Киты умирают в реке Санзу

Время лижет раны

Змеями под кожу…

Все свои ошибки ты

Найдёшь возможно...

Может, будет поздно

Лишь коснулся взглядом…

Вот твоя награда — не забудем, не простим:

Ты останешься

Один.

Детка, ты

Останешься один

Вот твоя награда

Не забудем, не простим.

*** *** ***

— Майки и Кисаки к тому моменту уже находились в жесткой фазе противостояния. По сути две империи, претендующие на территории и влияние друг друга... — и гость отхлебнул виски, чуть поморщившись и протянув бутылку обратно Санзу. И парнишка внимал, слушал его, не сводя взгляда прекрасных голубых сапфиров, стоило тому только подать голос. И красивый он, парнишка этот. Невозможно отрицать, что всё ещё красивый. Потрёпанный, истерзанный и больной, но было что-то в этом взгляде, в этих движениях, в этом голосе и в этих словах, что заставляло внимать его речам со всей проникновенностью. — Ты ведь даже не представляешь, какую во всей этой заварушке в итоге роль сыграл. Ключевую, так-то... И Санзу усмехается, слегка мотая головой. — Нихера я не знал. Про всё, что тогда творилось в этом мире. Я в своём жил, и меня это полностью устраивало, — сигаретные затяжки вновь становятся плавными и глубокими. Санзу опять штормит, но уже в другую сторону. Казалось, он даже замер, отрешённо глядя в пустоту перед собой, что скалила зубы ему в ответ. — Так и не понял, как всё к этому пришло... Просто уже с результатом столкнулся, а там и вопросов не задал. Не до того было... — Знакомое, — слегка улыбнулся ему в ответ гость, — меня это тоже до определённой степени не интересовало. Правда потом разобраться пришлось... — В чём именно? — слегка качнулся парнишка, вновь поднимая взгляд на мужчину напротив. — Как Тосва подобная твоим рассказам, простая байкерская банда, стала в итоге той Тосвой, которую знает уже половина Японии. Как поглотила херову гору других банд. Как подмяла под себя Седэй 62, забирая в свои ряды Изану и всех его бойцов... Как точно также подчинила и почётное первое поколение Драконов... Кстати, ты же знаешь, кто был в основателях? — Брат Майки, только он умер давно ведь... — нахмурившись, будто смутившись, молвил Санзу, возвращая уже менее уверенный взгляд обратно на гостя. — Умер. Но не о нём здесь речь, малыш, — с улыбкой парирует тот, склонив голову на бок и вновь потянувшись к бутылке. — Такеоми Акаши. Твой кровный брат был его заместителем. Не знал? И Санзу распахнул глаза роняя остатки сигареты из вмиг затрясшихся пальцев. Дыхание участилось, взгляд забегал, словно пытаясь зацепиться хоть за что-то, покуда невесть откуда взявшаяся паника окутывала всё естество. Сознание вновь будто бы теряло контроль над телом, и последнее начинало жить своей жизнью. Свежие шрамы в кровь разрывались его же изгрызенными ногтями, судорожные хриплые вдохи же драли прокуренное горло. — Тихо, — и на это гость уже не мог не отреагировать, вмиг срываясь с места и подлетая к парнишке, аккуратно перехватывая его синюшные запястья, что тонкими веточками легли в его ладони. Господи, какой же он был тощий... Это было отнюдь не красиво, не мило и не хрупко. Это было страшно... — Малыш, в глаза мне смотри, — и голос гостя звучит властно, уверенно так, хотя и у самого сердце от всего этого вот-вот выпрыгнет из груди. Но скрывать эмоции — профессиональный навык. И Санзу повинуется, поднимая свои бледные голубые стёкла на собеседника, содрогаясь от беспорядочных всхлипов и тремора, пробившего всё его измученное тело. — Здесь безопасно. Ну же, ты чего... — ведь эти самые стёкла треснули, вновь выплёскивая слезами всё накопившееся горькое содержимое. — Этот уёбок мне этого не говорил... никто не... — одними губами произносит Санзу, ведь голос осип и пропал вовсе. — Думал, его Сенжу привела. Эта дура всегда его за собой таскала. Особенно когда к нам лезла.

*** /тогда/ ***

— РУКИ СВОИ БЛЯТЬ УБРАЛА ОТ НЕЁ НАХУЙ!!! — как не в себе орёт Санзу, с силой прижимая к себе Неко и отгораживая её от назойливой девки. — Сука, ещё раз бля и реально топором рубану!!! Они только вошли, хотя уже по дороге Санзу узнавал знакомые пейзажи окрестностей дома, в стенах которого когда-то был частым гостем. "Останови машину", — властно и уверено молвил тот, со всей ненавистью глядя в переднее зеркало, высматривая в нём по-лисьи прищуренный взгляд лавандовых глаз, — "сейчас же". "А что если нет?" — с полуулыбкой парирует сидящий за рулём Ран, вызывая ответную ухмылку Риндо. "Я выкручу руль и разъебу эту машину", — уверенно отвечает Санзу, подняв полный непримиримости взгляд обратно к зеркалу. "И угробишь её, я правильно понял?" — и Рин кивает в сторону прижавшейся к груди Санзу девочки, то и дело пугливо зыркающей то на одного, то на другого Хайтани. Она смотрела на них, всю дорогу наблюдала, и, случайно сталкиваясь с лавандовыми глазами в зеркале, вмиг пряталась, утыкаясь лицом в воротник пальто Риндо. Окоченевшая малышка привлекла внимание братьев едва ли не больше, чем сам Санзу. Едва завидев, Рин тогда подлетел к обоим, снимая своё тёплое зимнее пальто и укрывая оным в первую очередь именно её. И Санзу заверил её, что тем двоим, кому трясущимися синюшными пальцами позвонил по чудом нашедшемуся в кармане мобильнику, можно доверять, иначе просто не сохранил бы их номер, а удалил бы ровно также, как и контакты всех людей из Тосвы. И кто же знал, что эти двое собственными персонами привезут их прямиком в эту самую ёбаную Тосву. Только теперь им двоим действительно некуда бежать. Они в ловушке, окружённые десятками чужих враждебных глаз. — Что произошло..? — и Сенжу выглядела довольно озадаченной, вновь потянувшись было к ним, но Такеоми вовремя схватил её за руку и заставил сделать пару шагов назад, подальше от разозлённого братца. Так и стояли теперь: двое на двое, друг напротив друга, и едва ли не ток пробегал меж из взглядами, нагнетая атмосферу в предгрозовую наэлектризованность. — Надеюсь, вы блять довольны, — с оскалом молвит Хару, прижимая девчонку ближе, уводя её чуть назад, как бы пряча за собой. — Мало один раз было жизнь мне испоганить, решили и во второй это сделать! А чё сразу нас не грохнуть нахуй, не вдупляю?! — Харучиё... — раздаётся ещё один грубый, но в то же время весьма настороженный голос. Забавно, будучи слишком уж занят игрой в гляделки со своим братцем, Санзу даже и не заметил, как около лестницы материализовался Дракен. И стоит теперь, скрестив массивные руки на груди, такой грозный, заранее готовый разнимать ещё не начавшуюся драку. — Кто, прости? Где нашёл такого?) — прямо-таки с издевательской улыбкой молвит в ответ тот, оборачиваясь к Рюгуджи всем телом и склоняя голову на бок, отчего тот заметно сжал челюсти. Изменился. Волосы чёрные как смоль спущены на одну сторону, открывая выбритый висок с узнаваемой потускневшей татуировкой. Спортивный стиль одежды явно сменился на урбан с его джоггерами и кастомными надписями на футболках — веяние моды. Но всё ещё разит от него этим странным чувством, некой скрытой угрозой от одного только вида. И Кошка чувствует это, мёртвой хваткой вцепляясь в чужую руку. Забавно они, наверное, смотрелись в его глазах. Полуголая девчонка, укутанная в чужое пальто, и психованный парень, чьё изувеченное тело живописно свидетельствовало о не самых лучших кондициях последних лет. — И как тогда тебя звать? — а вот Коко тот уже заметил, посему его спокойный с нотками снисходительности голос не стал неожиданностью. Заметил, пусть и не сразу узнал в беловолосом парнишке с хитрым кошачьим прищуром глаз того старого приятеля, с коим не виделся долгие годы. Ещё более забавно, что ни с ним, ни с Инупи он даже не ссорился — оба уехали покорять Америку спустя какой-то месяц после битвы с Вальгаллой. Оба ещё тогда, ещё в накуре в той комнате сказали, что покинут Тосву сразу после сражения. Так и поступили. А теперь оба тоже здесь, в этом доме семейства Сано. Такие же, как и они все. — Санзу. Просто Санзу, — словно отрезает тот, впервые оглядываясь по сторонам. На крики сбежался целый дом, немаленький, к слову, просто огромный. Столько лиц и все знакомые, разбить бы их вдребезги, ведь собрали в себе просто всё, что Санзу презирал в людях. Смотрят на них двоих, словно на цирковых зверушек, а не живых людей. С осуждением, перманентно сквозящем в хмурых взглядах, или, напротив, с напускным сочувствием, как эта дура, которая опять грабли свои распускает, чтоб ей пусто, гадине, было... — УБЕРИСЬ!!! — моментально реагирует Санзу, выставляя руку в предупредительном жесте, отчего в готовности дёргаются эдак половина собравшихся. — Сказал же, сука, не трогать, ЧЁ НЕПОНЯТНОГО?! — Она с-синяя вс-ся, ей надо... — Ничего ей не надо, без твоих, блять, советов разберёмся, пошла нахуй! — срывается Санзу, и из голубых глаз будто искры сыпятся, глядит на сестру с такой ненавистью, что та даже тяжело сглатывает, не в силах увести перепуганный взгляд. — Ты жесток, — всё также спокойно молвит Коко, однако на этот раз снисходительная усмешка всё же пропала из его голоса. Разочарован? Быть может. Однако чего ещё тот ждал? Парниша же ясно дал понять, что Харучиё никакого тут уже нет, прямым текстом, блять, сказал. Жесток? Быть может. Однако, этим ли людям говорить ему о жестокости? Они ведь так нихрена и не поняли, долбанные лицемеры, чтоб их... Какой же, чёрт его дери, сюр! — А ты чё лезешь? — переключается Санзу, периферийным зрением замечая, как сестра делает ещё шаг назад, грустно потупив голову. Жесток ли он с ней? С этой ёбаной дурой, которой ясно дал понять, что держаться от него лучше на расстоянии? Смешно. И Санзу смеётся, казалось, просто закипая от внутренней ярости. — Нахуя вы всё это сделали? Нахуя к нам полезли?! Вас чё, бля, звал кто-то?! Жесток? Да их двоих чуть не сожгли сегодня заживо из-за того, что кому-то очень невтерпёж было наведаться к ним, на их квартиру!!! Ворваться в их ёбаный мир и всё там нахуй разрушить!!! И как же иронично, что в их числе была и эта идиотка. Благо хоть одна, ибо увидь он Такеоми — точно бы выстрелил. Такеоми... Сенжу... Какой же сюр, сука!!! Он же говорил им! Говорил тосвовцам ещё тогда, много лет назад, как эта семейка Аддамс приняла его, как не пустила дальше порога, сколько дряней и гадостей наговорила ему в лицо за просто так! Он ведь так хотел когда-то с ними познакомиться, так рвался к этому, так нужно было, до боли нужно было узнать семью, ведь у всех, блять, она была, у всех, кроме него одного! Его одного! Ведь его оная просто бросила! Он говорил им, он плакался об этом, он кричал и рвал на себе волосы от всей той обиды, той честной и искренней глубокой детской травмы, что железными обручами сковывала его грудь, не давая даже вдохнуть. И как Казутора его успокаивал, как они отпаивали его, увещевая забыть нахуй о существовании этих тварей после такого-то приёма. И что теперь?! И теперь они сами приняли их в Тосву? В ту, что когда-то была его бандой, его, чёрт её дери, семьёй?! Теперь эти двое здесь, с ними?! И теперь это ОНИ ему, все они ЕМУ, Санзу, говорят, что ОН жестокий?! — Да вы хоть что-то, блять, о нас знаете?! Хоть толику того, что есть в нас?! — вопит Санзу, буквально исходя на гортанный рык. — Жестокий?! Да вы себя-то в зеркало давно видели, моралисты хуевы?! И нахера, чёрт его дери, просто нахера... — и смеётся, смеётся, когда хочется только кричать и плакать, исходя из себя всеми этими грязными чувствами, обуявшими его душу. — Кхм, Санзу, — резко раздаётся ещё один женский голос, и тот оборачивается на его источник, не сводя с лица абсолютно больной неестественной улыбки. Эма тоже изменилась. Подросла, похорошела... И стоит теперь подле Дракена, коий выставил руку, явно и безапелляционно преграждая ей путь, не давая и шагу ступить в радиус прямой досягаемости непредсказуемого парня и его больной на голову пассии. И Эма смеряет его каким-то хмурым взглядом, но Кен непреклонен, руку убирать не собирается, отвечая ей абсолютным спокойствием, сквозящем на собственном лице. — Туда по коридору, — но та всё равно перегнулась, указывая рукой в глубину дома, — ванная будет. Отогревайтесь сколько пожелаете. Все разборки потом. — Тц, — и Санзу слегка ведёт плечом, обращая взгляд на свою девочку, следом переводя его в сторону, где, как он и сам помнил, действительно была довольно просторная ванная. Забавно, младшей Сано хотя бы ума хватило не лезть со своими советами к Неко, не нервировать её лишний раз избыточным вниманием. Хоть у кого-то в этом доме есть мозги. И им действительно нужно в ванную, в самый кипяток, чёрт его дери, они так давно не были в горячей воде... Им и нельзя особо, шрамы все эти поганые разойдутся, окрашивая вишнёвым соком все горизонтальные поверхности. Но какая сейчас-то разница? И люди расступаются. Расступаются, давая дорогу двум психам. Они явно много чего ещё скажут, когда Санзу с ней скроются за дверьми. Он чувствует, всем своим больным нутром ощущает это ебучее напряжение, эту враждебность, направленную на них двоих. Долбанные лицемеры! Ведь это Санзу должен злиться! Это он должен кричать и мудохать их за всё, что они натворили! Но нет, но конечно, главный враг здесь будет он сам! И ни у кого ни на миг в башке ничего не перемкнёт. Ну и хуй с ними, всё равно же ничего не докажет... Но разве он кого-то просил к себе вмешиваться? Просил оказывать эту медвежью услугу? Нееет, просто кое-кто не захотел последним мудачьём выглядеть в собственных глазах, решил исправить ошибки прошлого, а там авось и ещё чё надо будет от человека со справкой придурка и нулевой биографией. Санзу ведь знает, слишком уж хорошо понимает движущую силу этих уёбков, чтобы поверить в какую-то там прости господи искренность и желание помочь. И если бы до них первым добрался Кисаки — это была бы проблема его и Кисаки. Он никого не просил за себя вступаться, да и знай, чем дело обернётся — сразу бы, не раздумывая собрал основные шмотки и двинул бы с Неко на вокзал, стоило бы только двери за этими тварями закрыться. Да, пожалуй, так бы и стоило сделать. Просто свалить по тихой и затеряться, уж это-то он умеет. Но какой у них выход теперь? Идти им дальше некуда, по крайней мере до наступления тепла. Но и здесь находиться будет паршиво. Очень паршиво... — Сама съебёшь или подвинуть? — огрызается Санзу, уже намереваясь толкнуть Сенжу подальше в сторону, но та, коротко всхлипнув, отскакивает от него как от стенки мячик, не давая тому и коснуться себя. И Санзу усмехается, покрепче прижимая Неко, отворачивая её от этой дуры и ведя дальше по коридору. — За что... — с ещё одним всхлипом раздаётся тихий голос за их спинами, без малейшего намерения быть услышанным. Сенжу была в замешательстве, сумбурно лепеча что-то практически лишённое смысла, лишь озвучивая те мысли, что роились в её голове от всей этой сцены. Она не верила. Искренне не верила, что всё происходящее, что все эти крики и угрозы... Как Харучиё... Харучиё, про которого она столько расспрашивала, про которого так сильно хотела узнать больше и больше... Харучиё, отпечатавшегося в её памяти мутными почти стёршимися воспоминаниями из далёкого детства... Она же ничего про него не знала! Лишь помнила, как когда-то он на руках её носил, ещё совсем маленькую... Помнит, как рисовали они когда-то, сидя на плюшевом мягком ковре с длинным ворсом, в какой-то комнате, обставленной светлой мебелью... А потом помнит куртку его. Чёрную такую, и высокий хвост пышных белых волос, таких же, как у неё самой. И помнит, как Такеоми крепко держал её за плечо, не давая выйти на улицу. "Это же братик Харучиё?" — по-детски наивно скорее утверждала, нежели вопрошала она, указывая пальцем на мутный силуэт, проглядывающий сквозь светлую бабушкину тюль. Сомнений быть и не могло, это действительно он. "Подожди пока войдёт" — и Такеоми с силой впивался в её плечо. Тряслись у него руки, помнит, сильно тряслись. Нервничал, волновался так сильно... Тогда она ещё не знала, почему. Но и у самой чувство внутри было... странное такое, давящее. Они практически ничего не слышали из диалога, который, ощутимо затягивался. Она не знала, почему бабушка держит его на пороге, но и сама чувствовала, что-то тут совсем неправильно. Что-то разбивается, не вписывается в картину нормальности. И что кричал он на их бабушку. Непонятно, почему кричал, они ничего внятного так и не услышали. Но Такеоми вмиг сорвался с места и бросился бежать, бросился вдогонку убегающему сквозь переулки и заросли деревьев сквера парнишке, одетому, как оказалось, в странную чёрную униформу с золотыми иероглифами. Сенжу видела это, помнила, как Таке его звал, срывая собственный голос, но тот так и не откликнулся. А ещё помнит, как ругался Таке тогда с бабушкой. Помнит, как выгоняла его она из дома сразу после этой ссоры, "чтоб духу здесь не было этой неблагодарной скотины, не ценящей усилия старших, давших им двоим всё и даже больше". Помнит, как расспрашивать её пыталась. И про родителей, и про Хару. Она же ничерта о них не знала, совсем. А потом и самого Такеоми спрашивала. Но ни он, ни его друзья из бывших "Чёрных Драконов" ни сном ни духом ни о каких бандах, сложившихся после отхода их эпохального первого поколения от дел, даже судьбы своей-то банды не знают. Всё было пусто. Концы в воду. Призраком был её второй братик. Ничерта и никто ей о нём не говорил. Только Тосва. Тосва, с которой её Брахман столкнулся совершенно случайно. Казутора, Баджи и Чифую. И на всех троих те самые чёрные куртки с золотыми иероглифами. "Я ищу кое-кого из ваших", — она не дала свершиться драке. И это было её самым правильным решением за всю жизнь. Только вот, та правда, которая ей столь внезапно открылась устами по сути чужих людей, была тем, к чему её жизнь вообще не готовила. Она помнила его одежду, волосы... но совершенно не помнила о шрамах. Не говоря уже о причинах их происхождения. Может, то, как её затрясло и заколотило в беззвучной истерике от слов старших, и стало по итогу тем, что сблизило девчонку с командирами, и тем, почему спустя пару месяцев банды без лишних проблем и споров объединились против общего злого врага, начавшего кошмарить их территорию. Однако, легче самой Сенжу от этого не стало. Ведь Харучиё и для них был потерян уже много лет как. И даже несмотря на вскрывшийся вскоре после объединения факт подставы, и переход Муто с доброй половиной бойцов самого сильного отряда Тосвы под командование Кисаки... Возросшие ставки, череда странных смертей, включая тех, кто также отошёл от дел Тосвы, как и когда-то её брат от Драконов. Стало понятно даже идиоту, что Кисаки вообще никого из них в живых не оставит. И тот энтузиазм, с которым все подключились к поискам, уже и не надеясь найти его живым... Много узнали. Неприятного, очень неприятного. Никто действительно уже и не надеялся найти его живым, лишь она одна крепко держалась за этот фантомный призрак, так и норовящий ускользнуть из рук. И спустя столько лет — вот он, собственной персоной! Под одной крышей с ними. И волком смотрит на неё, перегрызть ей глотку готовый. Ненавидит. Действительно ненавидит, искренне и рьяно. И дальше будет только хуже, она знает. — За что... — ведь больно всё ещё. Очень. — Ты дура?! — оборачивается к ней Санзу, отчего вновь моментально рыпается половина собравшихся. По всем признакам эдакие псы, которые защищают свою хозяйку, вот только верности в них нет, уж он-то помнит... — Или в уши долбишься?! Или память отшибло? — и Санзу рассмеяться был готов, ведь как она не видит? Смотрит и не видит, совсем его не видит, лишь себя, чёртова эгоистка. — Я уже давал вам когда-то шанс, хотя на моём месте так унижаться должны были вы. Так что вот таких камбэков СЕЙЧАС мне и за даром уже не нужно. Поезд уехал, рельсы разобраны. Это они в семье росли. А он — он нет, что вы, его в детдом выбросили. Раз не совсем родной, рожей не вышел, и со справкой придурка вместо аттестата, то оторви да выкинь, получается, да? Что ж, он уяснил этот урок, и ввек его не забудет. И это они ведь тогда перед ним должны были в извинениях ползать за то, что начисто забыли о его существовании. Но ведь Санзу, сам их тогда нашёл, решил проглотить всё это, всю обиду, забыть несправедливость, решил отпустить ситуацию и наладить контакт с чистого листа. А вышел по итогу самый бессмысленный акт самопожертвования в истории, не меньше. И такую обиду он уже ни за что не забудет и не простит. И Неко тянет его дальше, в сторону ванной. Аккуратно так, обхватив его запястье и слегка дёргая, как бы прося... Только вот сам Санзу это едва ли замечал. Его взгляд был направлен уже не на сестру, а дальше, и выше. Ровно туда, где на втором этаже, скучающе подперев голову, наблюдал все эти дешёвые драмы Майки. Как всегда в своём репертуаре...

*** \сейчас\ ***

— На его лице не было ни капли сожаления, хоть какого-нибудь... Блять. Будто бы всё шло так, как должно быть. А жестоким по итогу вышел я, забавно, не правда ли? — У каждого тут своя колокольня, — горько усмехается гость, — у каждого свои исходные данные, своя призма, свой угол обзора на ситуацию... — Оправдываешь их? — Отнюдь. Санзу не верил в людей. Абсолютно. Оно и не удивительно, столько предательств... Жизнь определённо протащила его рёбрами по асфальту, и делала это не раз и не два. И наученный горьким опытом, парнишка везде и всегда старался наперёд узнать, какую выгоду хочет от него поиметь каждый, кто с ним взаимодействует. Недаром упомянул и про наличествующую ещё с детства справку придурка, и про холодное оружие, коим владел просто превосходно, также с самого детства. Определённо он видел в новой Тосве только опасного врага, желающего его использовать и вновь выбросить, вне зависимости от того, были ли эти намерения на самом деле таковыми. И Санзу не переубедить, слишком уж искалечен он уже был к тому моменту, а сейчас и подавно. Только вот гостю почему-то доверял... Действительно верил, и отчего-то именно ему, раз сам словно у психолога завязал весь этот длинный и тяжёлый разговор. Почему..? Пока не очень понятно. Но рано или позно станет... — Они предатели. Шо один, ублюдок, блять, конченый; шо другая — назойливая сука, которой хоть ты тресни — она нихера не поймёт. У меня нет семьи биологической, ясно? Была, когда я маленьким был, а потом её не стало. Я уже говорил. И объяснял, почему мне и за даром не упёрлись все эти внезапные восстановления семейных, прости господи, уз. Им это зачем-то нужно было, а может, Тосва внезапно пизданулась и решила через них на меня надавить. Только вот когда они все... да хоть кто-то!!! Когда мне были нужны люди — чёто никого рядом не было. И уж тем более тех, кто таки смеет называть меня своим братом. Суки. Жаль, что не прирезал обоих... Да и Тосвовцев бы тоже прикончил. Придурки.

*** /тогда/ ***

— ЧТО, БЛЯТЬ, ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА?! — Прости!!! Умоляю, прости!!! — и вот она уже валяется у него в ногах. Тупая идиотка, думает, что раз на колени падёт, то он не пнёт её нахуй после такого откровения?! Как вообще посмела... Да как они оба вообще посмели, сука, на глаза ему показываться, как посмели чего-то там просить, как вообще заговорить с ним двоим гнидам смелости хватило... — Не смей!!! — и они его останавливают? Все они и вправду его останавливают, бляди?! Хватают его за руку, выворачивают, стараясь выбить этот грёбаный кухонный нож? Они и вправду смеют лезть в это дело, так ещё и с её стороны? После всего что услышали? После того, в чём эта сука с Такеоми признались? — Санзу, — и Дракен старается быть серьёзным, старается состроить наиболее угрожающее ебало, с трудом сдерживая его запястье в своей огромной руке. Такой смешной, блять, особенно когда в глазах читается ебаный шок. — Не руби сгоряча... — но тот вырывается из этого хвата, как и полагается, через большой палец. Такой наивный, Кен всерьёз думал, что закалённого в неравных боях наркошу, который повидал и прочувствовал на себе всё дерьмо этого мира, можно одной рукой удержать... Как же они блять все его недооценивают, как же они его просто не видят, причём в упор, блять... — ДА ВЫ БЛЯТЬ С УМА ЧТОЛЬ ВСЕ ПОСХОДИЛИ?! — и тот откидывает нож в сторону, едва ли не вонзая его в ногу Такеоми. — Вы слышали, чё она спизданула?! Или вы в уши долбитесь, блять, как и в глаза?! — ведь она призналась. Прямым текстом сказала, а они все словно дурачков включили. Его смеют останавливать, его, хотя именно он тут жертва. Да что за херня тут вообще творится... если только... — ВЫ ЗНАЛИ?!! Вы блять знали!!!— и пазл встаёт на свои места. Как же, чёрт его дери... Санзу просто хватается за голову. — ДА ВЫ ОБЪЕБАЛИСЬ ЧТОЛЬ ТУТ ВСЕ?! Это всё, сука, из-за неё, да как такое вообще прощают?! Ведь за свои обиды они когда-то устраивали целые драки стенка на стенку со всей бандой противника. Одно неверное слово, одна брошенная дерзость, что уж говорить о поступке, могли стать причиной праведного гнева, отстаивания своего достоинства, в конце концов, а тут... Его просят просто... успокоиться? Просто сделать вид, что никакого этого диалога не было? Просто смириться и расслабиться? Просто, блять, жить дальше?!! Его проблемы — "это другое", да? Это на её ебале должны были быть все эти шрамы. На её, ясно? Она сама только что в этом призналась, на пару с Такеоми, который даже не попытался её выгородить, хотя сам виноват даже больше. Ведь это же он её отволок к бабушке, про Санзу просто нахер забыв, а вспомнив, когда уже у дома стояла скорая. Это он, блять, виноват, старший братец, называется. Он и эта дура. И на что они рассчитывают? Какую реакцию от него ожидают? Что он их похвалит за это? Что скажет "да всё норм, чё вы"? Паршивая, паршивейшая семейка, блять, знал бы — ввек не искал бы контакта с ними. Прокажённые нахуй, оба для него, навсегда. — Она была маленькой... — упорно продолжает надавливать Дракен, словно не видя, словно не замечая, как ломает от этих слов розоволосого парнишку напротив. — А Я БЛЯТЬ НЕ БЫЛ МАЛЕНЬКИМ?! — во всё горло вопит он. И как же смеяться ему хочется, как же кричать и плакать, содрогаясь в этой истерике. А они не видят! Никто этого не замечает, бросаясь успокаивать эту плаксивую дуру. А на него всем поебать, абсолютно! Им важнее её на ноги поднять, её огородить живой стеной блять, собачонки хуевы! А ты, Санзу, сам как-нибудь. Успокойся, главное, ничё ж не произошло! — А МЕНЯ, СУКА, ХОТЯ БЫ ГДЕ-ТО ВООБЩЕ В ХУЙ СТАВИТЬ БУДУТ?! МОИ ЧУВСТВА!!! МОИ ЭМОЦИИ, БЛЯТЬ?! — пытается достучаться тот, хватая Дракена за куртку и заглядывая в глаза, искренне пытаясь найти там хотя бы что-то, хотя бы толику понимания. Эти шрамы отняли у него красоту, из-за них он не сможет даже в общепите сраном работать, отпугивая клиентов одним своим еблетом. Да как над ним в школе издевались, даже ёбаные учителя это делали, до вступления в Тосву. Да столько раз его взашей гнали с разных мест, как оказывается, просто потому, что кто-то когда-то о нём тупо забыл, а потом ему, видите ли, стрёмно было на глаза показаться. Да они хоть представляют, что такое, когда от простой пощёчины у тебя может разойтись вся щека? И сколько же раз он сам, добровольно подставлял себя во имя них, сколько раз так рисковал, и как долго потом ходил всё с новыми и новыми швами? Они хоть представляют, как больно было из-за этого даже говорить, не то что есть? Сколько он терпел, сколько он всего перенёс, и всё из-за чего??? Он же даже не был в этом виноват, как оказалось!!! Почему всем так на него плевать? Почему они с упорством баранов продолжают его просто не замечать? Они же друзьями были... Все они! И Дракен, и Казутора, и Инуи с Коко, и Мицуя. Почему они все сейчас с ней? Почему её защищают? Почему смотрят на него так? После всех этих слов!!! Почему?.. — Я ничего об этом не знала, я клянусь тебе!!! — сквозь слёзы молвит девчонка, содрогаясь в аналогичной истерике. Только вот её успокаивают. Они все. На её стороне. — ДА ЛАДНО ТЕБЕ?! — разводит руками Санзу, ведь это всё настолько глупо, что даже смешно. Вся эта ситуация! Такая погань, такая мерзость!!! — Ты знала, что твой отец в тюрьме, и НЕ знала, за что он, мать его, сидит??? Ты, сука, сама-то в это веришь?! Им всем поебать на него. Абсолютно, блять, поебать, и зачем только выдернули из его жизни. Да лучше б он по-тихому сторчался где-то, лучше б его забили до смерти спортики, да тот же Кисаки лучше бы прикончил, чем наблюдать вот это всё, чем слушать, испытывая лютейший перегруз от самых разных праведных эмоций... И никто его не понимает, даже не пытается. Только "успокойся", только "не руби сгоряча", только "выслушай". А его, блять, кто слушать будет?! — Никто нихера не знал, Санзу, мир — это не ёбаная книга, где можно отлистать страницы и перечитать все обстоятельства глазами всех действующих лиц! — довольно грубо молвит Мицуя, разводя руками и вновь вперивая прямой и жёсткий взгляд на него. — Так, блять, бывает, ясно? Мир сложнее, чем ты думаешь. Никто в нём не злодей и не герой. — А, то есть я иду нахуй, верно? Всем спасибо, все свободны! — просто в пизду, он больше не будет даже пытаться. Какой смысл, если они его не видят?! Даже не хотят. Они его затыкают, вразумляют, пытаются укротить его бушующие эмоции, но никто из них не желает его услышать, сколь бы Санзу не кричал. Будто стена, будто пропасть, кою не перепрыгнуть. Собственно, пропасть и есть. Огромная, ведь каждый после того рокового седьмого числа пошёл своей дорогой. Они давно на непреодолимой дистанции от него, и лучше бы им было вообще не видеться, чтоб друг другу не будоражить кровь. И он замолчал. Нет смысла дальше вообще с ними разговаривать, их для него больше не существует. Они сделали выбор, и оный был в ущерб Санзу. И тот это запомнил и сделает выводы. Уже сделал. — Можешь меня винить, ясно? — подаёт голос Такеоми, в наглую останавливая начинавшего уходить парнишку прямо за локоть. И Санзу замирает, медленно поворачиваясь в его сторону. — Она ни в чём не виновата, но если тебе так будет легче — ненавидь меня. "Правда, ты мне разрешаешь?" — со скоростью света проносится в его голове, покуда полный ненависти взгляд сжигает буквально до тла. Ведь что это за одолжение? Что за подарок с барского плеча, мол "ну ладно, можешь". Санзу ни у кого не спрашивал разрешения, уж тем более по поводу его чувств. И совета, что ему делать, тоже не просил. И трогать себя чужими погаными руками тоже не разрешал. Собственная рука вмиг вздымается, оголяя припрятанный в рукаве розовый нож-бабочку, и с силой проводит снизу вверх аккурат по лицу горячо любимого братца. Никто не успевает среагировать. Приходят в себя лишь тогда, когда первые капли крови окропляют тёмные доски пола. Визг Сенжу прорезает едва устоявшуюся тишину. В начавшейся суматохе Санзу замечает периодически кидаемые на него взгляды остальных парней, а также и тех, кто сбежался на крик. Все поняли что он сделал. Все поливают его благим матом, что-то крича и указывая на него руками. — Да пошли вы! — сквозь зубы буквально отрезает Санзу, вновь отворачиваясь и быстро шагая вверх по лестнице. Никто ведь снова нихрена не понял... Такой абсурд...

*** \сейчас\ ***

— Ты говорил, что всё в наших руках, помнишь? — вскидывает голову Санзу, указывая дрожащей рукой с зажатой меж тонких пальчиков сигаретой прямо на собеседника, ненароком слегка касаясь его колена, и тут же одёргивая, словно ошпарившись. — Санзу, — и гость даже, на вид искренне по-доброму улыбнувшись, сам обхватывает его тонкие холодные пальчики, согревая их в своих горячих ладонях. И тот не убирает руку, казалось, напротив, замерев, боясь спугнуть, боясь нарушить этот миг, покуда собственное сердце вновь заклокотало, забилось словно в приступе. — Я ведь так завидовал тебе!!! Так завидовал... Ты такой сильный, ты и сам это знаешь. Тебе вообще никто нахер не нужен никогда был, такой самодостаточный, такой... вообще не как я... — голос вновь будто бы осип, будто бы сорвался, уходя вглубь, звуча глухо, абсолютно не свойственно ему сегодня. И руку его так трясти начинает... — Не думаешь, что тоже можешь быть хорош? Знаешь, все люди разные. И в тебе есть что-то, что днём с огнём ни в ком не сыщешь, Санзу... — чувства. Этот парень никого не мог оставить равнодушным, даже того, у кого этой души нет, как казалось. Гость видит, Санзу это умеет, он как-то воздействует самим фактом своего существования на всё, что отвечает в людях за способность чувствовать. Эмоциональный, такой жгучий, такой, чёрт возьми, живой! Санзу никогда не убивал в себе внутреннего ребёнка. Он не становился депрессивным взрослым, несмотря на прожитые годы, всё ещё оставаясь внутри ярким пубертатным юношей, душа которого нараспашку. Вероятно, это и есть то, что манило в нём гостя когда-то, что якорем к себе приковывает и сейчас, спустя столько лет... Что-то просто непостижимое. — Каждый из нас мечтает о том, чем не обладает сам, вкуриваешь? — Только вот мы в любом случае не равны, понимаешь? — поднимает затравленный взгляд Санзу, с обидой, жгучей обидой глядя в глаза гостю. — Корабль всех не вмещает, и кому-то всё равно придётся либо плыть либо тонуть. И всем будет насрать, понимаешь? Всем на всех похуй, никто не может поставить себя на место другого! Оно и понятно — коли так делать, можно и кукухой отлететь, но блять! Я просто не понимаю... — Санзу... — Меня разрушили и я всех разрушаю, понимаешь? Это как круговорот... И мне не нужно было звёзд с неба, я реалистично на мир смотрю. Я живу в грязи, был в ней рождён, и сдохнуть мне там же суждено. И мне так страшно... так страшно от этого, понимаешь? — понимает. В это трудно поверить, глядя на их социальные статусы и роли в данный момент, но он действительно понимает, чувствует эту энергию разрушения, этот деструктив, в коем купался и сам когда-то. Только вот менее страшно смотреть на розоволосого парнишку от этого не становится. Тощий, ледяное тело то и дело пробивает судорогами. Речь хоть и разборчивая но дикция убита, начисто выдавая в нём давно сидящего на всем подряд полиупотреба. От старых инъекций опиатами на руках и скорее всего ногах навсегда останутся эти синюшные следы. Изрезанное зачастую собственными же руками тело свидетельствует о поехавшей крыше максимально живописно. Со справкой придурка, полученной ещё в далеком детстве, никакого пути наверх не предполагалось изначально. Был только один — вниз. Туда, где на его глазах танцуют и умирают такие же как он люди, задыхаясь в передозировках в лужах собственной рвоты. Болото это, где на останках откинувшихся ползают в имитации жизни будущие мертвецы, бесконечно пополняется горой новых трупов, и сам Санзу не последнюю роль в этом играет. Да что, блять, романтичного может быть в такой жизни? Да откуда у него могут находиться силы отталкиваться от дна в принципе, если все окружающие, и в первую очередь близкие, на это самое дно его и топят? И на этом дне у него только одна звезда — некогда свежее мясо, им же самим сюда и занесённое. Ненароком, конечно, он не настолько садист, чтобы творить подобное с любимыми людьми. Только вот когда понял — стало уже поздно. Его Бонни, его Ненси... Он уже знает, какой она была: такой же как и Санзу. Весёлой, нежной, умеющей любить... И ровно также выброшенной за борт всеми, кто должен был её держать. Там и встретила его. — Она всегда на твоей стороне была, я прав? — вот что ему нужно было. Кто-то близкий, кто-то, кто слушал бы. И сейчас ему оное же и нужно. — Прав, ещё бы, — усмехается в ответ парнишка. Забавно, ведь как она попросила его однажды покрасить свой натуральный белый в розовый, так парнишка таковым и ходит, регулярно подкрашивая корни и смывшийся оттенок. Он никогда её не отпутстит. — Бежать ей от меня нужно было, по-хорошему если. Только куда ей деваться было... так ещё и сумка та. Ну, та, что я вынес из дома.