Тихая

      Миновав сурового охранника у главных ворот, Дарья на арендованной машине поднялась по серпантину холма и припарковалась перед гаражом на пять автомобилей. Она нервничала? Господи, да. Дарья не была ни психологом, ни терапевтом — вообще ничем, что давало бы ей формальную квалификацию для работы с подобными состояниями, кроме разве что статуса близкого друга. Надеюсь, этого будет достаточно, — подумала она.       Каменный идол заговорил, и именно она, Дарья Моргендорффер, оказалась той, кого он пожелал увидеть.       В каком состоянии он мог быть? Добровольно запертый в тёмном доме на полгода… Что бы ни скрывалось за этой дверью, хорошего ждать не приходилось.       Стоя перед массивными двустворчатыми дверями, Дарья подумала, что здесь должен соблюдаться какой-то особый протокол. Обычный стук или звонок казались слишком будничными. Не зная, что ещё придумать, она нажала на декоративную кнопку звонка, надеясь, что Трент его не отключил.       В тишине она могла определять время по стуку собственного сердца в ушах. Прошла одна, две, три… Не меньше минуты. Неужели он не слышит? Может, он всё-таки отключил звонок? Или просто передумал её видеть? В тот момент все три варианта казались одинаково правдоподобными. Дарья уже нехотя подняла руку, чтобы постучать, когда звук отодвигаемого засова заставил её чуть не спрыгнуть с крыльца.       Заворожённо, словно впервые видя, как работает дверь, она наблюдала, как отщёлкиваются остальные замки и тяжёлое полотно отъезжает, приоткрывая узкую щель. Дарья прищурилась, вглядываясь в темноту, а лицо в глубине с такой же настороженностью изучало ослепительный солнечный свет снаружи.       Адреналин ударил в кровь, отчего её руки и ноги слегка задрожали от возбуждения и тревоги. И вот настал момент истины, когда Трент впервые за долгое время обратился к ней:       — Привет, Дарья.       Голос его был хриплым, будто он давно не пользовался им.       — Привет, Трент, — ответила она, и по какой-то необъяснимой причине почувствовала облегчение.       — Войдёшь? — спросил он, приоткрывая дверь пошире и с подозрением окидывая взглядом внешний мир.       — Конечно.       Дарья проскользнула в едва заметную щель, и Трент тут же захлопнул дверь, задвинув засов отработанным движением. Беглый осмотр показал, что большая часть дома погружена в полумрак, и только одинокий луч света пробивался из глубины коридора.       Они стояли друг напротив друга в затемнённом холле, изучая один другого. Во взгляде Трента читалась настороженность; даже в рассеянном свете, просачивавшемся сквозь жалюзи, Дарья видела неприкрытое недоверие. В конце концов, она приехала по заданию «Роллинг Стоун». Неужели теперь и она стала одной из них? Ещё одним репортёром, жаждущим сенсации, готовым использовать его боль для своей карьеры? Если бы Дарья сама не попыталась связаться с ним задолго до этого, Трент никогда бы даже не рассмотрел это предложение.       — Значит, ты здесь ради репортажа? — спросил Трент бесстрастным тоном.       Дарья внимательно разглядывала его. На нём была знакомая оливковая футболка, рваные джинсы, он был босиком. В полутьме было трудно разобрать детали, но Трент казался бледнее обычного, немного исхудавшим. Внешне — цел и невредим. Но внешность обманчива.       Дарья уклончиво пожала плечами.       — Мы можем забыть про статью прямо сейчас, если хочешь, — сказала она, удивившись собственным словам. — Мне важнее ты.       Трент изобразил подобие улыбки, прикрыв кашляющий смешок рукой.       — Ох. Уволить журналиста. Прямо как Джеймс Бонд. Круто.       В его голосе звучала хрупкость, которую Дарья раньше никогда не слышала. Возможно, намёки на это были — в те моменты, когда он умолял её переехать в Калифорнию. Но сейчас… это тревожило.       — Ох, Трент… — Дарья, обычно столь красноречивая, особенно теперь, когда обрела уверенность в себе, не находила слов. На универсальном языке, понятном всем, она просто раскрыла объятия, предлагая контакт.       Раньше Трент мгновенно утонул бы в них, взволнованный её доверием. Но сейчас он стоял недвижимо, настороженно оценивая её. Сердце Дарьи сжалось от той подозрительности, с которой он на неё смотрел. Неужели всё действительно зашло так далеко?       Как раз когда она уже готова была опустить руки, Трент сделал неуверенный шаг вперёд, будто ожидал пощёчины за эту смелость. Дарья замерла, боясь спугнуть его движением, словно перед ней было дикое животное, отвыкшее от людей. Шесть месяцев в заточении… Возможно, эта аналогия была ближе к истине, чем она думала.       Убедившись, что «территория» безопасна, Трент сделал ещё шаг, и ещё, пока не оказался в её объятиях, а его долговязая фигура не согнулась, чтобы уткнуться лицом в её волосы. Она почувствовала, как всё его жилистое тело дрогнуло, когда она притянула его к себе. Обхватив его торс, Дарья нащупала рёбра под тонкой тканью. О, Трент, — подумала она с болью. Что ты с собой сделал? Что мир сделал с тобой?       Словно уловив её безмолвный вопрос, Трент вздохнул, касаясь губами её кожи.       — У меня был тяжёлый год, Дарья, — прошептал он сорванным голосом.       Дарья повернула голову и коснулась губами его шеи у основания уха.       — Я знаю, детка, знаю, — прошептала она в ответ. — Но всё будет хорошо.       Трент вздрогнул, и ей потребовалось мгновение, чтобы понять — он смеётся. Но это был не радостный звук, а резкие, прерывистые спазмы.       — Знаешь, если бы это сказал кто-то другой, я бы назвал тебя дурочкой и лгуньей.       Сдерживая слёзы от того, как надломился его голос, Дарья провела пальцами по его волосам. Она не знала, что ответить, потому что боялась, что в её словах всё ещё может быть и то, и другое. Пожалуйста, не дай мне всё испортить, — мысленно взмолилась она какому-то божеству, которое, возможно, ещё не устало забавляться зрелищем человеческих драм.       Она тихо гладила его по волосам, пока он снова не выпрямился и не взглянул на неё сверху вниз.       — Я рад, что ты здесь, Дарья, — сказал он предельно серьёзно.       Он протянул руку, чтобы убрать прядь с её лица, но Дарья в ужасе уставилась на его пальцы. Кончики были шершавыми, в струпьях и подсохшей крови.       — Снова чистил мусоропровод голыми руками? — невозмутимо спросила она, осторожно взяв его пострадавшую руку в свои и изучая её в полумраке.       Трент позволил ей осмотреть сначала одну руку, затем другую — она выглядела ненамного лучше. Она узнала эти повреждения. Это были мозоли гитариста. Возможно, следы маниакальных многочасовых репетиций?       — Я тренировался, — просто сказал он, будто это всё объясняло.       Когда Дарья подняла на него широко раскрытые глаза из-за квадратных стёкол, он понял, что этого недостаточно.       — Пройдём в гостиную, — пригласил он. — Я расскажу тебе о своём годе.       — Если ты готов, — почти осторожно сказала она, не желая торопить его столкнуться с тем, к чему он, возможно, ещё не готов.       Ссутулившись в своей привычной манере, Трент обвёл погружённый в полумрак дом обвиняющим взглядом.       — Думаю, пора, — сказал он, словно самому себе. Он протянул длинную руку и щёлкнул выключателем, на мгновение ослепив их обоих. — Пора, — повторил он тише и, повернувшись, зашагал вперёд. — Пора, пора, пора.       Немного ошеломлённая, Дарья смотрела, как Трент идёт по коридору своей размашистой походкой, щёлкая всеми выключателями на пути в гостиную. Неужели в доме Лейнов начинается ренессанс? Она поймала себя на том, что надеется на это. «Да будет свет», — пробормотала она про себя и пошла за ним.       Войдя в гостиную, Дарья обнаружила Трента стоящим посреди ковра и оглядывающим пространство так, будто не видел его много лет. А при таком свете, возможно, так и было. Лёгкая улыбка тронула его губы, и Дарья, проследив за его взглядом, увидела одну из картин Джейн. Его тихая радость от работы сестры казалась искренней, и Дарья подумала, что пока всё идёт лучше, чем она смела надеяться.       Она молча опустилась на чёрный кожаный диван, наблюдая, что он будет делать дальше. Трент перевёл взгляд на неё, изучая её позу.       — Ты обнимешь меня? — тихо спросил он таким тоном, что только законченный негодяй мог бы отказать.       — Подойди, если хочешь.       Большего разрешения не потребовалось, и Трент внезапно оказался у неё на коленях, положив голову на её бедро. И без лишних церемоний он начал говорить. Говорил и говорил, будто целый год не произнёс ни слова и хранил всю эту жизнь внутри, ожидая, когда она вырвется наружу потоком слетающих с губ слов. Он рассказывал о потере друзей, о своей боли, о своём страхе.       Дарья гладила его по волосам, шее, спине, пока он изливал душу в череде слов, которые, возможно, по объёму превосходили всё, что он когда-либо говорил ей за всё время знакомства. Слова, что так долго застревали в горле, не в силах вырваться, теперь лились, как вода, прорвавшая плотину, заполняя собой всё свободное пространство. Он так долго не мог даже петь. Как получалось, что рядом с Дарьей он открывал в себе что-то новое, о чём раньше и не подозревал?       — Значит, Нику захотелось хобби. И по какой-то причине он выбрал прыжки с парашютом. Бэйсджампинг. Он был просто на седьмом небе. Но у нас у всех было дурное предчувствие. Такое… интуитивное. Мы знали, что должно случиться что-то плохое. И оно случилось. Бац — парашют не раскрылся. Ник падает с четырёхсот футов. И угадай, кому пришлось опознавать тело? Этого достаточно, чтобы отбить у парня желание не то что летать — даже из самолёта выходить.       Потом Макс слетает с катушек. Говорит, это знак от Бога, что он занимается не тем. Что ему приснился сон, мол, нужно ехать в Африку, помогать детям больным СПИДом, иначе он тоже умрёт. Я сказал ему: слушай, ты, наверное, принесёшь больше пользы, занимаясь музыкой, зарабатывая безумные деньги, а потом жертвуя их. Шли им еду, одежду, лекарства, всё такое. Но нет. Он должен был поехать сам. Так что сейчас он в Дарфуре, или Конго, или Калахари — чёрт его знает. Не думаю, что он сам знает. Если он вообще ещё жив.       А потом мы с Джесси начали спорить о том, что делать с группой дальше. Две гитары — это всё ещё группа? Ладно, дуэт. Пара. Неважно. Я сказал, может, стоит подождать месяц, вдруг Макс одумается. Может, нам всем и хотелось порой вцепиться друг другу в глотку, но вместе мы создавали хорошую музыку. Отличную музыку. Как только мы стали самими собой, мы что-то открыли. Такую творческую энергию, которую мы могли использовать только вместе, в одно и то же время. Это странно, это трудно объяснить. Но она была.       Но Джесси не захотел ждать Макса. Сказал: либо нанимаем новых людей, либо я ухожу в соло. В общем, я в сердцах сказал ему, что желаю ему, блин, удачи. Он сбежал, раздобыл где-то наркотики. Купил или припрятал — неважно. Это не имеет значения. Вжух! — сорвался с обрыва на «Порше», которым у него никогда не хватало рефлексов нормально управлять. С гитарой он справлялся, а с механической коробкой? Не лучшая идея. Но девчонкам всё равно нравилось.       И вот я здесь. Без группы. Без… семьи. Я играл с этими ребятами с младших классов, Дарья. Я видел их больше, чем когда-либо проводил времени с собственными родителями, это я тебе гарантирую.       Теперь я проклят. Я высмеял идею Джесси заняться сольной карьерой, а теперь мне самому некуда идти, кроме как по этой же дороге. Что мне ещё делать? Найти другую группу? Создать новую? Сейчас? Да, конечно. Мне страшно, Дарья. Я никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким — ни эмоционально, ни творчески. У меня всегда был кто-то, кто поддерживал, кто задавал ритм, подкидывал риффы, слова, которые идеально ложились в песню.       Теперь всё на мне. Сольные артисты, уходящие из успешной группы, идут одним из двух путей. Либо взлетают к чёртовым звёздам, либо падают в бездну. Золотой середины нет. Ты либо Клэптон, либо ты… Ферги.       Дарья подавила смешок от его последнего замечания.       — Не знаю, Трент, — поддразнила она. — «London Bridge» продавался чертовски хорошо.       — Я не про продажи, Дарья. Я про… уважение.       — Справедливо.       Трент глубоко вздохнул и наконец расслабился в её объятиях, позволив успокаивающим движениям её пальцев по коже проникнуть в самое нутро.       — Так что я тренировался, — объяснил он, рассеянно жестикулируя исцарапанной рукой. — Работал. Писал. Играл. Я должен уметь играть сам достаточно хорошо, вместе с вокалом, чтобы удерживать толпу… Без давления.       Хотя вид его рук заставлял её внутренне содрогнуться, Дарья не могла не впечатлиться его новообретённой рабочей этикой, пусть и с оттенком ОКР. Она вспомнила времена, когда всё шло хорошо, и он опаздывал на репетицию на два часа. Где он всё это время хранил такое рвение? Возможно, в ящике с надписью «безумие» где-то глубоко в душе. Возможно, именно эта частичка того и другого и делала его великим артистом, размышляла она. Лучшие из лучших никогда не были на одном уровне с простыми смертными. Большинство, включая её саму, с этим бы поспорили.       — Трент, когда ты в последний раз выходил на улицу? — тихо спросила она, поглаживая его исхудавшую щёку. Он был таким бледным. Очень бледным и очень худым. Теперь, когда он прижался к ней, она чувствовала это каждой клеточкой.       Мысль заставила Трента застонать.       — Я не хочу выходить. Они ждут.       — Кто «они»?       — Репортёры из «Роллинг Стоун», — пошутил он, перевернувшись на спину, чтобы взглянуть на неё. Тень игривой улыбки тронула его губы.       — Боюсь, тебе сообщить, но одна уже внедрилась, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Прилетела под прикрытием.       — М-м-м, — он протянул руку, чтобы провести по чертам её лица. Чертам, которые он знал так хорошо, несмотря на то, что не видел её так долго. Слишком долго. — Я рад, что ты здесь, Дарья.       — Я тоже.       — Останешься ненадолго?       — Меня можно уговорить.       Улыбка стала шире, и от этого сердце Дарьи забилось чаще.       — Тогда, возможно, мы оба ещё какое-то время не увидим солнца, — размышлял он вслух, и в голове уже строились планы, как удержать её рядом. В своей спальне, в студии… Может, даже раздвинут жалюзи. Пусть папарацци снимут, как они занимаются любовью на полу гостиной. Вот это разозлит Моник… От этой мысли по его жилам пробежало тёплое, почти злорадное удовольствие. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз чувствовал нечто подобное? С тех пор, как луч… надежды?.. озарил его?       — Когда ты в последний раз ел? — спросила Дарья, проводя пальцами по его выпирающим рёбрам. Раз, два, три, четыре… Господи.       — Не знаю.       В последнее время Тренту везло, если он вообще понимал, какое сейчас время суток, не говоря уже о чувстве голода. Когда резь в животе становилась невыносимой, он шёл на кухню, а затем снова растворялся в студии.       — Ну, я не кулинарный гений, но кое-чему научилась, когда пришлось самой себя кормить. Можно я что-нибудь для тебя приготовлю?       — Да.       Дарья с облегчением улыбнулась. Такого поворота она никак не ожидала: быть счастливой от мысли, что будет готовить для мужчины. Она не была мисс Барч, но пока что ей удавалось избегать кухни. Для Дарьи это было почти игрой — смотреть, сколькие общепринятые гендерные роли она сможет перевернуть в отношениях. К настоящему моменту она стала мастером в том, чтобы Том или Грэм готовили для неё ужин.       Хотя логичным следующим шагом было бы встать, Дарья обнаружила, что не хочет двигаться. Трент прижал её ладонь к своей щеке, закрыв глаза, словно пытаясь навсегда запечатлеть ощущение её кожи на своей. Возможно, он уже это сделал.       — Дарья? — спросил он, понизив голос почти до шёпота.       — М-м?       — Ты всё ещё любишь меня?       Этот вопрос эхом отзывался в её памяти из далёкого прошлого. И вдруг она снова оказалась в шикарном гостиничном номере в Бостоне, сплетённая обнажёнными руками и ногами с Трентом — всё ещё казавшимся ребёнком на пороге взрослости, готовым дать жизни пощёчину и посмотреть, как далеко та убежит, прежде чем настигнет их обоих. Судя по всему, жизнь теперь настигла Трента. Её черёд приближался — как и у всех. Когда-нибудь это должно было случиться, и от этой мысли становилось страшно.       — Да, — ответила она и поняла, что говорит искренне. Она не могла представить, чтобы Трент когда-нибудь задал этот вопрос и не получил бы в ответ того же — в той или иной форме.       — Хочешь написать пару песен? Как в старые добрые времена?       — Хорошо. Но только после того, как ты доешь свой ужин, молодой человек.       Трент испустил долгий вздох облегчения и с благодарностью прикоснулся губами к её запястью.       — Как скажешь.