Пациент Поттер, или Некрономикон в моей голове

Смерть настигла Эйдана Маккензи в виде восемнадцатиколесного грузовика на автостраде под Сиднеем. Это было быстро, ярко и отчаянно несправедливо — ведь он всего лишь пытался спасти сбежавшего щенка. Последней его мыслью была не ирония, не пафос, а сухой клинический интерес: «Так вот как выглядит множественный компрессионный переворот с позиции пациента...» А потом — не тьма. Не свет. А... текстура. Словно он упал в густой, чёрный, вязкий мёд, полный острых осколков. Каждый осколок — это было воспоминание. Но не его. Чужие. Искажённые, гипертрофированные, окрашенные в ядовитые тона нарциссизма, паранойи и холодной, всепоглощающей ненависти. Он узнал их. Как фанат, одержимый вселенной Джоан Роулинг, он узнавал сцены: приют «Вулдрин», каморка, Хогвартс, пещера, алхимические опыты, убийства... Но в каноне они не были такими. Здесь не было полутонов, только чёрное величие и презрение ко всему живому. Эйдан понял, где он, ещё до того, как обрел способность формулировать мысли. Крестраж. Осколок души Тома Реддла. Конкретно тот, что в шраме Гарри Поттера. Его сознание, лишённое тела, сжалось в точку чистого ужаса, а потом — в точку яростного, учёного любопытства. «Феноменально. Я — паразит в паразите». Он был не один. Здесь уже был Хозяин. Вернее, его тень, его инстинкт. Примитивный, могучий, как ураган, и столь же слепой в своей ярости. Оно почуяло вторжение — чужеродную, холодную, аналитическую психику — и набросилось. Не заклинанием — самой своей сутью, стремясь раздавить, поглотить, ассимилировать. И тут Эйдан Маккензи, пятый курс факультета психопатологии Сиднейского университета, вспомнил, кто он. Он не маг. Он — диагност. Его оружие — не палочка, а понимание механизмов разума. А перед ним бушевала ходячая коллекция диагнозов по DSM-V: нарциссическое расстройство личности (тяжелая форма), антисоциальное расстройство, параноидные черты, мания величия... Он не стал сопротивляться напрямую. Он начал наблюдать. Паттерны атак были предсказуемы, как у испуганного, но агрессивного животного, действующего из глубинной неуверенности. Осколок не боролся с равным — он пытался уничтожить угрозу своему хрупкому, иллюзорному «Я». И это было его слабостью. Эйдан собрал остатки своей воли и проецировал не силу, а информацию. Не атаковал — ставил под сомнение. Он проецировал образы из канона. Не свои детские воспоминания о чтении книг, а словно само «знание» вселенной. Гарри, выживающего под лестницей. Гарри, побеждающего в Турнире. Гарри, сопротивляющегося Власти Тайн. Дамблдора, смотрящего на Реддла не со страхом, а с жалостью. Снейпа, хранящего верность не из страха, а из любви. Любви, которую Том Реддл никогда не понимал и презирал как слабость. Ты ошибался, — сформулировал Эйдан первую мысленную «фразу», холодную и четкую, как надпись на диаграмме. Ты не понял главного. Поэтому ты проиграешь. Снова. И снова. Ты уже проиграл. Я — из мира, где твоё поражение — история. Сказка для детей. Ощущение ярости в крестраже сменилось волной сомнения. Оно было чудовищным, вибрирующим. Тень не могла осознать это полностью, но почуяла угрозу своей картине мира. Эйдан нанес «удар» точно, как скальпелем. Он сфокусировался на конечных точках. Не на величии, а на падении. Жалкое, полузвериное существование на затылке Квиррелла. Позорная смерть от рук младенца (именно так это видел Реддл) в младенчестве. Финальный крах в Большом зале Хогвартса, где его, беспомощного, окружили враги, а его собственная палочка отвернулась от него. Одиночество. Полное, абсолютное, существовавшее с самого начала в приюте и усугублённое с каждым убийством. Ты был всегда один. Ты и сейчас один. Ты — ошибка. Аномалия. И мир исправит тебя. На этот раз последовал не рев, а тихий, леденящий вой — звук ломающегося фундамента. Эйдан «увидел» — или скорее, ощутил — как черная, смолистая субстанция сознания Реддла начала терять форму. Она не испарялась, а скорее... расслаивалась. Ядовитые эмоции отделялись от чистых знаний, как масло от воды. Гнев, страх, гордыня пузырились и лопались с едва слышным шипением, оставляя после себя лишь пепельно-серый налёт, который тут же рассеивался. Знания же — сложные, переплетённые структуры заклинаний, теорий, языков — оставались, но становились нейтральными, инертными, подобно книгам на полке, лишённым страсти своего автора. Процесс был наглядным, почти тактильным. Казалось, что невидимые щупальца тени тают под холодным светом безжалостного анализа. Фигура, сотканная из тьмы и самомнения, растворялась, как сахар в стакане воды, теряя очертания, контуры, самоидентификацию. Последним исчезло ощущение «Я» — оно сжалось в крошечную, невероятно плотную точку обидённого непонимания, а затем лопнуло без звука. Тишина. Эйдан «дышал» — если это можно было так назвать. Он существовал. Он победил. А вокруг него, в пространстве крестража, теперь плавали архивы. Целая библиотека темного волшебства, теории магии, алхимии, легилименции и окклюменции. И два дара, словно яркие, горячие нити, вплетённые в саму ткань этого места: врождённое понимание Парселтанга и интуитивное знание, как строить и ломать ментальные барьеры. Теперь ему нужно было связаться с хозяином дома. Это оказалось проще, чем он думал. Крестраж был теперь его домом, его «телом». Границы между ним и сознанием Гарри, хоть и прочные, были четкими. Эйдан нашел «стену» — не стену, а скорее завесу, сотканную из детских страхов, боли, одиночества и удивительной, неистребимой воли. Он коснулся её не силой, а вниманием. Как врач прикладывает стетоскоп. За завесой клубился хаос. Голод. Синяки на ребрах. Страх перед дядей Верноном. Жгучее желание исчезнуть или стать невидимкой. И глубоко, очень глубоко — смутное воспоминание о зеленом свете и ласковом голосе женщины. Эйдан отступил. Так нельзя. Нужен другой подход. Не вторжение. Приглашение. Он вспомнил свои курсы по детской психологии, работу с травмированными пациентами. Нужно было быть мягким. Предсказуемым. Безопасным. В следующий раз, когда Гарри, запертый в своей каморке после очередной провинности, засыпал, измученный слезами и отчаянием, Эйдан действовал. Он не влезал в сон. Он создал его краешек. Просто маленький, тихий уголок покоя. Тепло. Ощущение безопасности, как под толстым одеялом в безопасной комнате. И едва уловимое присутствие. Не говорящее. Просто... находящееся рядом. Гарри во сне потянулся к этому теплу. На следующую ночь Эйдан добавил к теплу тихий, нейтральный звук. Далекий, успокаивающий гул, похожий на шум океана в раковине. На третью ночь, когда Гарри снова инстинктивно нашел этот «тихий уголок», Эйдан сформировал первую мысль. Она была простой, лишенной всякой угрозы, упакованной в оболочку полного принятия. Ты в безопасности. Ребёнок во сне вздрогнул, но не отпрянул. Он замер, прислушиваясь. Так начался их диалог. Очень медленный. Сначала просто чувства. Потом — простые образы. Зеленый квадрат. Синий круг. Потом — слова. «Стол». «Окно». «Книга». Прошла неделя таких «сеансов», прежде чем Эйдан решился на большее. Гарри уже не боялся его присутствия. Напротив, он, кажется, жаждал его — это был единственный источник покоя в его жизни. Гарри, — послал Эйдан однужды, когда мальчик, выполняя изнурительную работу в саду, почти падал от усталости. Меня зовут Эйдан. Я — друг. Я живу... в твоём шраме. Мысленный ответ был мгновенным, полным недоверия и смутной надежды: В шраме? Но там... Он там. Я иногда чувствую... боль. Его там больше нет, — послал Эйдан с максимальной убедительностью. Я... помог ему уйти. Остались только знания. И теперь я хочу помочь тебе. Помочь? — мысль Гарри была подобна щенку, которого впервые гладят по голове и который боится, что его ударят. Как? Для начала, — мысль Эйдана приобрела легкий, почти шутливый оттенок, — давай сделаем так, чтобы ты перестал натыкаться на углы в темноте. Твоё зрение ужасно, дружище. И это мы можем исправить. Именно это и стало их первой настоящей магической работой. Используя знания из «библиотеки» о тонкой телесной магии (раздел «Восстановительные чары низкой сложности, отвергнутые как недостаточно эффектные»), Эйдан провёл Гарри через медитацию. Он учил его чувствовать потоки собственной магии, сконцентрироваться на глазах, представить, как мутная плёнка растворяется. Это было тяжело. Магия Гарри, дикая и необузданная, сопротивлялась тонкой работе. Но однажды утром, через три недели после начала их «терапии», Гарри проснулся и, не надевая очков, увидел потолок своей каморки. Не размытые пятна, а каждую трещинку в штукатурке. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть чудо. Плюшка №1 принята, — прозвучал довольный голос Эйдана в его голове. Поздравляю. Теперь видишь мир во всей его неприглядной красоте. А теперь следующий урок. Самый важный. Учимся строить стены в собственной голове. Чтобы никакие волшебники, какими бы великими они ни были, не лазили в твои мысли без спросу. Называется это окклюменция. Готов к тяжелой работе? Гарри, всё ещё разглядывавший собственные руки с изумлением, кивнул. Впервые в жизни у него был союзник. Наставник. Друг. Пусть и живущий в его шраме. И этот друг обещал научить его не быть жертвой. Готов, — мысленно ответил он, и в его тоне впервые зазвучала не покорность, а решимость. Эйдан мысленно улыбнулся. План «Вправить мозги мальчику-который-выжил» вступал в активную фазу. А где-то далеко, в Хогвартсе, в кабинете директора, прибор по имени «Разбиватель» тихо дрогнул, зафиксировав странный, двойственный сигнал со стороны Суррея: присутствие крестража... и полное, абсолютное отсутствие в нём личности Волан-де-Морта. Альбус Дамблдор отложил в сторону лимонную дольку и задумчиво смотрел на мерцающий стеклянный шар, в котором пульсировала одинокая, но странно упорядоченная точка света. «Интересно, — прошептал он. — Что же происходит с тобой, Гарри?» Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Ответ же в это время учился мысленно складывать свои страхи в аккуратные коробочки и запирать их на ключ под чутким руководством бывшего студента-медика, у которого теперь была самая необычная практика в двух мирах.