваясь этим ощущениям, словно раз за разом испытывая своё бренное тело на прочность. Он пил. Пил каждый вечер как не в себя, вливая алкоголь как воду и растворяясь в горько-сладком вкусе хмеля до упаду, до отключки, до абсолютно животного состояния, позволяя делать с собой всё что пожелают, всё, что ему и самому в этом угаре нравилось. Он купался в фонтанах и обливался алкоголем, он ползал на коленях и взбирался на уличные фонари. Под низкие басы его катали в машинах, он скуривал пачку за пачкой, туша окурки о собственный язык... Его трахали в туалетах баров и клубов, на задних и передних сиденьях машин, в парках и скверах, в торговых центрах и подъездах домов. Когда это были женщины, когда мужчины, когда молодые, а когда клерки среднего возраста. Когда это был один человек, когда несколько. Когда его распиливали на двоих, покуда один владел его ртом, а другой пристраивался сзади, а когда кто-то сосредоточенно и демонстративно поглаживая свой член ожидал своей очереди добить этого парнишку, уже едва ли способного стоять на ногах, до конца. А на рассвете — к дому. В одиночную камеру, как он тогда отшучивался. Ведь оказалось, что Казутора не поступил в старшую школу, оттого и оставался жить в детдоме те пару месяцев на птичьих правах, по договорённости, а после той драки его уже открыто попросили на выход. То же самое ждёт и Санзу, он-то иллюзий по этому поводу не пытал. Раз не поступит — его выгонят. А он не поступит, это точно. Так и шёл. Потрёпанный и уставший после бурных выходных, в практически пустую и холодную комнату. Отсыпаться, скрывать под одеждой невесть какое количество чужих синяков, подолгу стоять перед зеркалом, маскируя следы бурно прошедшей ночи. А потом в школу. После ночей приключений — с банкой энергетика отсиживать скучные уроки, домашние задания по которым он всё равно практически никогда не делал. Едва ли пару раз за год он приходил к первому уроку, едва ли пара недель нашлась, в которую он посетил действительно все школьные дни. Да и зачем ему, второгодке, вообще их посещать? Выслушивать монотонные речи преподов и шустрые перешёптывания класса, сидя в отдалении, около стенки. Он помнит как на него косились, помнит их полные насмешек и презрения взгляды. Поначалу думал, что параноит, но впоследствии всё чётче и чётче стал осознавать, что они всё знают. А если и не знают, то как минимум догадываются. О том, как отчаянно он пускается в разнос при любой возможности. О том, что за его спиной нет уже того самого могущественного Майки и устрашающего Дракена, холодного и страшного Мучо и маниакальных Казуторы с Баджи. О том, что он летит в пропасть со скоростью света без малейшего желания остановиться. И эти мысли приводили его в ужас. И он снова пил, снова бежал и падал. Разумеется, алкоголем и сигаретами дело уже не ограничивалось. Когда его действительно просто спаивали, а когда ему через поцелуй перекладывали таблетку на язык, от которой перед глазами едва ли не фрактальные коридоры появлялись. И Санзу счастливо забывался в этом синтетическом удовольствии, в свободе сквозь призму усилителей, впоследствии принимая их и сам, уже осознанно и абсолютно добровольно. Отдавая отчёт своим действиям, он всё чаще и чаще стал замечать себя стоящим на коленях, получающим пощёчины и спешно собирающим по полу намеренно кем-то рассыпанные разноцветные таблеточки. Ну и пусть, он любит их в любом варианте, щедро расплачиваясь за каждую минуту блаженного забытия и абсолютного счастья в нирване своим телом. Ведь больше платить ему было нечем... День ото дня, от ночи к ночи он чувствовал себя всё хуже, и оттого всё отчаяннее пытался от этой бездонной ямы внутренней пустоты сбежать. Сбежать туда, где всё хорошо, спрятаться в укромном уголке сознания, наполненном эйфорией розового счастья, покуда его тело, его абсолютно дешёвое, потасканное и изуродованное тело, валялось на ледяном полу вплоть до следующего вынужденного раза вспоминать о необходимости функционировать и покидать комнату, или до следующей оплаты заказа. Неделя тянулась за неделей, времена года непрестанно сменяли друг друга. Санзу практически больше никогда не видел тех людей, которые так вроде бы недавно, но по ощущениям целую вечность назад, составляли его семью, наполняли его естество и просто были с ним. Лишь мельком парнишка случайно встречал их на улицах или в стенах ставшего ему ненавистным батора. И на лицах каждого из них была стойкая маска безразличия. Санзу видел, что это маска, слепым не был. Однако ему и самому уже давно плевать было, что под оной они скрывают — гнев ли за тот самый неизвестный ему проступок, ставший причиной всего этого, но о котором сам Санзу даже не знает, или же омерзение от того, во что последний всё это время непрестанно себя превращает. Санзу действительно уже было плевать. Он лишь заливался смехом, безудержно истерично хохотал, глядя им в глаза. А оставшись в холодной комнате в темноте и одиночестве, Санзу, стараясь быть как можно тише, давился слезами и кровью, исполосовывая свои запястья и бёдра розовым ножом-бабочкой, приобретённым ещё тогда, в те счастливые и далёкие времена совершенно для других целей. Ведь... Санзу же в сознании, верно..? Санзу же сам всё это делает, не ведомый никем... так ведь? И это же... всё ещё его тело? Его ведь? Но почему больно так? Он же давно уже их отпустил, он же давно живёт по-другому, иначе и как хочет сам. Он же научился, наконец-то научился... жить дальше. Почему же тогда..? Не отпустил. И каждая новая таблетка, каждая новая выпитая бутылка и пролитый коктейль, каждый новый удар по заднице и толчок в его тело отливались эйфорией, исходом которой была горечь и новая злость. Это действительно всё ещё его тело?

*** \сейчас\ ***

— Я приходил в школу пьяный. Чего ещё ожидать от детдомовского выкидыша, так ведь? Хотя... Ты и сам знаешь что это было за место, но даже для них это было уже слишком, наверное. Я для всех в какой-то момент прям головной болью стал. До того — лишь бельмом на глазу, на которое удобно можно было спихнуть весь творившийся там пиздец, и не важно кто его на самом деле творил... А потом, после седьмого, я резко стал тем челом, которого абы как уже перевести бы, да и выпустить из школы нахуй, лишь бы не видеть больше... — вновь нервная усмешка, за которой не скрылось то сильное разочарование, которое он испытывал тогда. Разочарование во всём: в системе, в друзьях, в семье, в любви, но в первую очередь — в самом себе. Катиться на дно, прекрасно осознавая это, но ничего не предпринимая, чтобы хотя бы остановиться... — Оно и не удивительно, — парирует гость. И как бы и сам он не скрывался прямо сейчас, однако перед глазами так и стоял образ постепенно увядающего юноши, чей взгляд день ото дня становился всё тусклее, а улыбка всё более и более напоминала ссадину ниже носа. Санзу просто не может, не приспособлен быть в одиночку, ему как воздух необходимо чувство сопричастности, семья и близкие — такова уж его натура. — Во сколько ж передряг ты тогда вляпался, да и сколько из них ещё остались незамеченными даже не представляю... — Ооо, так все и не припомнить. Но рождённый бегать пизды не получает, так ведь? — И тем не менее, — с нажимом молвит гость, замечая тем временем, как улыбка Санзу становится тенью. Ведь Санзу, милый Санзу, он понимает, что именно хочет от него услышать гость. Готов ли он? Что ж... именно это ведь собеседник у него и пытался узнать ещё тогда, ещё до того, как парнишка не погрузил его в этот омут перепетий отношений его юности, ещё до того, как залил прекрасное светлое полотно его Тосвы грязными и мутными чёрными чернилами, ещё до того, как не окунул в эту картину целиком. И именно сейчас, пожалуй, да, сейчас именно то время, когда и сам Санзу готов открыть мужчине напротив то, что отразилось на нём самом, пожалуй, одним из самых глубоких шрамов... — И тем не менее, — с горькой интонацией вторит ему Санзу, — одну из них я запомнил, кажется, навсегда. Та самая. Связанная с ним.

*** /тогда/ ***

— Мучо!!! — вопль едва ли не срывается в визг, вместе с тем, насколько отчаянно парнишка начинает колошматить по двери знакомой квартиры. Той самой квартиры, стены которой некогда были и его домом тоже. Того самого места, которое он не без причины считал нерушимой крепостью, пространством, в которое можно всегда вернуться. — Мучо, открой!!! Меня подстрелили, Мучо!!! Сильно отросшие пряди белоснежных волос окрасились в красный и слиплись. Продрогшими и едва ли гнущимися пальцами парнишка с силой зажимает кровоточащую рану на руке. Пуля прошла насквозь, Санзу даже опомниться не успел, как острая боль пронзила его сознание ярчайшей и доселе невиданной вспышкой. Кровь стекала по рукавам и капала с онемевших пальцев на бетон лестничной клетки. — Мучо!!! Мучо, пожалуйста!!! — продолжал отчаянно пинать его дверь парнишка, едва ли не задыхаясь от приступов инфернальной боли, от которой и в глазах начинало темнеть, и на сознание давило так, что любые посторонние звуки попросту пропадали. И чёрт только дёрнул Санзу попереться в тот магазин!!! Кто же знал, что у владельца окажется пистолет, и при виде нагло ворующей малолетки тот не применёт спустить курок?! Никогда! Никогда больше Санзу не будет воровать, по крайней мере настолько в открытую, урок усвоен! Но, чёрт возьми, Мучо! Он точно в квартире, Санзу видел зажжённый свет в окне, а Мучо никогда не оставляет его включённым! Так не может ведь он... не может ведь..? Да, они не общались уже больше полутора лет, ещё с его изгнания в храме Мусаши, но блять! Они же столько вместе пережили, они же были друзьями, любовниками, чёрт возьми! Санзу любил его, готов был ради него на всё, хоть себя самого пополам сломать в трёх местах, и Мучо знал это! Неужто последний сейчас просто возьмёт и оставит истекать его кровью под дверью собственной же квартиры?! — Муто, прошу! Мне очень нужна помощь! — голос Санзу начинает заметно слабеть, покуда в перепуганной светлой голове всё отчётливее пробивается ранее судорожно прогоняемая мысль: "оставит". И Санзу очень не хочет в это верить, совершенно не хочет. Но что поделаешь с реальностью-то? — Муто... Ясухиро... Муто... — ошарашенным шёпотом срывается с губ, покуда сама эта реальность острым кнутом нещадно охлёстывает его по спине. Ведь действительно, такой наивный... Чего он ещё ждал? На что надеялся? О чём думал, когда подгоняемый животным страхом и адреналином вкупе со всех ног летел к этой квартире? Колени подгибаются, Санзу безвольно оседает на холодный бетон подъезда, упираясь спиной в такую же холодную стену. Надо же, какой он наивный дурень. Бестолковый придурок, который так ничему и не научился, Тосва ведь больше ничего не должна ему, и, судя по всему, никогда не была должна. Это ясно как божий день, это чёрным по белому было выведено ещё тогда, ещё седьмого числа. Их пути разошлись уже давно. Но что же поделать, если в больницу Санзу нельзя, а квартира Муто была ближайшей? "Не идти сюда. Куда угодно, только не сюда" — резко отрезает сознание, словно огрев его вторым ударом, посыпая сверху солью из калейдоскопа давнишних воспоминаний, что когда-то происходило за стенами этой квартиры между ними двумя. Как Санзу... на тот момент ещё Хару... как же, чёрт возьми, он был счастлив там, как же Муто, его любимый, большой, сильный и чертовски горячий Муто... Совместные завтраки, подаренная одежда, одна сигаретная пачка на двоих... А потом как вечером он буквально присваивал его себе, забирая в замен за заботу всё, что ему было нужно, и всё, что Хару готов был ему дать, а готов он был буквально на всё. В наивном детском сознании теплилась мысль, та самая тёплая и светлая мысль о "раз и навсегда". И кто бы мог подумать, что уходя в то давнее солнечное утро... они больше никогда и не встретятся. Понимал ли это Мучо? Жалел ли он? Вспоминал ли он о нём? Хотя бы иногда? Чувствовал ли он хоть когда-то к Хару то, что последний так долго и трепетно хранил в своём сердце не смотря ни на что? "Удобная малолетка, раздвигающая ноги по первому же зову, он уже и имя-то твоё небось не помнит" — продолжает накручивать разум, заставляя Санзу еле слышно всхлипывать, давясь и кашляя, продолжая словно мантру тихонько шептать его имя и качать головой в знак отрицания. Ведь как он может так поступить? Он же не сделает? Не сделает так, правда ведь? Все эти годы, которые они были вместе, значат ведь они хоть что-то в конце концов?! Ведь значат..? Но почему он тогда... так долго не открывает? Муто ведь не бросал никого в беде раньше, неужели что-то изменилось? Или изменилось персонально для Санзу... Но за что? Что он сделал?

*** \сейчас\ ***

— Тогда я сделал его, — и Санзу оголяет изуродованное запястье, показывая толстую неровную полоску глубокого рубца, идущего от самого сгиба локтя и до кисти по внутренней стороне руки. — Не прям в тот момент, но потом, когда проснулся всё в том же подъезде часов в 5 утра... Он так и не открыл дверь, представляешь! Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться к себе... — голос звучал надломлено, печально и бессильно. — Сам себе заливал простреленную руку пероксидом и перематывал бинтами, купленными в аптеке по пути. А потом как психанул, схватил нож да и полосонул. А потом ещё, ещё и ещё... И знаешь... знаешь, полегчало ведь... Ведь как я мог... быть таким глупым. Как не понимал, что вокруг столько людей, но они все мне не помогут. Я ненавидел каждого на всей этой земле. Но больше всех... больше всех самого себя... — За то что... осмелился попросить помощи... — "и когда больше всего в ней нуждался... оказался попросту брошен" сказано не было, но так и застыло в воздухе инфернальным мысленным потоком. И гостя обуревали странные и до ужаса противоречивые чувства и желания, заполняя собой каждый миллиметр его тела. Ему как никогда сильно хотелось одновременно врезать Мучо, в очередной раз за этот вечер врезать, вышибить ему нахуй мозги, так и прижать к себе самого Санзу, прижать и спрятать раз и навсегда от этого мира. Все мотивы Санзу и без того были как на ладони, а теперь, теперь когда он ещё и дополнительно сам их проговорил... Мучо говорил ему носить маску? Что ж, он её снимет и сожжёт. Парни запрещали ему пить в больших количествах? Прекрасно, Санзу будет не просыхая заливаться алкоголем сутками напролёт. Санзу будет ярко краситься и носить женскую одежду, Санзу будет соглашаться на всё понравившееся, что ему предложат, Санзу будет трахаться со всеми с кем захочет, и столько, сколько захочет, потому что его тело никому больше не принадлежит. Он будет закидываться таблетками и ввязываться в драки, занюхивать дороги и безостановочно творить всякого рода непотребства. Он будет делать всё, на что у других не хватит смелости, он будет лезть везде, куда остальные просто побоятся. И от осознания этого становилось страшно. Ведь вместе с тем Санзу пойдёт за кем угодно и куда угодно, хоть на край света, если только этот человек хотя бы ненадолго, хотя бы создаст видимость небезразличия. И вместе с тем Санзу никогда искренне ему не доверится, абсолютно никогда. Одна половина его души, светлая и чистая, поддаваясь совершенно естественным внутренним инстинктам, будет не смотря ни на что тянуться к людям, будет светиться от счастья при любом знаке внимания, будет радоваться каждому лучику тепла, пусть даже и абсолютно фальшивому... Другая же часть его души, опалённая пламенем сгоревших надежд, растоптанная ногами, изрезанная ножами, забитая, заплёванная, утопленная в реках слёз, литрах пущенных по венам веществ и стёртая в снюханный им самим же после порошок... эта часть никогда никому не поверит, эта часть будет ждать подвоха в совершенно искренней заботе, будет скалиться, огрызаться и отталкивать все руки, протянутые в попытке вытащить её обладателя со дна. В тот день перед закрытой дверью квартиры Мучо Санзу окончательно сломался.

*** /тогда/ ***

— А, ты об этом чтоль? — с надменной насмешкой раздаётся грубоватый голос парнишки, эхом отражаясь от кафельных стен туалета. — Так его же по слухам переебала едва ли не половина Токио. То что педик — это инфасотка, мы все такооое видели!!! Там такие фоточки есть, ебанёшься, напомни, я те потом скину... Так это, он ещё и сидит явно на чём-то, выглядит как героиновая принцесса, оно те вот нахуй надо ваще? — Фу боже, так это парень?! — возмущённо отзывается второй голос, шумно распуская бляшку ремня и расстёгивая молнию джинс. — Не, это скорее "оно", — сквозь журчание воды парирует в ответ первый. — Мы и сами долго не понимали, что это за штрих такой. Но там посмотреть на это — даже трогать лишний раз не хочется — руки марать об этот грязи кусок, та ты только на ебало его посмотри! Болеет мож ещё чем, мало ли, хуй этих баторских выкидышей знает. — Так а чё он в итоге? — на словах о ебале и детдоме парень заметно напрягся. — Не выёбистый? — Особо нет. Хах, явно когда-то по ебалу огрёб, вот базар и фильтрует, сечёшь? Но агрессивный, по крайней мере раньше прям пиздец был. Ща скорее просто заёбанный, но хер знает, какие черти в этом гнилом болоте ещё водятся. Посему мой совет: не трожь говно — оно и не воняет. Явно к ним кто-то новенький перевёлся, вот староста и решил в столь фривольной манере рассказать тому о новом классе. Как жаль, что Санзу было кристаллически похуй, он лишь с трудом дожидался, когда эти двое особенных юношей соизволят завалиться и покинуть сортир, а заболевшая от громких звуков голова Санзу наконец отдохнёт. И он продолжал бы бессильным мешком лежать на полу и дальше, если бы спустя пару несчастных минут тишины дверь его, как оказалось, незакрытой кабинки с громким грохотом не открылась. — Прикольно, — с явной насмешкой прозвучал довольно знакомый низкий голос. — Про тя ту пиздят всякое, а ты тут и сам как в доказательство валяешься, — Ханма демонстративно скрестил руки на груди, всем своим видом выражая надменность, но настороженность. — Ума хватает ебашить прямо в школе, химия настолько разъела мозги? — Я не объёбан, — и это правда. Прозвучавшая тихо и едва слышно, но иначе Санзу сказать и не мог. Мигрень, тошнота, вызванная недоеданием, и систематический недосып — вот причины его нынешнего столь неприглядного положения, да разве ж кто поверит? Да и не похуй ли уже в конце концов... Нет, Санзу, конечно, и расстелил когда-то одну дорогу на подоконнике школьного туалета. Просто ради интереса, только и всего. Только вот потом не особо ему понравилось прятаться весь день за волосами огромные болты, да и сам эффект оказался на редкость неподходящим для места, в котором надо сидеть неподвижно на протяжении долгого времени, и больше он такие эксперименты не повторял. По крайней мере на людях. — Убожество. И как и ожидалось, Ханма ему и не поверил, вальяжно разворачиваясь и удостаивая его ещё одним грубым словом, небрежно брошенным через плечо. И Санзу усмехается, прикрывая глаза и шумно выдыхая. Точно, это же был последний год параллели Ханмы в школе. Даст бог — они с ним больше не встретятся.

*** \сейчас\ ***

— И кто бы мог подумать, как судьба сведёт нас дальше... Я вот точно не мог.