Тихая

      Следующие несколько дней прошли в вихре, совершенно чуждом Дарье. Она игнорировала домашние задания и даже пропускала пары, чтобы быть с Трентом. В попытке хоть как-то оправдать время, потраченное на «маленькую подружку», менеджер группы втиснул в график автограф-сессию в музыкальном магазине и импровизированный концерт в их последний вечер — прямо во дворе «Рафта».       Дарья лично получала поздравления и пожелания удачи по всему кампусу. Это была слава, в которой она не нуждалась. Вот вам и «Дарья Моргендорфер — та, что перевернёт мир современной американской литературы». Ага. Теперь она была «той самой, с Трентом Лейном». И её это бесило.       Теперь, когда гроза миновала, Дарья сидела в своей любимой кофейне с латте и блокнотом, пытаясь осмыслить нереальность последних дней. Прошлой ночью она проводила Трента, смотрела, как его увозит тот ужасный туристический автобус, растворяясь в смоге над нью-йоркским горизонтом.       — Слышал, ты целовалась с рок-звездой, мисс Моргендорфер. Не думал, что ты из таких.       К её удивлению, Грэм опустился на стул напротив. В его голубых глазах танцевали дразнящие огоньки. По крайней мере, это не была ревность. Она снова окинула взглядом своего поэта. Длинные, чуть грязноватые светлые волосы падали на глаза, касались воротника; щетина на два тона темнее покрывала щёки. Он был красив — явная противоположность смуглому Тренту с его татуировками и проколотыми ушами.       Дарья отмахнулась.       — Боюсь, я знала мистера Лейна, когда он был ещё просто «маленьким музыкантом». Задолго до рок-звезды.       Одна его бровь поползла вверх, и что-то мелькнуло в быстрых глазах.       — Так ты и есть Тихая, — тихо сказал он, словно восхищаясь собственным открытием. Дарья поняла — Грэм, как всегда, витал в своих мирах, не обращая внимания на сплетни. Она оценила, что он узнал последним.       — Это я.       Она нервно ёрзнула. Слишком странно обсуждать любовь всей своей жизни с другим мужчиной, который, по крайней мере, ей очень нравился.       Грэм кивнул, задумчиво поджав губы.       — Что ж, по крайней мере, он тебя знает.       — Полагаю.       Это заставило поэта рассмеяться.       — Или нет. Я постоянно узнаю о тебе что-то новое, Дарья. Ты никогда никого не посвящаешь в свои дела.       — Осторожнее. Раскроешь слишком много моих хитрых приёмов — не оставлю в живых, — она печально улыбнулась ему из-за латте.       — Ладно, Мона Лиза. На сегодня сдаюсь.       Грэм встал и чмокнул её в щёку.       — Ещё увидимся.       Дарья смотрела, как его фигура в вельвете выскользнула за дверь. Хотя ей и нравились Грэм, Стивен и другие, она знала: если бы пришлось выбирать, она бросила бы их ради Трента. Так почему же её выбор был именно таким?       Она вспомнила вчерашний вечер, их поездку в лимузине после концерта.       «Если бы три года назад мне пришлось угадывать десять вещей, которые я сделаю в колледже, поцелуй с рок-звездой в его лимузине не вошёл бы в список», — пошутила она, вздыхая, когда его губы коснулись её шеи.       «Мы могли бы делать это гораздо чаще», — заметил он.       Она снова уклонилась от ответа на его предложение, и он не мог не подтолкнуть. Через час он сядет в автобус и уедет на другой стадион, увозя с собой либо счастливое «да», либо убитое «нет».       — Трент… — вздохнула она, надеясь отсрочить неизбежное. Всегда, пожалуйста, ещё чуть-чуть.       Она обдумывала его предложение. Думала так много, что временами ей казалось, будто мозг вот-вот взорвётся. Конечно, она хотела быть с Трентом. Конечно, хотела быть счастливой с ним, делить жизнь. Все эти дурацкие вещи, на которые идут влюблённые.       И всё же Дарья Моргендорфер обнаружила, что не может.       Всё звучало так хорошо. Даже идеально. Но она знала — это чрезмерное упрощение. Большая, красивая ложь.       Они познали страсть в первые яркие мгновения и волнующий прилив возрождённой любви за эти несколько дней. Но они ещё не прошли испытание временем. Не проверили, насколько они совместимы, когда все их маленькие, уродливые секреты выплывут наружу. Хотя, судя по тому, как быстро она раскрывалась перед ним, они могли дожить и до девяноста, а он всё ещё удивлялся бы… Дарья застонала от этой мысли. Не всё было бы так плохо. За короткое время она открылась ему больше, чем кому-либо, кроме Джейн.       Потерять его в первый раз было невыносимо больно. И вот — шанс снова разлететься на куски. Так что, да, возможно, дело в страхе. Она боялась. И это было правильно.       Сколько женщин с блестящим будущим растеряли свой потенциал, последовав за мужчиной, выйдя замуж, родив детей от отсутствия лучшей идеи? Она не думала, что с ними будет именно так, но сценарий был пугающе знаком. И она не хотела, чтобы эта женщина была ею.       В глубине души Дарья знала: она никогда не простит себе, если откажется от собственной мечты ради мужчины. Даже ради Трента.       По этим и множеству других причин, пронесшихся в голове вихрем, она сказала ему:       — Я не могу. Я люблю тебя, но я не могу всё бросить. Прости.       Она увидела, как его лицо вытянулось, и, понимая, что причина в ней, почувствовала, будто ей в сердце вонзили кинжал.       — О, Дарья, — простонал он, притягивая её ближе. — У меня есть успех, деньги, огромный дом, машина… но на самом деле я хочу только тебя.       — Тогда почему ты не можешь переехать сюда? — проворчала она, уткнувшись ему в грудь, хотя и прижималась крепче. Внутри всё сжалось — это были предательские рыдания, которые она не хотела сдерживать, тем более в его лимузине.       — Потому что моя работа в Калифорнии, — настаивал он. — Мне всё ещё странно так говорить… но это правда.       — Отлично, твоя работа там, — мысленно парировала она. Но это была та же старая история. Та же мелодия. Парень и девушка встречаются, влюбляются, девушка бросает всё и едет за парнем. Она ненавидела сам шаблон, его предсказуемость.       Она не хотела жить в тени его успеха, быть частью его идентичности. Она всегда будет «девушкой Трента Лейна» — любовницей, женой, кем угодно. Она хотела идти своим путём, под руководством своего внутреннего ритма. Хотела, чтобы её собственная независимость, её творчество позволили ей принадлежать самой себе — целиком и полностью. Она не простила бы себе, если бы отказалась от этого. Так много женщин делали это в порыве любви… и потом горько сожалели. Она училась на их ошибках.       — Ты не можешь просто ворваться сюда, как мой мрачный рок-принц, и ожидать, что я брошу всё, что построила, чтобы уехать «жить долго и счастливо» в Калифорнию. Это не песня.       Трент грустно улыбнулся, проводя пальцами по её волосам. Она заметила, что его руки слегка дрожат.       — Я никогда не говорил о «долго и счастливо». Мой мир такой же реальный, как и твой, Дарья. Всё зависит от восприятия. Это песня, а мы, по-моему, только в первых куплетах. Нам просто нужен припев.       — А потом моя самая нелюбимая часть: припев, — проворчала Дарья. Конец. Повторение. Они тоже впали бы в это, если бы позволили. Когда-нибудь они непременно разочаровали бы друг друга. И мысль о том, что уродливая реальность разрушит нечто столь чистое, пугала её, пожалуй, больше всего на свете.       Жизнь, настоящая жизнь, могла быть такой горькой, разрушать так много.       Пожалуйста, только не это, — подумала она. Разрушай что угодно, только не это.       — Ты пытаешься покончить с этим ещё до начала. У нас столько всего впереди. Столько могло бы быть. Но ничего не будет, если ты сбежишь.       — Трент… — простонала она.       — Я серьёзно, Дарья. Знаю, ты боишься. Я тоже. Ты боишься, что в пятьдесят мы будем ненавидеть друг друга, устанем, сойдём с ума от привычек другого. Может, так и будет. Но что с того? То, что у нас есть сейчас, — всё, в чём мы можем быть уверены. Где мы окажемся в итоге, не так важно, главное — чтобы путь нам нравился.       Тяжесть в груди Дарьи усилилась, заставляя её дрожать в попытке сдержать слёзы.       — Поедем со мной, Дарья, — прошептал он ей на ухо.       — Я не единственная девушка, которую ты когда-нибудь полюбишь, — выдохнула она, почти задыхаясь.       — Но ты единственная, кого я буду любить так.       После этого Дарья больше не могла держаться. Плотина прорвалась, даже если её решимость осталась неколебимой. Они плакали вместе на заднем сиденье лимузина, и через двадцать минут вышли оттуда с красными, опухшими глазами, которые кричали об их боли громче любых слов.       — Я ещё не отказываюсь от тебя, — сказал он, обхватив её лицо ладонями, будто оно было из тончайшего фарфора. Он не дал ей ответить, наклонившись для последнего, выжигающего душу поцелуя, пока остальные участники группы кричали ему из автобуса, чтобы он поторопился. Они могли судить об исходе по тому, как влюблённые смотрели друг на друга — с такой глубокой, бездонной печалью в глазах.       Вспоминая прошлую ночь, Дарья подавила желание закрыть лицо руками и разрыдаться. Но за ночь и раннее утро слёз было достаточно. Покрасневшие уголки глаз и так выдавали её горе.       Как ни больно было тогда, она не сожалела о своём решении. Время с Трентом вызвало в ней бурю, восторг. Потребовалось мужество, чтобы так открыться ему. Но, возможно, потребовалось больше мужества — положиться на себя. Остаться наедине с собой, чувствовать себя комфортно в собственной шкуре. Она добивалась своего. Может, когда-нибудь достигнет цели.       «Ты же знаешь, что это не так, Моргендорфер», — отругала она себя. К этому моменту она уже понимала: «туда» никогда не доберёшься. Это призрачный конечный пункт. Совершенство и полное удовлетворение, всегда висящие за горизонтом. Кажется, что они почти в пределах досягаемости — но никогда не совсем. Разве не это делало жизнь… интереснее? Порой угнетающе, но в целом — да. Кто знает, что ждёт впереди?       Трент поклялся, что не сдаётся. И, по правде говоря, она тоже не отказывалась от него. Скорее, выжидала. Просто в жизни было так много всего. Так много нужно было сделать.       «Ну вот и страдалица-умница», — подумала она, отпивая латте. Что ж, «хорошо приспособленная умница» просто не звучало так же, правда?