Киты умирают в реке Санзу

Новый день и в горле встанет, задыхаюсь сушняком

Я усну на тротуаре головою о бетон

Держа в руках всё то, что есть, я смело выкину в окно

Не подходи ко мне – забыто всё, мне слишком всё равно

*** /тогда/ ***

Первое же, что нервным импульсом проходит сквозь едва только пробудившееся сознание Санзу — холод. Его телу отчего-то очень холодно. Одежда мокрая, мерзко прилипла, ничуть не согревая продрогшее содержимое влажной ткани. Второе на очереди — боль. Причём также во всём теле. Он однозначно лежал на чём-то твёрдом и холодном, отчего безумно болела как голова, так собственно и всё остальное, что с этой поверхностью соприкасалось. — Проспался? Ну так доброе, ебать его рот, утро, — и Санзу заметно вздрагивает о столь резкого голоса, отражавшегося от явно пустых стен явно небольшого помещения. Разум пробуждался медленно, долго и неохотно запуская скрипучие шестерёнки в больной голове. Где он сегодня, чёрт его дери? Почему на полу? И почему ничего не помнит? Однако, чуть позднее всё же приходит осознание и о природе того голоса. Слишком знакомый, и явно не в благополучном ключе. Ассоциативный ряд выстроил довольно чёткую цепочку, ведущую туда, куда сам парнишка предпочитал не заглядывать. Посему, едва обретя способность двигаться, Санзу машинально дёргается, в мгновение ока моментально подскакивая с пола. Однако координация движений всё ещё не вернулась в норму, оттого в следующий же миг Санзу со всего размаху впечатался в стену. Голова не преминула отозваться новым спазмом где-то в области висков, причём обоих, покуда отскочившее от пустой гипсокартоновой поверхности тело вновь осело на пол, вцепляясь тонкими длинными пальцами в сырые белые волосы и зажмуриваясь, покуда гул в ушах только набирал обороты. — Красиво, — туманным эхом донёсся надменный голос, — А сальтуху ебануть можешь? — и вновь усмешка, сквозящая в абсолютно безразличной на вид интонации. Однако, Санзу как никто другой знал, что это самое безразличие абсолютно обманчиво, ибо водящиеся в той голове демоны отплясывали вальс на сатанинском балу с такой животной рьяностью, что наделяли навыками и повадками, воистину олицетворяющими "Бога смерти". — Где я? — сипло отзывается блондин, переводя настороженный взгляд завешенных волосами мутных голубых глаз в сторону голоса. — В Северной Корее, — абсолютно флегматично и спокойно подпирающий угол стенки Ханма лишь отхлебнул кофе из треснутой белой кружки — не пережил вчерашний передоз и переродился здесь. Теперь твой стартовый набор — полмиски риса, 0 очков социального рейтинга, и томик с цитатами председателя Кима вместо Кощка-жены. Томик, кстати, только на первое время, потом проверят как ты их выучил. — Оч смешно, — тихо хрипит в ответ Санзу, слегка пошатываясь от сильного головокружения и больше не предпринимая попыток подняться. Он однозначно вчера перебрал. Вот только не помнит, чего именно... — Чё я тут... делаю в общем... — Ну, в данный момент тупо валяешься в моей прихожей, — так же отбивает ему и Ханма, вновь надменно отхлёбывая кофе и также не спуская взгляда с постороннего тела, едва ли живого в этот момент. Он будто бы издевался над ним, словно мышку за хвост таская и умиляясь тому, как она пытается всеми силами убежать. — Как я здесь оказался? — перенимает его манеру и Санзу, смутно пытаясь собрать в голове пазл калейдоскопа прошедших дней, события которых перемешались и спутлись в одну бесконечно длинную ночь. Кто знает сколько она длилась. Может месяц, может год, может несколько... И тем не менее, в данный момент Санзу не абы где, а именно здесь. И привёл его сюда явно вчерашний день. И тот как назло не хотел обращаться в хоть сколь-нибудь вменяемое полотно, объясняющее хотя бы половину событий, привёдших его в этот самый момент этого самого времени и в такую ситуацию. — А сам не помнишь?

*** \сейчас\ ***

— Тогда действительно не помнил. Хер знает почему, но окончательно воспоминания пришли намного позже, когда уже сам пытался понять, с чего тогда всё началось... — И с чего же, если не секрет? — довольно скверное состояние Санзу после ухода из Тосвы было притчей во языцах. Не удивительно, что слухи доходили и до собеседника. Пару раз он и сам его тогда видел, в тот весьма странный промежуток его юности. Видел. Но как и все остальные предпочитал всё это просто игнорировать. Они не были близки особо. И раз весь этот ужас, этот парад саморазрушения и апофеоз бездумного прожигания лет не волновал даже бывших лучших друзей Хару, то и его самого волновать не должен. По крайней мере он думал, что это никого не волнует... Он и сам тогда всей правды не знал, но менее больно от этого смотреть на парнишку не становилось. Никому не становилось. И люди не смеялись, это было бы слишком аморально даже для них. Но тем не менее все как один с флегматичной лёгкостью гарантировали "ещё пару месяцев, может лет" и он "точно покойник". Такой образ жизни не щадил никого, так почему же Хару исключением будет? Однако вот стал, раз дожил. Справился всё-таки тогда, и многое другое тоже пережил, такое, что по силе удара сравнимо было разве что с падением бетонной плиты аккурат сверху. Санзу не был слаб. Санзу был ослаблен, а это разное. — Ну, с эйфоретиков... Я в основном их юзал, причём коктейлями, смешивая вещества с разными действиями, — с обыденной лёгкостью пожимает плечами тот. — Суть в том, что я перебрал. Явно сильно. Потому что как ни старался — помню только кадрами. Как знаешь, если перепил... только от наркоты эти кадры ещё и пиздец смазанные. Помню что ко мне подошли. Ну... ты понимаешь, — чуть поморщился, прерывая монолог затяжкой. — А я тогда не хотел. Только это, видимо, вообще никого не волновало... — Тебя изнасиловали? — вновь хмурится гость, невольно оглядывая его тощее тело. Да, пожалуй, такое бы точно не смогло хоть сколь-нибудь эффективно сопротивляться. Особенно под эйфоретиками. — Хуй знает. Я не помню, — и снова с лёгкостью, без единого переживания или хотя бы неловкости. Ввело бы в ступор, если бы собеседник на миг забыл, с кем сейчас говорит. А говорит он с Санзу. А Санзу покаместь давно уж смирился с тем, что из себя представляет лишь такого вот рода кусок мяса, с которым каждый волен делать всё, что ему заблагорассудится... Захочет — трахнет. Захочет — изобьёт и унизит. Захочет — накачает веществами и потушит бычок о ключицу. — А что помнишь? — вновь попытался мягко начать гость. Потеря субъектности красным капслоком читалась прямо на лбу этого парнишки. Но Санзу ведь тоже человек... Только вот понимал ли он это сам? Считал ли себя таким? — Били помню. Как полз на коленях по тротуару помню. А потом сердечко зашалило помню. Тахикардический приступ. Знаешь что это? — и гость кивает. — Так вот, это же сродни чувству, когда ты, чёрт возьми, умираешь. И я не преувеличиваю, паничка идёт бок о бок с ним. Потому что твоё серце сейчас либо нахер разорвёт, либо оно остановится... Испугался в общем... — и вновь руки заметно дрогнули, покуда сам Санзу мучительно стиснул зубы, зажмурился и выдохнул, пытаясь как можно более спокойно продожить. — А потом проснулся на том полу...

*** /тогда/ ***

Кавасаки. Он вчера точно был в Кавасаки, он помнит как ехал сюда. Только не помнит зачем. И какое совпадение, окончив школу, Ханма, по периодически доходящим до Санзу слухам, тоже перебрался в ебучий пыльный Кавасаки. По каким причинам — неизвестно. Однако факт остаётся фактом. Только вот сам Санзу жил в Синдзюку, а это, мать его, вообще противоположный конец города... И как только он умудряется раз за разом влетать в непонятные ситуации, так ещё и с двух ног... А Ханма изменился... Сколько прошло? Год? Полтора? Почти два? И Ханма выглядит заметно взрослее. Даже волосы перестал зачёсывать наверх, подражая долбанным бандитам босодзоку 70х. Чуть отрастил, промелировал, да и спустил их волнами на одну сторону, и так, признаться, идёт ему куда больше... И стоит теперь такой. Как всегда расслабленный, в спортивках и футболке, попивая, судя по запаху, очень крепкий кофе, разбавляя такой же крепкой сигареткой. Повзрослел... А Санзу... Сам Санзу-то почти не изменился с момента их последней встречи. Даже всё также валяется где-то на полу, где-то в ногах, едва ли будучи в функциональном состоянии, как и в том ебучем школьном толчке много лет назад, какая ирония. Чувство стыда слегка укололо больное его сознание, покуда парнишка неловко отвёл взгляд на изгрызенные и грязные ноготки его собственных тонких пальцев. Все вокруг меняются. Время не щадит никого. Только вот не Санзу. Он — нееет, каким паршивцем был, таким и остаётся. И лучше бы ему поскорее свалить нахер и не нервировать своим присутствием в чужой частной жизни. Ему тут не место. Как и в любом месте на земле. За открытым окном прогремел раскат грома, как бы выводя парнишку из этого странного состояния. Точно пора валить. Уходить покаместь ливень не начался. В прошлый раз от такой вынужденной прогулочки, обернувшейся отключкой посреди тротуара, Санзу заболел, приходилось по аптекам прошариваться, и больше так не хочется. Чуть нахмурившись, парнишка чувствует дискомфорт. Что-то стягивает его кожу. И только сейчас замечает, отчего на самом деле слиплись его волосы, и чем конкретно вымазаны его пальцы. — Пожалуйста, дай кровь с ебальника смыть, чтоб копы по пути не стопанули. Я сразу же уйду, обещаю, — снова молвит едва только поднявшись на ноги. Не без труда поднявшись, он знал, что был истощён. Смотрит измученно, устало, жалко так... Он в принципе и выглядит сейчас также жалко. Скорее всего, ничем не отличить от обычного уличного бомжа, разве что зубы пока на месте и борода не растёт. Одежда потрёпана, запястья исхудали до костей, а мутный взгляд, зачастую затуманенный наркотическим опьянением, сейчас стеклянный от отходняка. Пустил бы кто такого в свою ванную? Однако вот, Ханма пустил. Просто кивнул на дверь, да всё также безразлично отхлебнул кофе, в ожидании дальнейших действий затягиваясь сигареткой. И что он с ним сделает? Перережет ему там горло? Пристегнёт наручниками к полотенцесушителю? Что-то же скорее всего не меняется? Что-то же остаётся постоянным? Ведь Ханма жестокий. И Ханма — садист. Никогда не стоит забывать об этом. Особенно когда каким-то непостижимым образом оказался на его территории. Может это сам Бог Смерти его вчера и довёл до полусмерти, а затем приволок в свою квартиру, чтобы поиграть подольше? Хотя нет, вряд ли, Санзу бы такое запомнил... Но всё равно решив лишний раз не нервировать не самого предсказуемого человека, Санзу коротко кивнул ему и едва слышными шажками проскользнул за приоткрытую дверь ванной. Нутром чувствовал хитрый и холодный взгляд золотистых глаз, обращённых к его естеству. Знал, что Ханма наблюдает, и делает это очень внимательно, как и всегда. Не по себе от такого... Ой как не по себе... Дверь такая же фанерная, подстать тонким стенам самой квартиры, скрывала за собой помещеньице весьма крошечное. И Санзу решил в нём не запираться. Даже дверь не закрывать. Не нужно ему, чтобы Ханма подозревал его в принятии дозы или чём-то подобном прямо в стенах своей квартиры, ой как не нужно... Знает Санзу, каким его видят. Знают, что за человека уже не считают. Да и глупо было бы думать, что те мысли не обоснованы. Человеком Санзу уже и сам себя не ощущал. Просто телом. Телом, что вечно болит. Открывая кран с ледяной водой, Санзу резво выливает себе на лицо одну порцию за другой. Машинально, даже не думая. Одну за другой, одну за другой, пока пальцы не немеют окончательно. Но теперь красные хотя бы не от собственной же дурной мутной крови. Взгляд к зеркалу поднимает. Бровь рассечена, нижняя губа тоже, что вкупе с раскрасневшимися давишними шрамами в уголках выглядит совсем уж мрачно. Нос немного припух, на скуле небольшой синяк, но глаза не задеты. В целом, не так уж и плохо. Бывало и хуже. Значительно хуже... Только вот на футболке ещё остались кровавые подтёки. А футболка белая. Та самая, извечная, как дурное напоминание событий давно минувших лет. Порвать бы её, да выкинуть, да вот не может. Санзу в принципе многое не может, особенно когда речь заходит об отпускании чего-то или кого-то. Когда-нибудь, возможно, получится. И простить, и смириться... И научиться таки жить дальше. Сжечь все напоминания о себе прошлом, стереть память на телефоне, отрезать волосы, сменить имя и переехать куда-нибудь, где его никто не знает... Но будучи реалистом, Санзу просто снимает эту футболку и принимается наскоро её отстирывать от уже въевшихся пятен, что ранее были красными. Вряд ли он когда-нибудь выкинет эту футболку, рука не поднимется... Руки, к слову, сейчас очень плохо поднимаются в принципе. Тянет в плечах, да и кожа грозит порваться там, где только-только зажила, хотя разве его это волнует? Он всё равно прорежет её снова, стоит эмоциям опять взять верх над рассудком. На тело своё предпочитает не смотреть. Знает, что по нему уже анатомию в медвузах изучать можно — так ярко проступает каждое ребро и позвонок. Да и новые шрамы, в дополнение к сделанному когда-то отцом уродству, отнюдь его не красят. Только вот Ханма смотрел. Наблюдал своими волчьими жёлтыми глазами, в мельчайших подробностях замечая каждое судорожное нервное и слабое движение. Наверное, маленький он был в его глазах, худенький такой, с извечными синяками на перехватываемых чужими лапами запястьях, стёсами от жёстких поверхностей и царапинами когтей. И разумеется со свидетельствами поехавшей психики, грозившими вот-вот разойтись и окрасить вишнёвым соком всё вокруг в радиусе метра. С таким ведь даже не поиграть толком: отпор не даст, а вот пришибить по неосторожности — плёвое дело. Ведь Санзу параноит. Он вообще не понимает, как себя сейчас правильно вести, что стоит делать, а что нет, что говорить, а о чём промолчать... Ведь Ханма страшен. Он один из сильнейших и опытнейших бойцов в их юности был, сильнее разве что Майки с Изаной... Так Ханма еще и напорядок хуже них: он вообще непредсказуем. Он не логичен, его целей не знает никто, его методы под влиянием Кисаки граничили с полным сумасшествием, а спонтанность являлась едва ль не основным жизненным путём. Санзу вообще никогда не понимал ни его философии, ни его самого, чего уж тут... Один чёрт, он сотворит с ним вообще что захочет, всё, что взбредёт в его буйну голову... Гул собственных мыслей заглушал даже звук воды. Дыхание слегка сбилось, сердцебиение же вновь участилось. Все инстинкты кричали, вопили "беги", буквально окутывали паникой его сознание. И больше не в силах терпеть, Санзу резко оборачивается, в тот же миг замечая в дверном проёме всё такого же спокойного высокого юношу. — ТВОЮ МАТЬ!!! — рефлекторно вырывается из горла, покуда сам Санзу машинально отшатывается и натыкается на бортик ванной, грозя моментальной потерей равновесия и следующими за этим в лучшем случае новыми ушибами. Но падения... ...не происходит. В мгновение ока крепкая рука хватает тонкий локоть и тянет обратно, давая перепуганному парнишке устоять на своих двоих. — Ты всегда таким дёрганным был?) — просто издевательски спокойно молвит Ханма, однако не спеша его отпускать. — Забавно♡ — и губы изогнулись в хитрую улыбку, покаместь парень, казалось, просто забавлялся столь яркой реакцией, отпечатавшейся на чужом бледном перепуганном лице. — Уже... уже ухожу я, — неловко звучит ему в ответ... в любом случае надо поскорее сматываться... Раскат грома вновь прогрохотал где-то за открытым окном одной из комнат, расстелившись по тональности звуками катящихся по полу железных шаров. И Санзу снова невольно морщится, плечи его едва заметно вздрагивают. — Уверен? — и ничто из этого не ускользнуло от внимательнейшего взора волчьих жёлтых глаз. Как минимум половина скорости реакции зависит от остроты кинетического зрения. А реакция у Ханмы была настолько отменной, что Санзу сам свиделем был, как тот когда-то блокировал удары Майки. И свидетелем неоднократным... — Я-то не прогоняю, я ж не изверг...

*** \сейчас\ ***

— А ты и правда таким скромным был? — правда. Он ни в чём ему не соврал. Только вот дело тут было отнюдь не в скромности, гость не был глупым. Просто хотелось увидеть... его... улыбку..? Санзу был очарователен, когда улыбался не под веществами, когда смеялся и протягивал свои тонкие руки навстречу собеседнику. Санзу был милым, нежным и очень тактильным... — Я доставляю две вещи: проблемы и прелести гедонизма. Уж прости, но это правда, — и Санзу хохотнул. — Проблемы, неудобства, неприятности — всё сюда, всё ко мне. — А гедонизм? — А это, собсна, их причина, — пожимает плечами тот, не прекращая тихонько и немного нервозно посмеиваться. — Хороший секс, наркотики, нарушение законов и даже собственных моральных правил — это всё я. Я как Дориан Грей, что оказался на тёмной дорожке и отправил к дьяволу хуеву тучу душ. Я всё порчу. И всех... — и тем не менее, его слова его же самого и задевают, коробят те струны его души, что ещё остались не порваны. — Разве? Не думаешь, что люди сами того хотят, раз держат тебя в своей жизни? Как хотя бы в тот день... — Думаю, не все люди это понимают. Не про то, чего хотят сами, а про то, чего я им дам, — и Санзу считывает его намёк без лишних слов. — Я всё порчу, как только где-то появляюсь. Такой уж я, ничего не поделать... — снова обрушивает поток самобичевания, агрессивного самобичевания. Нет, так люди никогда не напрашиваются на чужую жалость или сочувствие, нееет. Санзу ненавидел себя совершенно искренне. — Но в тот день... В тот день я был... счастлив. — Счастлив..? — чуть хмурясь переспрашивает гость. — Меня тогда так накормили, что я на всю жизнь запомнил... — лучезарнейше улыбается парнишка, отчего сердце гостя вновь пропускает удар: так красива была эта тёплая искренняя улыбка, так красива... — По сравнении с тем, чем я питался всю жизнь, в то утро был прям шведский стол. И просто так, просто потому что... Это нормально, чёрт возьми... Просто угостить гостя. Это так... по-человечьи что ль... Я слов подобрать не могу... — но гость и без того всё понял.

*** /тогда/ ***

— Ты чего ревёшь, охуел чтоль? — смеётся Ханма, едва только завидев, как неестественно заблестели влагой чужие голубые глаза. — Прости, — машет головой Санзу, прогоняя в самый дальний угол своего сознания все самые болезненные мысли. — Просто так много... — А что такого? Я люблю много поесть, — и там было действительно много... почти целая курица, куча риса, заправленного острейшими соусами, горы разных суши и даже несколько кусочков пицц... Изголодавшийся по относительно свежей пище желудок Санзу предательски заныл, что также как и всё остальное не осталось незамеченным. — Ахахах, ты такой забавный♡, — вновь легко слетает с чужих губ, покуда палочки подцепляют очередную порцию пищи и отправляют в нагло ухмыляющийся рот. — Прости... — чёрт, как же он отвык... отвык от нормальности... За годы, проведённые в этом состоянии будто бы бесконечной ночи он должен был стать холоднее, твёрже... Трудности ведь закаляют характер, однако Санзу напротив, стал излишне сентиментален. И так всегда, во всём он буквально идёт в обратную сторону. — Ты заебал, ешь уже давай, — отмахивается от его слов старший, ближе пододвигая к нему тарелку с суши. — Поверить не могу, и это тот самый мелкий бешеный псих! Хоть пару минут на кулаках против меня продержишься? — и вновь издевается, но, кажется... беззлобно..? Ну да, Ханме просто смешно... Ханме всегда, чёрт возьми, смешно, но и от еды Санзу не откажется. Даже если это его последний ужин. — Вооот, так-то лучше, — вновь улыбается, не спуская чуть прищуренных золотых глаз с парнишки напротив. — Ну рассказывай давай, как докатился-то до жизни такой? — А у меня были иные варианты? — флегматично пожимает плечами, тщетно пытаясь скрыть, с какой жадностью уплетает один кусочек пищи за другим. — Я же второгодка. Вот гос дотаций на обучение в старшей школе мне и не досталось. А если подросток не учится в школе, то и из детдома его выгоняют на улицу, не знал? Да, в 15. — Что, прям вот так? — хмурится Ханма, окидывая взглядом изрядно измождённого юношу. Голодного, тощего и потрёпанного, но когда-то грозного, дерзкого и безбашенного. Ханма вообще ничего не знал о быте детдомовцев. Но слова Санзу показались ему совсем уж дикостью... Впрочем, судя по открывшейся взору его золотистых глаз картине, причин не верить не было. — Ну не прям вот так, дают небольшое выходное пособие. Мне моего на 2 месяца хватило... — абсолютно будничным тоном продолжает парнишка, со стыдливой опаской указывая палочками на ещё одну порцию суши, и, получив разрешающий кивок от Ханмы, накидывает себе в тарелку ещё несколько. — Ещё повезло, кстати, что в физическом росте остановился. Пара шмоток ещё приютских осталось, ну то есть бесплатных, можно не тратиться, пока не сносится. И телефон, который ещё Мучо подарил. Старенький, но держится — уже хорошо. — Ущербная система... — только и может сказать, покуда парнишка, кажется, уже прикончил и добавку. Да и пускай ест, Ханме покаместь не жалко. — Да похуй, — флегматично пожимает плечами тот. — Подохнуть не дали — и на том спасибо. А дальше уж как-нибудь самим надо, нечего, не дети уже. — То-то вас там по выпуску подыхает так много, — а вот эту статистику Ханма слышал неоднократно. Все их общие знакомые когда-то на неё ссылались, когда речь заходила об этой братии в принципе. И Ханма понимал намёк. — Ну так а хули? По документам у меня есть опекуны. Правда, я их видел один раз в жизни, и лучше б не видел, но это уже другая история... — хоть он и старается говорить легко, пуская через слово робкую улыбку, глаза его выдают. Большие голубые океаны, кажется, просто пропитаны этой вечной печалью. — Так вот, а государство, видимо, считает, что в 15 мы к таким вот ебанатам вернёмся, ага... Тоже гниды... — и снова улыбка, послужившая столь яркой карикатурой, что Ханма и сам невольно улыбнулся. — Все прекрасно знают, что из детдомов нам некуда бежать. Ни мамок, ни папок, ни своего угла, куда можно забиться и пересидеть. — И где ты тогда сидишь? — Да где приходится. — И как ты ещё не повесился? — Не знаю, — пожимает плечами тот, — в голову особо не приходило. Да и не то чтобы многим приходит. Может, только трети. Тогда я как раз где-то в большинстве... — И как же это большинство тогда выживает? — однако забавно. Ханма, вероятно, не рассчитывал на такой разговор, он завязал его просто ради того, чтобы убить время. Но всё это было чем-то новеньким. А "что-то новенькое" Ханму всегда привлекало. — Бухают, что же ещё. Там все пьют, там делать больше нечего... — говорит настолько буднично, будто бы это завсегдатое обсуждение погоды или каких-нибудь новостных сводок... но уж точно никак не большая проблема, являющаяся катастрофой для целого социального класса. Впрочем и сам Ханма к этому скорее как к данности относится, на вид не особо вдаваясь в размышления о природе всего этого довольно мерзкого явления. Не видно на его лице ни толики соболезнования или горечи, он отнюдь не жалеет Санзу. А тот, как и все люди его сословия, просто ненавидит всеми фибрами души такое чувство. Его ведь испытывают только по отношению к чему-то мелкому, слабому, чего ты как бы не желаешь касаться лично, да и вообще сам факт существования оного тебе претит. На лице Ханмы не отражается и толики жалости. Посему Санзу и решает продолжить. — Ещё с детдома из взрослых нас навещали только какие-нить анонимные меценаты или лицемерные волонтёры. То же и сейчас, такие существуют в любой ночлежке и в любом рехабе. Мы для них — как игрушки в контактном зоопарке. Выдали гуманитарку, пофоткались, да и съебались. И больше их никто не видел. Потому что никому в этом мире ни до кого на самом деле нет дела, понимаешь? Вот и остаётся что бухать. Своего рода эскапизм. Многие в нём и дальше обычного алкоголя заходят. Ну знаешь, когда уже заёбывает... — И что предпочитают? — нееет, на, с первого взгляда, надменном выражении лица Ханмы читался чистый интерес. И не удивительно, это вообще второй раз когда они вдвоём так мило общаются. Один забавляется, а другой нашёл хоть сколь-нибудь не осуждающего или лицемерно сочувствующего ему собеседника, только и всего. — Да разное, в общем-то. Кто-то на синте, кто-то вон в астрале гуляет с корзинкой псилоцибиновых грибочков... Кому где нравится забываться — туда тот и уходит, — буквально отмахивается Санзу, не забывая накладывать себе ещё больше риса. Кто знает, когда он поест в следующий раз, ни он сам, ни уж тем более Ханма. Последний, разве что, знает, что парнишка любит съезжать с темы, раз отвечать особо не желает. То-то не сказал ему, что столь случайно привело его такого распрекрасного: избитого и едва ли не прокрученного в фарш — под окна его квартиры этой ночью. — И куда же ты? Куда уходишь, малыш♡? И не надо говорить, что юзаешь что дают. Где предпочитаешь сознание-то своё прятать? — В Опианариуме. Доволен? — но если правильно загнать его в угол, то выпытать всё-таки можно. — Опиаты если что. То что из опиумного мака делается. Ну, морфий, гера, фент... — Занятно))) — и снова улыбочка и никакого даже намёка на осуждение. Санзу настораживался с каждой такой всё больше и больше. Ведь не бывает так, чтобы человек вот так вот себя вёл... не бывает ведь..? Точно не бывает. Что-то тут точно должно быть не так, и Санзу уже сильно раздражает то, что он не может понять, что именно. — Знаешь, опиаты — это, блять, классно, кто бы что ни говорил, — начинает распаляться. Может ведь он вызвать у него хотя бы что-нибудь окромя этой довольно бесячей улыбочки? — Такое ощущение спокойствия, тепла, вселенского счастья, которое тебе не испытать никогда в жизни. Будто бы в твоём организме есть какая-то кнопка удовольствия, на которую при дозе твой организм долбит как клаустрофобщик, застрявший в лифте, понимаешь? И это... это блять то, ради чего стоит жить. Это всё, что мне когда-либо было доступно. Я... — Ты пиздец подсел♡, — вновь усмехается Ханма, продолжая наблюдать за мальчишкой, хищнически, по-волчьи ловя взглядом каждое его нервозное движение. — Может и подсел. Но подумай сам, был ли у меня иной выбор? — встаёт в защитную позу тот. — Я отброс. По всем законам логики должен был умереть ещё в раннем детстве, но как-то вот дожил до 17, и знаешь, это, чёрт его дери, довольно больно. И скоро нас выкинет этот мир, иного варианта нет ни у одного живого существа. Вопрос только в том, сколько ещё до этого ждать... И вещества — всё, что у меня, блять, есть, чтобы хоть как-то уняться. Без них бы давно в окно вышел. И да, я эскапист, Ханма, но повторюсь, это всё, что у меня есть. И ты не можешь меня за это осуждать. Потому что не знаешь, не знаешь, что это... — А так ли полезно оно, такое знание? Если плата за него — последнее и единственное, что у тебя есть... — без единой толики того самого осуждения или хотя бы какой-то эмоциональной реакции на столь пылкую речь, Ханма не спускал с лица своей хищной улыбочки. И фраза эта как никогда подстать открытой его взору картине: одичавший, тощий и едва ли в здравом уме парнишка то вёл себя как затравленный зверёк, то как поехавший псих. — Кстати, по поводу еды-то... спасибо? — и Санзу понял, что немного перегнул. Ну не умеет он общаться с людьми. Огрызаться — умеет. Флиртовать — тоже. А вот общаться — нееет, это не о нём. Так ведь и не научился за все эти годы. Все его социальные навыки сводились к бесконечной борьбе за себя и выживании. Но вот что делать, когда этого уже не требуется, Санзу не знал. — Спасибо, правда, ты был не обязан... — Уволь, — флегматично отмахивается тот, — в задницу засунь себе эти благодарности, я их не люблю. — Тогда можешь принять оплату, — пожимает плечами, ещё более смущённо пряча взгляд в пол. Да, он считал тот намёк без единой проблемы. Ведь когда говорят о "последнем", то подразумевают именно это. А Санзу покаместь не впервой уже так платить. — Чего? — изгибает бровь Ханма. — Бесплатный сыр только в мышеловке, верно ведь? Делай что хочешь и мы в расчёте.

*** \сейчас\ ***

— Я ведь тогда нагрубил... — делает сигаретную затяжку Санзу, надолго задерживая дым в лёгких и только потом шумно оный выдыхая. — Когда мы разговаривали за едой. И понял это постфактум уже. Нагрубил в моменте, когда в благодарностях рассыпаться должен был за то, что дали переждать дождь, так ещё и накормили, так только я могу, — и снова усмешка, покуда гость лишь в неверии качает головой, окидывая взглядом его тонкие изрезанные руки. — Люди вокруг никому и ничем не обязаны. Если они что-то такое делают, то это лишь добрая воля, не более. — И что, ты за это обязан платить? По твоей же логике — нет, ведь так? — Ну, плату тогда-то и не взяли, — улыбается Санзу, посматривая на гостя и пытаясь углядеть хоть что-то в его бесстрастном лице. — Но я не могу не заплатить, понимаешь? Я ещё со школы, ещё когда в том туалете валялся, уже знал, что будущего у меня никакого нет, что доучусь, а потом мне и жить-то будет негде. И это страшно. Да, я действительно не хотел тогда жить. Но и умирать я не хотел, понимаешь? Иначе... иначе просто зачем всё это? А смерть, она мне в затылок дышит до сих пор, так страшно обернуться... — и Санзу замер. Абсолютная тишина обволакивала обоих мужчин тёмной туманной вязкостью. Запах сигарет впитался в стены, полы, мебель, одежду и их души. Сквозь морок гость всё ещё видел, как сильно вздымается чужая грудная клетка, как нервно потряхивает на отходняке всё тощее тело Санзу. И он действительно выглядел как преследуемый чёрным скелетом с косой человек, что из последних сил убегает прочь. — Умирать страшно, — вновь разрезает тишину его ещё более робкий голосок. — Я чувствовал, как этот свет перед моими глазами всё сужается и сужается в точку. Дышать было тяжело, лёгкие будто не могли, на грудь будто камень положили. Было страшно, было очень страшно. Я хотел кричать, но не мог, хотел плакать, но слёз не было. Тело меня не слушалось, я боялся... — Санзу всхлипывает, заходясь в едва слышных рыданиях, сквозь которые пытается продолжить. — Я не знаю, что там, не знаю, что на той стороне, что на другом берегу Санзу. Но блять! Не знаю, чувствую, будто... будто для меня там точно ничего хорошего. А я ведь всего лишь хотел забыться... Так больно было... — Хару... — и у гостя голос заметно дрогнул. Нерадивый ребёнок этот Санзу, так хотелось его прижать к себе и успокоить, зацеловать его лицо, завернуть всё тело в одеяло и больше никогда не показывать этому уродливому миру. Детдом никогда не готовил детей к выходу во взрослую жизнь, и собеседник просто проклинал его за это. Ведь вся вина за столь скверное состояние этого парнишки и миллионов таких же как он, которые едва ли доживают до 35, всё это лежит на нём. И сколь бы Санзу не смеялся над собой, сколь бы не плакал, не наказывал себя, у него вряд ли был другой выбор, другой финал его несчастной повести. — Налоксону надо поставить памятник, я серьёзно. И тому, кто его синтезировал — отлить отдельно в золоте! — вновь излом его настроя, и вот уже сквозь не высохшие слёзы проступает лёгкий смешок. — Меня спасал просто несчётное количество раз. Да что там! Я лично спас двадцать человек от передозировок, просто вставив им его в нос ну типо спрей! Видишь, хоть какую-то маломальскую пользу этому миру принёс! — и смешки переходят уже в разряд истерических, Санзу начинает хохотать, заваливаясь на бок и заметно ударяясь головой о пол. — А потом ещё и примерно столько же жизней отнял, представляешь?! Только хотел сказать, что не бесполезный, да вот... — Хару, — вновь отрезвляющим звуком доносится до его нездорового сознания. И Санзу постепенно прекращает смеяться, покуда из голубых океанов вновь незаметно скатываются слёзы. — Это как бесконечная зима была, понимаешь? Она не кончалась, она была серой, холодной и страшной, справляемой в ледяной картонной коробке. Я умирал, но что хуже — я знал, что я умираю. Любой наркоман знает, что он медленный самоубийца, я так тебе скажу... — его голос вновь был спокойным, с некими нотками беспечности. Его настроение менялось молниеносно и непредсказуемо, гость уже этому не удивлялся. Но меньшей неожиданностью это всё равно не становилось. — А потом просто... Просто жизнь показала, что ещё есть люди, которые могут делать тебе что-то хорошее бесплатно. Просто так. Просто потому что могут... И это так...

*** /тогда/ ***

По случаю белого дня в этот раз в Сибуе довольно шумно. Традиционный весенний праздник сопровождается спешными покупками подарков, опустошениями шоколадных лавок и бесконечным нытьём мужской половины человечества по поводу баснословных трат на половину прекрасную. Санзу вот не на что тратиться. У него нет девушки, да и не хочется. Но женщинам в этот день живётся явно полегче, чем парням. Всюду акции, скидки, бесплатные угощения и прочие ништяки, коими жадные до денег коммерсанты пытаются заманить всех именно в свою лавку или свой ресторан. Поэтому Санзу в украденном в h&m платье и разукрашенный как портовая блядь слоняется по улице, ловя на себе восхищённые взгляды всех окружающих. Сегодня он постарался, сегодня он красивый. Белые пряди в кои-то веки были расчёсаны и уложены, цветочно-вишнёвый парфюм тянулся приятным шлейфом, руки были закрыты сетчатыми перчатками вплоть до середины предплечий. Так и не скажешь, что такая красота обитает в ночлежках и манга-кафе. Сегодня ему может что и перепадёт, будь то деньги, угощения или какая-нибудь компания малолеток на несколько недель в комплекте с трэп-хатой и приятным ширевом — всему он будет рад. И с ним хотят знакомиться, его приобнимают за талию и умиляются с его задорного смеха. Ему что-то рассказывают, что-то у него же и спрашивают, непозволительно близко прижимаясь к его телу. Проходящие мимо девушки и женщины смотрят неприязненно. Кто-то осуждает, у кого-то в глазах читается зависть. Но он старается не обращать на это внимание, держа себя в руках и натягивая очаровательную улыбку. Даже когда руки опускаются ниже талии, грубо сжимая ягодицы, и хищно скалясь — мужчины ясно дают понять свои намерения — Санзу не удивляется. Не то чтобы он прям уж был рад, но и сюрпризом отношение к нему как к куску мяса, что сегодня по акции, для него не будет. Но это не значит, что такое ему понравится. Хочется обойтись без грубости хотя бы сегодня. И без вонючих жирных потных рук на своём теле тоже. Только вот отпускать его не собирались. Нет, они не будут его трахать прямо посреди улицы. Они для этого останавливают такси и пытаются немало сопротивляющуюся "девушку" туда впихнуть. — Девчонка моя, не в себе, перепила, домой отсыпаться везу, — поясняет грубый голос безразличному водителю. "Девчонка" действительно была не в себе. Только вот не от алкоголя, не даёт простое вишнёвое пиво такого эффекта. А вот "ешка" как раз даёт, и Санзу не помнит, чтобы её принимал. Да и преувеличил он, подумав, что рад будет любому исходу сегодняшнего дня. Не рад он будет, как оказалось, не только встречи со знакомыми лицами из его прошлого, кои последнее время периодически мелькают не только в эйфорических галлюцинациях. Впрочем, их-то он как раз и не встретил. Только вот кем считать невесть откуда взявшегося Ханму, открыто наблюдавшему за всей этой картиной, он так и не решил. Да и узнал ли тот его? Скорее всего нет. Однако перспектива "поразвлечься" на сегодня ой как устраивала последнего, что уже наконец подходит к этой картине, намереваясь самому закончить сие живописное полотно уже в собственном визуальном вкусе. Чужие лица разлетаются со сверхзвуковой скоростью. Таксист уезжает, едва заметив недобрый движ за боковым окном. Несколько уродцев буквально молят о пощаде, собирая по тротуару рассыпавшиеся зубы. Бог Смерти был во всей своей красе. Сверкая ослепительной улыбкой, он действительно был красив, особенно когда возвышался над искалеченной четвёркой маргиналов, водрузив согнутую в колене ногу на спину одного из них. Там и было его место. На острие пирамиды, в вершине пищевой цепочки, как финальная ступень эволюции. Но, казалось, сам он там быть вовсе не хотел, спустя пару минут тщеславной радости опуская эту ногу обратно на землю и с абсолютно скучающим выражением лица последний раз окидывая взором поверженных соперников, вскоре оборачиваясь и к причине его сегодняшнего развлечения. В два шага сокращая расстояние меж ними, Ханма без малейшего промедления кладёт руку на щёку парнишке, что на голову был его ниже, но всё равно слишком высок для обычной девушки. Стирая и без того подрастрепавшуюся дешевую пудру, Ханма не без улыбки обнаруживает в уголке губы знакомый ромбический шрамик. — А говорил когда-то, что не куколка♡.

*** \сейчас\ ***

— Я не особо помню, что было дальше... — вновь вцепляется в волосы Санзу. — Помню только кадрами, причём ощущение даже осталось, что и в тот момент восприятие было таковым. Оно и не удивительно, такие болты наверное были вместо зрачков, что что-то видеть было бы проблематично... — и плавно успокаивается, ослабляя хватку и пряча взгляд в пол. — Меня вели помню. Буквально волокли за руку, людей вокруг слишком много было... Мы ехали потом, тоже помню. И ехали тоже далеко, особенно для байка... Чёрт, наверное, первый раз за много времени был, как меня покатали... — и улыбается, тихонько но довольно искренне улыбается. — Холодно, было, ветер сильный, или ехали так быстро, но... Я помню, как было тепло... обнимать...

*** /тогда/ ***

— Боже... — намешивать в организме ещё не выведенные остатки седативов со стимуляторами было чревато. Чревато в лучшем случае качелями, а в реальности так вообще остановкой сердца. Санзу нихера не помнил. Но одно радовало: по крайней мере он жив. Жив и лежит, по всей видимости, на мягкой кровати, а не жёстком горячем асфальте улицы. Чуть хмурится, слегка стонет от внезапного спазма головной боли, распространяющейся волной по всему телу, и приподнимается на локтях, пытаясь сквозь слепящий свет нового дня за окном разглядеть хотя бы что-то. — Всё ещё интересно, можешь ли спросонья ебануть сальтуху), — не без улыбки вновь доносится довольно знакомый голос. — Мать твою! — дёргается парнишка, переводя взгляд на сидящего в считанных сантиметрах от него высокого парня, в татуированных руках которого узнавалось "120 дней содома". Да уж, если Ханма и читает, то только что-то такое. Может ещё Паланика или комиксы по типу "Crossed". Однако ещё более удивительно, помимо Ханмы с сигаретой и книгой в руках, было то, что находились они в одной кровати. И Санзу... был раздет... — Валяйся, я не выгоняю, — снова молвит Ханма, даже не глядя в его сторону, лишь вальяжно переворачивая страницу в книге. И Санзу на миг засмотрелся... на этот точёный профиль и тонкие очки с небольшим минусом. И Санзу мнётся. Надо сказать, надо спросить, надо узнать и надо валить. Как и в прошлый раз, поскорее... Да вот не может. И слова выдавить лишнего из себя не может, но... Ясность ситуации необходима — это то, за что он сможет зацепиться, чтобы выстроить какой-никакой алгоритм своих действий. — Было... у нас чё? — и голос его наконец-таки прорезается, звучит сипловато, настороженно. И едва только фразе стоило слететь с потрескавшихся сухих губ, как и без того неподвижный Ханма, казалось, замер окончательно. Глаза его стали словно матовое стекло, засело в них что-то недоброе, руки напряжены. Откладывая книгу на прикроватную тумбу, Ханма смотрит на него абсолютно нечитаемо, некогда золотистые радужки словно потемнели, превратившись в шоколадный карие, хотя в комнате всё ещё было ужасно ярко и светло. — Тебе нужна помощь. И Санзу не выдерживает. Будто бы тонкая струна, держащая на весу огромный камень его души, была нещадно разрезана этой твёрдой и уверенной интонацией, намеренно разрезана. И упав, этот камень словно сдавил его грудь — так невозможно тяжело было сделать такой необходимый вдох. — П-прости, — только и может прошептать Санзу, вместо вдоха делая всхлип и наскоро стирая руками дорожки слёз. Хамнма смотрит неподвижно, не моргая, прямо так... Осуждающе... По крайней мере это осуждение точно виделось Санзу. И он не собирается терять больше ни минуты, наскоро вскакивая с кровати, на ходу лепеча какие-то извинения и чувствуя, что его вот-вот сломает. Но он должен продержаться. Должен ведь. Никто не должен видеть его таким. И Ханма покаместь первый в этом списке. Едва ли умудряющийся устоять на трясущихся ногах, Санзу начинает спешно искать свою одежду, что оказалась висящей буквально на соседнем стуле. Не удосужившись даже одеться, он сгребает её в охуапку и выскакивает за дверь, за которой, по его разумению, должна располагаться та прихожая... — Стой, — как резкий басовитый голос буквально пригвождает его к полу, а крупная крепкая ладонь с легкостью перехватывает его запястье, заставляя парнишку испуганно обернуться. — Почему опять бежишь? И ноги Санзу подгибаются, покуда в голове красным осуждающим сигналом проносится "не смог". И Санзу действительно не смог, не выдержал, заливаясь горячими истеричными слезами прямо так, прямо на коленях перед тем, кто этих слёз видеть был не должен. Ханма сделает с ним что угодно, если почувствует его слабость. А Санзу был слабым, Санзу был ой каким хиленьким, маленьким и немощным, рыдал сильно, надрывно, сотрясаясь всем изувеченным телом. Пускай уж Ханма его и добьёт, пусть хотя бы ударит, чтоб в чувства привести. Но не бьёт. Почему, просто почему он поступает так иррационально своему обычному поведению, почему вообще раз за разом помогает, почему... Почему он такой? Что он хочет от него? Да кто он, мать его, вообще, этот Ханма? — Тебе. Нужна. Помощь. И лучше бы тебе от неё не отказываться, покуда пока что она бескорыстна.

*** \сейчас\ ***

— Я такой идиот, понимаешь? Я всегда таким был, так ничему за свою жизнь и не научился. Ведь я поверил! — Считаешь, что тебя обманули? — изгибает бровь собеседник. Ведь что-то здесь не клеилось. Что-то было не так, он чувствовал. За этими слезами кроется не простая истерика, нееет, вовсе нет. — Тогда — нет. Но, понимаешь... кто бы ни был тогда, даже тот же, сука, Ясухиро. Скажи он те же слова, такие, сука, простые. Я б поверил точно так же. Точно так же согласился бы. И сколько же раз соглашался раньше! За каждым таким предложением помощи крылся ТАКОЙ долг, отрабатывать который приходилось потом очень тяжко и очень долго. НО НЕ ТУТ! И это блять просто... просто я не понимаю, ладно?

*** /тогда/ ***

Как отметил Санзу, Ханма был удивительным человеком. Просто поразительным. Поразительно терпеливым и даже... милым? А вот Санзу... Санзу был слаб. Очень слаб, последние дни он едва ли может поднимать руки, о ходьбе не идёт и речи. Всё тело ноет, ужасно ноет, а желудок то и дело грозит излить из себя желчь, ведь еды-то в нём давно уже нет — просто не лезет, Ханма уже и не пытается в него что-то впихнуть. Голода нет, а вот тошнота — теперь его новый спутник на ближайшую вечность, ведь Санзу уже и не верит, что эта пытка хоть когда-нибудь закончится. Санзу знает что это. Ведь так его тело ноет, прося новую желанную дозу. Но Санзу ему этого не даёт. В кои-то веки решает хотя бы попытаться. Ведь Ханма попросил его бросить. Попросил и сказал, что поможет переломаться. И помогает ведь, действительно помогает, пока ещё совершенно ничего не прося взамен. Вот только Санзу сам отдаст ему всё что тот хочет, лишь бы тот прекратил его мучения и позволил ещё хотя бы раз, хотя бы разочек, хотя бы несчастный грамм! И за него он отдастся полностью, он заплатит чем угодно, лишь бы это говно наконец-то прекратилось. Но тот непреклонен, на его увещевания не поддаётся, но делает всё остальное, едва ли не на руках относя его в туалет. Да что там! "Будто жуки под кожей ползают и грызут-грызут-грызут-грызут, я больше не могу!" — вопил тот, нещадно раздирая когтями едва только затянувшиеся раны своих предплечий, переходя на голени, расчёсывая лодыжки и вновь царапая голову. И Ханма терпеливо убирал его руки, держал в своей крепкой хватке, покуда парнишка ужом извивался и волком выл, заходясь рыданиями. А потом тот же Ханма давал ему ножницы и с хищнической пристальностью и готовностью в любой миг сделать перехват терпеливо наблюдал, как перемазанный йодом ослабший и ещё более исхудавший парнишка по его просьбе эти самые ногти и обрезает. И Санзу пытался, действительно пытался закрыть глаза и проспать на чужой кровати все эти муки, да вот только бросало его из жара в холод и обратно, слёзы непрекращающимся потоком лились из голубых океанов, а из горла вырывались всхлипы вперемежку с невнятными хрипами. Санзу было больно. Санзу было очень больно, но он тепрел. Терпел, потому что пообещал. Потому что его попросили. И его не бросили, ему действительно помогают. Да вот только этого катастрофически мало, но и больше-то помочь ему было нечем. Но и результат рано или позно приходит. Мало-помалу токсины выводятся из организма. Вот уже и пара ложек пресного риса в него залезло и не вылезло обратно через пару минут. Вот уже и первый, едва ли здоровый, но всё же сон. Вот уже и следующий, длиной часов в 14. Санзу отчего-то постоянно хотелось спать. Но как он ни просыпался, подле него всегда сидел Ханма. Неизменно, с горячим кофе, сигаретой и очередной книгой в руке. "Как себя чувствуешь?" "Лучше" И Санзу улыбался. Как же он был ему благодарен, как же расплакаться хотелось. Всё ещё дерьмово. Всё ещё больно. Всё ещё мучает. Но сегодня уже лучше чем вчера, а вчера лучше чем позавчера. И всё это исключительно благодаря Ханме. Который почему-то всегда был рядом. Просто потому что захотел когда-то. Просто потому что мог. Вот поэтому Санзу однажды и задал вопрос, который его мучал. — Кстати, а где Кисаки? Вы же с ним не разлей вода были... — Как и ты с Тосвой, вот бывает же) — язвит ему в ответ Ханма, книгу из рук не убирая, даже взгляда от страниц не поднимая: глаза всё также бегали по строчкам. — Забудь. Кисаки не смирился с тем поражением вам и решил пойти ещё дальше, привлечь на свою сторону кого-то повлиятельнее. А я вот не люблю быть отодвинутым, да и шестёркой якудз себя слабо представляю, сечёшь? Для меня улицы это две штуки: свобода и веселье. И ни того, ни другого, я не получу больше рядом с ним, так нахуя он мне теперь?) Давно уже решили, что у каждого теперь свободное плавание будет. — И приплыл ты в эту мухосрань по итогу... — и услышав это Ханма улыбается, переворачивая страницу. — Ну, это не надолго.

***\сейчас\***

— Меня предупреждали. Говорили не влюбляться. Но чёрт возьми!!! Разве это реально вообще было???

***/тогда/***

"Он когда-нибудь вообще спит"? — проносится в мыслях Санзу, когда тот в очередной раз просыпается, судя по освещению, в середине ночи. И Ханма всё также неизменно сидит с книжкой в руках и чашкой кофе на прикроватной тумбе. Ханма не спал. Ни с ним, ни, вероятнее всего, вообще в своей жизни. Кстати, довольно странно, что на каждое предложение Санзу всё-таки "заплатить" ему таким образом, тот его посылал далеко и надолго. Может, дело было в его лице и теле, что отталкивало бы любого нормального человека, хотя "Ханма" и "нормальный" не очень-то и сочеталось; а может, Ханма просто вообще не интересовался парнями, даже теми, что похожи на девчонок. Но Санзу действительно был сбит с толку многократными отказами. Потому что... зачем, чёрт возьми, Ханма тогда всё это делает? Что ему взамен взять с Санзу кроме него самого? И раз так, то чего он медлит, чего не берёт и отказывается? Целеполагание этого странного типа всё ещё оставалось неясным... — Тебе дать снотворного? — довольно безразлично звучит от Ханмы в ответ на возню парнишки под его боком. — Сам бы лучше воспользовался, — отбивает ему тот, окончательно скидывая с себя одеяло и проворно подлезая под чужую руку, вглядываясь в напечатанный на пожелтевшей бумаге текст. — Вампир полуночный. — Сейчас утро, — пытается плавно отодвинуть того Ханма, но парнишка не поддаётся, упрямо цепляясь за руку и вглядываясь в набор иероглифов, что с трудом складывались в какой-либо внятный текст. — Ну тогда доброе утро, — всё также упрямится Санзу, проворно уворачиваясь от любых попыток отодвинуть себя от чужого тела. В последнее время парнишка этот становится чуть более активен, Ханма замечает. Вот и ноги его уже более-менее держат, вот, глядишь, и силёнок постепенно наберётся, вот и активничать начнёт... — И что ты хочешь? — после нескольких неудачных попыток сдвинуть с себя чужое упрямое тело, Ханма таки сдаётся, склоняя голову на бок и вглядываясь в кристальные голубые океаны глаз, в коих ныне мелькал небывалый юношеский задор и искрилось... счастье? Ханма всё чаще замечал за ним такие вспышки, всполохи чего-то огненного, яркого и безумного. И ему это... нравилось? Ему это определённо нравилось, Санзу не без удовольствия видел это в золотых глазах напротив. — Может поблагодарить тебя хочу, не думал? — завёл свою извечную шарманку тот, уже видя, как мужчина напротив в очередной раз закатывает глаза. — Да брось, тебе это понравится... — Не желаю даже... — но Санзу его прервал: — В самом деле? — и словно невзначай проводя рукой по ощутимому бугорку, уже давно им замеченному сквозь одеяло. — А мне кажется, ты пиздишь... — и напрягшийся словно струна Ханма, кажется, забывает как дышать, покуда чужие проворные пальцы уже пробрались под покрывало и начали аккуратно поглаживать его ноги. — И не знаешь, отчего отказываешься... — Иди. ты. нахуй... — только и может вымолвить тот, покуда крепкие сильные руки сами собой вновь принимаются отталкивать задорно хохочущего и чего-то там лепечущего парнишку, нагло стаскивающего с него одеяло и уже принимающегося за бельё. — О, так это приглашение! Что ж, я иду! О чём была отброшенная в сторону книга Санзу так и не понял. Но явно о чём-то интересном, раз у Ханмы на её текст такая реакция. А может и не на текст... да и так ли это уж в самом деле важно? Ведь Санзу действительно просто хочет помочь тому с этим справиться, с манией умалишённого стягивая с того боксеры и высвобождая довольно большой по своим размерам член. Пожалуй, это был самый большой и жилистый из всех, что Санзу когда-либо вообще помнил, хоть это отнюдь того и не красило. Настолько большой опыт в делах подобного рода вообще вряд ли кого-то красит. Но тем не менее Санзу применит все свои навыки и проявит себя на максимум того, насколько вообще способен, чтобы даровать Ханме самое сильное удовлетворение, на которое только способен организм человека без стимуляторов. Этот придурок слишком много для него сделал. Хороший минет — это меньшее, чем способен его отблагодарить Санзу, и он непременно его сделает, и сделает вообще всё, на что способен и о чём его попросят. — Это уже не смешно, — довольно грозно раздаётся откуда-то сверху, и Санзу понимает, что пора перестать залипать и поторопиться. — А кто смеётся-то? И берёт его. Берёт сразу на всю длину, проталкивая в горло и отработанным положением гортани сдерживая рвотный позыв. — САНЗУ!!! — вместе с криком, Ханма машинально вцепляется в его волосы и непроизвольно оттягивает, но парнишка лишь стонет, слегка закатывая глаза и меняя положение рук на более удобное. — Блять, да что ж ты... И Санзу его не слушается. Он чувствует, как член в его рту становится лишь твёрже, а значит — всё он делает правильно. А Ханма пусть уж лучше наконец заткнётся и просто расслабится, в полной мере насладясь процессом — Санзу всё для этого сделает и даже больше. Обхватив правой рукой у основания, парнишка старался ни на миг не упускать его член, двигая головой ритмично и плотнее сжимая губы. Головка была солоноватой, смазка выступала довольно обильно, смешиваясь со слюной и крупными каплями стекая вниз к яйцам. Санзу периодически концентрировался только на ней, лаская языком и губами, вызывая несдержанные стоны и проклятия в свой адрес. Но он знал, он чувствовал — Ханме нравится. Вдоль проступающей пульсирующей венки спускаясь вниз и влажно и развязно целуя и облизывая ствол у основания, он переходил на яйца и вновь поднимался по всей длине ствола, слыша в ответ всё новые и новые чертыхания. Однако та крупная и сильная рука только крепче вцеплялась в его волосы, а стоны становились несдержаннее, чужое дыхание сверху всё более шумным и частым. Санзу ликовал, он получал только большее удовольствие от процесса, ощущая то, как это сильное и мускулистое тело постепенно теряет остатки самоконтроля в его умелых движениях. Вновь обхватывая губами столь немалый орган, Санзу то наращивает темп, то напротив, делает движения более медленными, тягучими и глубокими, отчего Ханма едва не изводится в предоргазменном экстазе. Санзу ни разу не касается его зубами и ни на миг не выпускает из взаимодействия, старательно и без устали делая то, в чём действительно был очень хорош, дразня вибрацией гортани и проходясь пальчиками по всем нужным местам. — Бляяять!!! — и тонкими струйками сперма стекает по его постепенно опустошающемуся члену, покуда Санзу, проглотив основную массу, начинает старательно собирать оставшиеся капли. — И чего ты отнекивался... — как бы невзначай молвит парнишка, садясь на свои колени и невинно собирая пальчиками с подбородка остатки предэякулята, смешанные со слюной и спермой, следом также облизывая их и заинтересованно, даже в некой степени наивно, глядя на Ханму. — Хочешь продолжить? И Ханма смотрит на него в ответ. Смотрит прямо, даже холодно, чего уж точно не ожидал от того парнишка. Сбитое дыхание его уже пришло в норму, лёгкая краснота пропала с его бледного лица. Ничто, казалось, и не напоминало о произошедшем вовсе, да вот что-то, однако, всё-таки было не так. Не удостоив того даже словом, Ханма спокойно встаёт с кровати и направляется в душ оставляя парнишку в полном недоумении. И к чему это, чёрт возьми? Ему же понравилось, Санзу ощутил это в полной мере, как и его волосы, обедневшие минимум на нехилый такой клок. И Санзу может дать тому ещё больше — вот, протяни руку да бери, он же сам ему себя и предложил, даже делать ничего не нужно, вали да забирай без остатка! Ответ, правда, всё же последовал. Спустя долгое и напряжённое молчание, во время которого Ханма неспешно собирался по своим каким-то там делам. Санзу всё также сидел на кровати, даже не двигался, лишь следил взглядом за плавными и спокойными движениями старшего, ожидая, чем вся эта сцена закончится. — Знаешь, когда думал, поражался... Одно дело, когда за действия отвечают вещества и всё в этом роде... Но почему ты сам-то к своему телу так относишься? И такого ответа на своё, казалось, невинное предложение поразвлечься, Санзу вообще не ожидал. Он же... он же хотел совершенно не этого... Да он даже об этом не думал, чёрт возьми, вообще! "Шлюха" — пощёчиной отдаётся в больном сознании. Ведь выходит, в его глазах, в этих действительно манящих золотых глазах, шлюхой он не был. Запутавшимся, слабым, искалеченным — да. Поехавшим, ненормальным, уродцем — может. Но не шлюхой. Что ж, когда казалось, что падать дальше уже некуда — со дна постучали... И ввек бы Санзу не слышать этих ударов. Хотя быть может, это стук его собственного сердца отдаётся так в пустой черепной коробке. А было ли оно вообще у него, это сердце?.. Ведь если б было бы, вряд ли тот стал бы тем, чем являлся сейчас. Он ведь только всё портит, самим фактом появления в чьей-то жизни отравляя её словно яд, опошляя даже самые чистые помыслы и в один миг разрушая даже самые правильные действия. Ханма ведь не хотел секса с ним, говорил ему уже тысячу раз, наверное, что совершенно не заинтересован в его теле. Санзу сам отчего-то склонил его к этому, разрушая даже намёки на что-то хорошее, лишь показывая, какая он на самом деле гнилая мразь, только и всего. И меньше всего на свете Санзу хотел бы, чтобы ситуация обернулась таким образом. Он всего лишь хотел быть хорошим. Он хотел заслужить, хотел отблагодарить, хотел сделать как лучше... Но в итоге в его же лучших традициях сам всё и сломал... "Дешёвка" Санзу ублюдок. Ублюдок и ещё вдобавок безмозглый подонок, раз смеет так поступать с теми редкими людьми, что проявляют к нему великодушие. Да что там! Ханма один такой был, а Санзу опять натворил хуйни даже не подумав о последствиях. Вообще ни о чём не подумав, и в первую очередь о самом Ханме. Ведь как он может, как он, чёрт возьми, вообще смеет! И это после всего, что этот человек для него вообще сделал... Лучше бы они вообще не встречались, лучше бы Санзу так и оставался неизвестно догнивать в мерзких и грязных подворотнях, чем вот так харкать на чью-то доброту к себе. Неблагодарный мелкий уёбок, только и всего. Он заслуживал всё. Вообще всё, что с ним когда-либо происходило, каждый удар и каждое мерзкое слово, каждую подставу и каждое распоряжение своим телом в чужих интересах. По всем законам эволюции он не просто должен был, он, мать его, вообще обязан был умереть в раннем детстве. Лучше бы его убил тогда отчим. Лучше бы Мучо не рассчитал сил и к херам порвал бы его, оставляя умирать от внутренних кровотечений. Лучше бы его забила до смерти его же Тосва. Лучше бы он умер в асфиксии любого из многочисленных передозов. Лучше бы его переехала машина, лучше бы ему подмешивали в алкоголь ещё больше веществ случайные спутники на одну ночь, лучше бы он спрыгнул с того моста, лучше бы... Солёные слёзы, крупными градинами стекая с лица, заметно намочили одеяло под ним, да и слёзы ли это уже были. Ведь Санзу не помнит, сколько прошло времени, как долго он вот так вот в трансе и бесконечных самокопаниях просидел, закрывшись в рамках черепной коробки... — Какого хера!!! — лишь этот резкий вопль, отражавшийся от полупустых тёмных стен, смог привести его в какое-никакое подобие сознания, словно за волосы вытаскивая парнишку из глухого и холодного омута мрачных мыслей. Санзу часто терял контроль над телом. Старался, конечно, оставаться в сознании и осмыслении, но не всегда это получалось. — Уже вернулся... — полусонным тихим лепетом срывается с его сухих и обветренных губ, покуда скрипучие шестерёнки в голове вновь начали запускать механизм, и парнишка стал воровато оглядываться, словно впервые видя всё, что его окружает в этой комнате. Как и всё, что он в ней натворил. — Прости... На улице уже давно стемнело. Бледное полуголое тело Санзу в окружении окровавленных простыней смотрелось довольно жутко. Отброшенный на пол кухонный нож упал с характерным железным лязгом. В наступившей тишине глухим ритмом доносился стук капающей со свешенной руки крови, что довольно обильно выливалась из истерзанных вен. Санзу, казалось, словно впервые неверящим взглядом осматривал своё тело. Всхлипы учащались, было видно, как парнишку постепенно охватывает паника. — Прости, прости, прости, — едва ли внятно лепечет он, дрожащими руками сжимая и разжимая ткань одеяла. Его взгляд абсолютно безумен, парнишка совершенно не контролирует ни слов ни движений, и Ханма на вид даже пугается такого его состояния, так и замирая в дверном проёме, ведущем в эту комнату. — Я всё отстираю, честное слово, вручную, если машинка не сможет, только пожалуйста... И его прерывает резкий удар, сопровождавшийся хлёстким звуком, что отразился в ушах столь ярко, заглушая и выбивая из головы вообще все мысли. Щека горела, в голове нарастал высокочастотный гул — так сильно было... Ханма ударил его. Ударил по лицу, наотмашь, вложив в этот удар столько несказанных слов, что хватило бы на целую книгу. А потом поцелуй. Абсолютно жадный, неуёмный, разом вышибающий весь кислород из лёгких и заставляющий темнеть перед глазами. Санзу даже не думал, что Ханма умеет так целовать, так забирать, испивать всего его без остатка... Ханма держал его крепко, не позволяя ни пошевелиться, ни отстраниться даже на секунду. Ханма кусал его, кусал до крови, больно сжимал спутанные окровавленные длинные волосы и до побеления костяшек обхватывал его тело. Вероятно, после такого на его спине, на плечах и шее надолго останутся следы от пальцев, но никого из них сейчас это не волновало. — Очнись, придурок, — с придыханием раздаётся над мочкой покрасневшего уха, — чё ты вообще творишь...

*** \сейчас\ ***

— Даже тогда! Даже тогда не разозлился на меня... Санзу плакал. Так отчаянно, навзрыд, вцепляясь в плечи и сжимаясь всем телом. И эта боль, эта совершенно искренняя боль передавалась собеседнику словно по электропроводу. Ведь, как оказалось, даже такого было достаточно. Просто однажды не пройти мимо, просто проявить малейшее участие, просто оставить рядом и взять обещание, помогая в самом его исполнении... Чёрт возьми, да всё это ещё тогда началось как некое мимолётное увлечение, как нечто скрашивающее серую действительность. Вряд ли у Ханмы тогда были какие-то иные мысли на этот счёт. Вряд ли Ханма что-то чувствовал окромя забавы. Вряд ли действительно взялся за помощь будучи ведомым какими-то высокими идеалами. Просто развлечение. Просто скрашивание одиночества. Просто красивая куколка под боком, которой тот отнюдь не желал завладеть, не более. Ведь собеседник очень хорошо знал того Ханму. Но даже этого, даже такой мелочи было достаточно, чтобы парнишка потерял голову, чтобы в беспамятстве корил себя даже за то, в чём не был виноват. Чтобы о блядских простынях, гори они синим пламенем, беспокоился больше, чем о потере крови. Чтобы изо всех сил старался сделать себя максимально удобным для того, кто совершенно этого от него не требовал. Санзу был наивный, но совершенно искренний, отзывчивый, любящий, безумным горячим сердцем зависимый от тесной близости, родства с людьми настолько, насколько уже просто нельзя. Нельзя так ломать себя для кого-то, нельзя так пренебрегать собой, нельзя настолько себя ненавидеть, и в счёт не ставить, это верная дорога в могилу. — Порезы обрабатывал, хвалил что больше на скелетину не похож, что в весе поднабрал, что отхода закончились и больше меня не тянет... Но это же нормально! За такое не хвалят, это, блять, базовый набор нормального человека. Хвалят за достижения, а не возвращение к норме, — и от последних слов собеседнику вновь стало дурно. Насколько же изломан оказался этот парнишка, раз не давал себе ни малейшей жалости, ни права на простое человеческое отношение бескорыстно... — Да чёрт возьми, разве вообще реально было? Не влюбиться?

*** /тогда/ ***

Ханма всегда курил. Он был никотинзависимым похлеще самого Санзу, это поразительно, на самом деле. Он курил всегда, наверное, по пачке в день, и вне зависимости от любой ситуации. А ещё Ханма красивым был. Пропахшим кофем и сигаретами, но пиздецки красивым, Санзу видел. Видел, и взгляд отвести не мог. — Пялишься, — довольно спокойно молвит тот, также не отводя своего взгляда от грустного дождливого пейзажа за окном, но тем не менее особо ярко чувствуя обращённые к нему туманные голубые омуты. И не удивительно, что глаза эти, кристальные голубые и светлые, сейчас так туманны были. Едва ли парнишка отошёл от того, что только что происходило на этой кровати. Его тело было влажным, покрытым испариной и белёсыми разводами собственной семенной жидкости. Худые ножки до сих пор дрожали, а дыхание не могло прийти в норму. Это был первый раз на его памяти, когда после секса он чувствовал себя так, так хорошо, так прекрасно, чёрт возьми! То, что Ханма с ним делал не доставляло ему ни малейшей боли или какого-либо дискомфорта — ничего окромя абсолютно настоящей, чистой и животной эйфории. Ни разу за всю недолгую но насыщенную жизнь Санзу не чувствовал себя настолько живым, настолько удовлетворённым, будто бы вознесённым на небеса! Его член так приятно ощущался внутри, каждый его толчок вызывал неподдельный стон удовольствия от задевания той самой точки. Чёткий и постоянный ритм, крепкие сильные руки на его пояснице и влажные губы на его шее ощущались такими естественными, будто этот момент, эти самые минуты были прописаны ещё в изначальном коде вселенной, будто всю свою жизнь Санзу жил исключительно ради того, чтобы всё это ощутить, впитать в себя, испить по полной... — Ещё хочу, — только и может вымолвить он, наблюдая за теми пальцами, зажавшими в руках вторую никотиновую палочку. Может, это и эгоистично просить у Ханмы ещё больше, чем тот ему уже дал, но Санзу не может иначе, он хочет ощущать его в себе до потери пульса, до звёздочек перед глазами, до сорванного в агонии голоса. У Санзу никогда не было секса без искажения восприятия, никогда он не отдавал себя кому-то не прогрев перед этим литрами алкоголя и километрами дорог. Но с Ханмой этого и не требовалось, тот делал всё так, как не мог никто иной в этом мире. — Я предупреждал, — с усмешкой окидывает того взглядом тот, — говорил, что это всё ненадолго, чтобы ты не влюблялся. — Ты постоянно это говоришь, — приподнимается на локтях парнишка, с вызовом смотря на него в ответ. — Но сегодня ты со мной переспал, чё это значит тогда вообще? — В сентябре я съёбываюсь в Штаты, вот чё это значит, — словно громом отдаётся в голове Санзу, покуда мозг того отчаянно пытается переварить только что полученную информацию. Сентябрь. У них осталось пара месяцев, и всё это закончится. И Ханма, этот странный и столько всего ему сделавший Ханма, просто так, просто потому что мог... Исчезнет из его жизни также внезапно, как и появился. Ханма ведь был нереален, чёрт его дери. Таких как он просто не существует, не бывает, чтобы люди были такими... Сердечко начинает нервно пошаливать, покуда этот мужчина, это, чёрт возьми, божество, вновь подходит к кровати, нависая над его телом, аккуратно касаясь внутренней стороны худых бледных бёдер... Но он ведь абсолютно реальный, не галлюцинация и не болезненный призрак прошлого. Он настоящий, здесь и сейчас находящийся в этой комнате. У них осталось ещё пара месяцев. Кто знает, доживёт ли Санзу вообще до сентября, это будет когда-нибудь потом. А сейчас существует только эта комната и этот высокий красивейший мужчина, не сделающий ему ничего, пока тот сам не попросит. А поэтому Санзу постарается взять максимум от этих коротких моментов, что рано или поздно пролетят перед глазами словно ветер, разгоняющий осеннюю листву. — Но трахнуть-то ты меня можешь, пока ещё здесь, — и Санзу забывается, принимая глубокий и чувственный поцелуй и прогибаясь под владеющими им руками, резво выбрасывая из головы все гнетущие мысли и отдаваясь этой эйфории, что увлекала за собой по светлому молочному течению реки времени.

*** /сейчас/ ***

Санзу плакал, перемежая сбивчивый чувственный рассказ всхлипами, цепляясь руками за плечи и раздирая голос в надрывном вое. Гостю больно было на это смотреть. Ещё больнее было осознавать, что его существование, вся жизнь этого маленького и безмерно хрупкого ребёнка могла бы сложиться по-другому. Она, чёрт возьми, просто обязана была! Такие... может чересчур доверчивые, может в чём-то слишком наивные, может до боли привязчивые и ранимые, но однозначно светлые и прекрасные люди должны жить иначе. Если бы не всё это дерьмо... Если бы он родился в любой другой семье, если бы не попал в этот долбанный детдом, если бы никогда в жизни не встретил ни Муто, ни Майки, ни вообще ни единой живой души из Тосвы... ничего бы этого не произошло. Санзу бы никогда не стал нюхать и колоться, не стал торговать своим телом, резаться и срывать голос в одиноких истериках. Санзу бы никогда даже не стал Санзу, он бы никогда не убил, никогда не испортил чужие жизни и не потерял Её... он бы Её даже бы не встретил...