Тихая

      Настал день, которого они боялись неделями. Внедорожник Моргендорферов стоял на подъездной дорожке, забитый до отказа, ожидая лишь водителя. Палящее августовское солнце заставило семью ждать у машины, пока Дарья заканчивала прощания.       — У меня есть для тебя кое-что, — сказал Трент, доставая из кармана завёрнутый свёрток. Он был небрежно обёрнут в сегодняшний выпуск газеты «The Funny Times». Это было так в духе Трента, что Дарья улыбнулась, почти не желая его разворачивать.       — Что это? — спросила она, взвешивая в руке лёгкую коробочку. На ощупь она подозрительно напоминала кассету.       Трент пожал своими узкими плечами в фирменном стиле Лейна.       — Просто прощальный подарок. Надеюсь, понравится.       Дарья кивнула, с комом в городе предвкушая, что её ждёт внутри. Она сунула свёрток в задний карман, мысленно пообещав себе не сесть на него в машине.       — Спасибо, Трент.       Он взял её руки в свои и нежно сжал.       — Может, сейчас и не самое подходящее время, чтобы говорить это… — Трент оторвал взгляд от земли и посмотрел на неё. Нижняя губа Дарьи задрожала, когда она заметила в уголках его глаз серебристые капли, готовые сорваться. — Но я хочу, чтобы ты знала, Дарья. Я люблю тебя.       При этих словах её грудь сжалась так больно, будто сердце физически разламывалось на части. В глазах выступила незнакомая влага, которую она не чувствовала, кажется, целую вечность.       С прерывистым вздохом Дарья шагнула вперёд и обняла его. Обычно любое проявление привязанности к мужчине на глазах семьи вызывало у неё отторжение. Но сейчас ей было всё равно.       Трент прижал её к себе, глубоко дыша, вдыхая её запах и пытаясь запечатлеть его в памяти. Он боялся забыть мельчайшие детали, которые любил в ней, почти так же сильно, как боялся потерять её саму. Хрупкая фигурка Дарьи задрожала от беззвучного рыдания, и он понял, какую адскую боль она должна испытывать, раз не смогла её сдержать. Бесстрастный стоицизм был искусством, которое она оттачивала всю жизнь. Потребовались поистине сокрушительные эмоции, чтобы сломать эту защиту.       Зная её так хорошо, Трент не ожидал подобной реакции. Он не ожидал, что она ответит на его слова взаимностью. Ему это и не было нужно — в глубине души он и так знал, что она чувствует. Поэтому, когда Дарья повернула голову к его плечу и прошептала прямо в ухо: «Я тоже тебя люблю», — от неожиданности его чуть не подкосило в коленях.       Трент отстранился, испытывая почти физическую потребность увидеть её глаза. Она печально смотрела на него; в её взгляде светилась боль, а по щеке скатилась одинокая слеза. Он протянул руку и осторожно смахнул её большим пальцем. Обхватив её лицо ладонями, Трент наклонился и прижался губами к её губам в медленном, тягучем поцелуе. То, как они растворились друг в друге, напомнило Дарье их первое соприкосновение. Она не хотела, чтобы это когда-нибудь кончалось.       Семья Моргендорферов наблюдала за влюблёнными с широко раскрытыми глазами, потрясённая и ошеломлённая этим проявлением чувств. Неужели это та самая Дарья, что уклонялась даже от простых объятий? Хелен отметила иронию: хотя Дарья была последней из её дочерей в вопросах мальчиков, именно она первой нашла настоящую любовь. Куинн открыла рот, готовясь выдать своё фирменное визгливое «Уууу!», но Хелен бросила на неё взгляд, способный испепелить адвоката противоположной стороны за десять шагов. Куинн тут же закрыла рот. А что думал Джейк? По-своему он был рад за дочь. Он сочувствовал её боли, но нутром чуял, что история о парне из семьи Лейнов и Дарьи ещё не дописана до конца.       Впервые в жизни Дарья с горечью думала об отъезде в колледж. Они с Трентом смотрели друг на друга через заднее стекло внедорожника, пока расстояние не скрыло их из виду. Он поднял руку в молчаливом прощальном жесте и так и стоял посреди улицы, пока красная машина не исчезла за поворотом.       Глядя на мелькающие за окном зелёные и жёлтые листья, Дарья вспоминала их последние ночи. Лёгкая улыбка тронула её губы при мысли о его прохладных, тонких пальцах, скользящих по её коже, проникающих под одежду. Она была рада этому вторжению; каждое его прикосновение заставляло её желать большего. Дарья была готова. Более чем готова к тому, чтобы Трент стал её первым. Он обладал ключевым качеством идеального любовника: если в чём-то Трент и был мастером, так это в неторопливости. Она с лёгкой дрожью вспомнила трепет, пробиравший её до самых костей, вызванный его нежными, терпеливыми руками.       Да, сам по себе акт был болезненным — жестокая шутка природы над женщинами. Но она не могла представить никого другого на его месте. Трент обладал непревзойдённым талантом к нежности, к той физической и душевной мягкости, которая была необходима такой женщине, как она. Когда они, обессиленные, наконец засыпали в объятиях друг друга, она не чувствовала ни капли сожаления.       Остановившись на заправке, Дарья забралась на переднее сиденье, пока остальные члены семьи разминали ноги. Она развернула маленький свёрток, вставила кассету в магнитофон и нажала «play».       Запись была простой, наверняка сделанной в его комнате. Дарья почти видела его: сидящим на кровати, одеяло в беспорядке, акустический «Альварес» на костлявых коленях. Она услышала глухой стук, когда корпус гитары задел что-то, струны слегка зазвенели от случайного касания. Из динамиков донёсся голос Трента, приглушённый и слегка искажённый.       «Привет, Дарья». Он кашлянул своим обычным сухим кашлем. «Мне жаль, что я, э-э… не очень силён в словах. Во всяком случае, если я их не пою. Я знал, что, когда придёт время прощаться, не смогу сказать тебе всего, что чувствую. Поэтому… я написал для тебя ещё одну песню. Надеюсь, когда-нибудь сыграю её тебе вживую. Э-э… да. Собственно, у неё даже названия нет».       Без лишних слов он взял аккорд на акустике. Пальцы и медиатор работали в идеальной гармонии, рождая прекрасную, чистую мелодию. Ноты звучали на удивление чётко для простой домашней записи, и Дарья поймала себя на удовлетворённой улыбке, слушая, как хорошо он играет. А потом зазвучал его голос — уже не хриплый и простой, а тот самый, что пленял её на сцене. От его пения по коже побежали мурашки, и она на мгновение задумалась, где же он всё это время прятал этот дар, прежде чем сосредоточиться на словах. Лунный свет скользит по твоему плечу, Самая нежная кожа, которую я знал… Не двигайся, любимая, Я хочу удержать этот миг навсегда. Никакой хирург не вырежет ту часть меня, от которой я не могу избавиться, Красота твоей души пронзает меня до костей. Судьба сказала мне, ты улетишь вместе с листвой, Лишь воспоминания растягивают время.… Стоит этой боли — смотреть, как ты уходишь, Зная, что однажды ты была моей. А сегодня вечером я наедине с этой фотографией, Ты и твоя умная улыбка. Острота твоего ума могла бы убить, А я бы умирал снова и снова… Лишь бы вдохнуть тебя. Судьба сказала мне, ты улетишь вместе с листвой, Сердце кричит: «Я отказываюсь верить!» Что это последняя наша схватка. Ты нужна мне, любимая, именно такой, какая ты есть. Надеюсь, ты знаешь, что это правда. Любой другой сравнится с тобой лишь на секунду…       Со слезами на глазах Дарья вынула кассету и вернулась на своё место, прежде чем семья успела вернуться. Как же так вышло, думала она, что она наконец нашла того, кто любил её всегда, того, кто никогда не требовал от неё меняться, — только для того, чтобы судьба снова развела их в разные стороны?       Она рассеянно смотрела в окно, а его слова кружились у неё в голове. «Сердце кричит: «Я отказываюсь верить!» Что это последняя наша схватка».       И тогда Дарья поняла, что чувствует то же самое.