Рыжее Солнце

Коридоры Лувра, несколькими часами ранее Проводив взглядом спину удаляющегося Атоса, Арамис на миг задержался в коридоре, и на его утонченном, обычно безмятежном лице промелькнула тень понимания, смешанная с легкой иронией. Он знал этого человека — своего мрачного, замкнутого друга — как немногие. Видел невысказанную бурю в его глазах, когда тот смотрел на принца. И того рокового, властного жеста, с которым Атос последовал за Раулем в его покои, было достаточно, чтобы сложить два и два. Не для осуждения — Арамис был слишком широких взглядов для этого. Скорее, для трезвой оценки ситуации. «Можно сказать, я взял управление поисками в свои руки, пока наш граф… занят более насущными делами», — пронеслось у него в голове с легкой, почти отцовской снисходительностью. Он повернулся к оставшимся, его голос зазвучал спокойно и деловито: — Д’Артаньян, друг мой, возьмите рисунок. А мы с Портосом отправляемся в таверну. Он протянул гасконцу сложенный лист с портретом Констанции и карту с нарисованным маршрутом. — Запомните это и пройдите не спеша, уделяя внимание каждой детали. Однако постарайтесь не попасться на глаза самим гвардейцам кардинала. — Он без формы мушкетера, вряд ли приглянется, — прогудел Портос, с надеждой поглядывая на дверь, за которой скрылись Атос и принц. — А что Атос с принцем, они? Арамис тонко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Думаю, они присоединятся позже. Тем более, галантерейщика лучше ловить ближе к вечеру, когда у него меньше посетителей. — В его тоне звучала намеренная двусмысленность, намекающая, что «визит в покои» для тех двоих может затянуться по причинам, далеким от тактики допроса. Не уловившие скрытого контекста д’Артаньян и Портос лишь кивнули, приняв объяснение за чистую монету. Вскоре троица покинула Лувр, растворившись в пестрой толпе парижских улиц. Действовать нужно было незамедлительно, пока след не остыл. На первом же перекрестке они разделились. Д’Артаньян, сжав в руке рисунок и карту, решительно направился в сторону рынка, его юношеское лицо стало серьезным и сосредоточенным. Портос же, ведомый ненасытным аппетитом, уже мысленно предвкушал угощения в «Горящем Петухе». Арамис шел за ним, используя могучую спину друга как живой, невольный щит. Он изящным движением надел шляпу с широкими полями, поправил их и под этим предлогом осмотрел улицу, его проницательный взгляд, привыкший замечать детали, скользнул по фасадам домов. В окне на первом этаже одного из зданий мелькнула тень. Быстро скрывшаяся. «За нами следят? Трудно понять, мужчина это или женщина…» — мгновенно проанализировал Арамис, но не подал виду. Портос же, не ведая об опасности, громко рассуждал о достоинствах ветчины и о том, какое вино к ней лучше подойдет. Арамис не спешил его перебивать или призывать к осторожности. «Болтовня Портоса о еде — лучшая конспирация. Кто заподозрит в таком обжоре опасного соглядатая?» — думал он, слушая монолог друга одним ухом, а другим — и третьим, внутренним, — прислушиваясь к звукам улицы. Его взгляд, будто невзначай, скользил по сторонам и назад. И тут он заметил нечто. Темная, неприметная карета проехала мимо них. Ничего особенного. Но через пять минут, когда они свернули на соседнюю улицу, та же карета, или невероятно похожая, снова мелькнула вдалеке. «Два раза по одному маршруту? Слишком часто для случайности». Внутри него зазвучал тихий, тревожный звонок. Их уже выслеживают. Люди кардинала? Или просто уличные шпионы, почуявшие, что мушкетеры что-то затевают? — Идемте, друг мой! — громко сказал Портос, прерывая его размышления, и решительно толкнул дверь знакомой таверны. Шум, запах дешевого вина, жареного мяса, пота и густых духов ударил им в лицо. Портос, словно рыба, вернувшаяся в воду, сразу же высмотрел знакомую фигуру за стойкой — блондинку Жаннет, ту самую, что присылала угощения Атосу. Девица с дерзкой родинкой под глазом и платьем, бесстыдно обнажавшим плечи, уже кокетливо улыбалась в их сторону. Пока Портос, предвкушая трапезу и, возможно, иные удовольствия, заказывал у хозяина полный поднос яств, Арамис занял столик в углу, откуда мог видеть и вход, и всю залу. Его мысли работали быстро и прагматично. Об Атосе. «Дай Бог тебе счастья, друг. Хотя бы на этот час. Ты слишком долго носил свою боль в одиночестве. Но будь осторожен. Эта связь… она сделает тебя уязвимее, чем любая рана. И придаст кардиналу дополнительный козырь, если тот что-то заподозрит». О планах. Его взгляд скользнул по узкой, темной лестнице в глубине зала, ведущей на второй этаж. Там были комнаты, куда куртизанки поднимались с клиентами для уединения. «Идеальное место, чтобы держать кого-то взаперти ненадолго. Шум таверны заглушит любые звуки, постоянный поток посторонних лиц скроет появление и исчезновение лишнего человека. Нужно проверить». Пока Портос, набивая рот пирогом, вполголоса рассуждал, нельзя ли потом попросить у принца щедрого вознаграждения за их труды («Финансирование, друг мой, никогда не помешает, особенно если предстоят расходы на… информацию!»), Арамис уже строил стратегию. И тут к их столу, покачивая бедрами, подошла сама Жаннет. Она поставила перед Арамисом кувшин вина и, облокотившись на стол, наклонилась так, что ее декольте оказалось на уровне его глаз. — Месье Арамис, какой сюрприз! А где же ваш мрачный друг? — спросила она, и в ее голосе звучало неподдельное любопытство и… разочарование. — Атос занят королевской службой, мадемуазель, — вежливо, но безразлично ответил Арамис, делая вид, что разглядывает этикетку на кувшине. — Жаль, — надула губки Жаннет. — А вы… не желаете составить компанию? Может, прогуляться наверх? Там тихо, можно поговорить о спасении души, — она бросила на него многообещающий взгляд, явно считая благочестивого вида мушкетера легкой добычей. Внутри Арамиса все напряглось. «Вот оно. Возможность попасть наверх под благовидным предлогом. Но с ней на хвосте осмотреть все будет невозможно. Она будет отвлекать, требовать внимания, а если заподозрит неладное — может поднять шум». Его ум заработал с удвоенной скоростью. Нужно было отвадить ее, но сделать это так, чтобы не вызвать подозрений и не испортить возможные будущие контакты. Он поднял на нее свои томные, полные ложного сожаления глаза. — Ах, мадемуазель Жаннет, ваше предложение более чем лестно для грешника, каким я являюсь, — начал он с придыханием, принимая вид кающегося грешника. — Но сегодня… сегодня я дал обет молчания и воздержания в честь святой Клары. Мое присутствие здесь — лишь вынужденная необходимость, чтобы поддержать моего друга Портоса в его… мирских нуждах. — Он многозначительно кивнул в сторону здоровяка, который в этот момент с аппетитом откусывал от окорока. — Боюсь, моя бедная душа сегодня не вынесет дополнительных искушений. Но, быть может, в другой раз, когда небеса будут ко мне благосклоннее… Жаннет на мгновение опешила, затем фыркнула, но без злобы — в его тоне было столько искреннего (или прекрасно сыгранного) смирения, что даже она не решилась настаивать. — Ну что ж, святой отец, — сказала она с легкой насмешкой. — Как скажете. А если ваш мрачный друг появится — передайте, что мы по нему скучаем. Она удалилась, переключив внимание на нового посетителя. Арамис внутренне выдохнул. Первое препятствие преодолено. Теперь, пока Портос отвлекает на себя всеобщее внимание, нужно найти способ подняться наверх незаметно. Его взгляд упал на дверь в дальнем конце зала, рядом с лестницей. Возможно, там был черный ход для слуг или выход во двор. Оттуда мог быть доступ на второй этаж через заднюю лестницу. Он сделал вид, что потягивает вино, но все его существо было настроено на предстоящую рекогносцировку. Игра только начиналась, и ставки в ней были смертельно высоки. Напряжение в зале повисло густым, липким туманом, едва только дверь таверны распахнулась, впуская группу людей в алых плащах. Багровые пятна их одежд казались каплями крови на грязном холсте трактирного интерьера. Арамис, не меняя выражения лица, внутренне напрягся до предела. Стычка сейчас была последним, чего им не хватало. Де Тревиль, хоть и дал негласное разрешение «начистить рыло» в случае прямой провокации, ясно дал понять: открытых свар и дуэлей больше не потерпит. Их задача была тихой, а не громкой. — О, явились, — прогудел Портос, отрываясь от окорока лишь на мгновение. Его рука, сжимавшая кость, выглядела достаточно мощным оружием и без шпаги. — Будьте готовы, друг. Арамис лишь едва заметно кивнул, его взгляд быстро оценивал ситуацию. Их было пятеро. Все знакомые лица, завсегдатаи стычек. Капитан группы, осторожный и хитрый, остался у входа, наблюдая. А вперед выдвинулся один — худощавый, вертлявый тип с жидкими усиками и глазами-буравчиками. Арамис знал его — Жак Бернар, мастер язвительных насмешек и мелких пакостей, всегда прячущийся за спинами более сильных товарищей. Бернар подошел к их столу с преувеличенно почтительным поклоном, насмешливо оглядев его содержимое. — Судари мушкетеры, какая честь видеть вас здесь, пусть и в неполном… составе, — он растянул слова, давая понять, что отсутствие Атоса не осталось незамеченным. — Слышал, старшего вашего знатно задело, — его голос стал сладким, как патока. За его спиной товарищи ответили дружным, гнусным гоготом. — Слухи правдивы? Портос медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ярости — лишь холодное, животное презрение. — Еще откроешь рот, свинья, и я засуну эту кость туда по самые гланды. Ты слышал, как они хрустят? Его бас, спокойный и тяжелый, прозвучал громче любого крика. Бернар побледнел. Он знал, что Портос не блефует. Физическая мощь мушкетера была легендарной. Гвардеец неловко откашлялся, бросил взгляд на своих товарищей, но те, встретившись с ледяным взглядом Арамиса, уже перестали смеяться. Бернар, не найдя поддержки, недовольно буркнул что-то неразборчивое и, стараясь сохранить достоинство, отошел к своему столику. Прямой конфликт был сорван. «Интересно, — пронеслось в голове у Арамиса, пока он делал вид, что поправляет манжет. — Они отступили слишком быстро. Даже для трусливого Бернара. Значит, кардинал тоже сделал внушение насчет беспорядков. Он не хочет шума. Но тогда зачем они здесь? Просто выпить? Или… наблюдать?» Именно в этот момент его острый взгляд, скользящий по залу, выхватил другую фигуру. У самого дальнего стола, в тени опорной балки, сидел мужчина в темных, добротных, но неброских одеждах. Он сидел спиной, но когда группа гвардейцев вошла, он на мгновение обернулся, и свет из окна упал на его лицо. Холодные, пронзительные глаза, высокий лоб, жесткая линия рта. Рошфор. Лейтенант кардинала Ришелье, его правая рука в делах, требующих силы, хитрости и абсолютной беспринципности. Его появление в этой таверне, в этот час, не могло быть случайностью. Он не был человеком, который просто «выпивал». Рошфор встретился с Арамисом взглядом. Никакой улыбки, никакого приветствия. Лишь короткий, едва заметный кивок в сторону маленького столика в углу, у самого подножия лестницы, ведущей наверх. Затем он снова отвернулся. Сообщение было ясным: «Подойди. Поговорим. Наедине». Арамис почувствовал, как холодная полоса пробежала по спине. Разговор с Рошфором никогда не сулил ничего хорошего. Но отказаться — значило показать слабость, а возможно, и упустить шанс узнать что-то важное. Портос, успокоившийся и вновь поглощенный едой, вряд ли заметит его краткое отсутствие, особенно если его занять. — Портос, — тихо сказал Арамис, не отрывая взгляда от спины Рошфора. — Придержи тут оборону. И присмотри за лестницей. Если кто, кроме девиц, попытается подняться наверх — задержать под любым предлогом. Я отлучусь на минуту. Нужно… выяснить кое-какие духовные вопросы с одним знакомым. Он сделал ударение на «духовных», и Портос, с набитым ртом, лишь кивнул, махнув рукой: мол, разбирайся со своими грешниками. Арамис неторопливо поднялся, сделал вид, что направляется к выходу во двор, но плавным движением свернул к указанному столику. Он сел напротив Рошфора, положив руки на стол. Его поза была расслабленной, лицо — вежливо-вопрошающим. — Месье Рошфор. Неожиданная встреча. Вы ищете утешения для души в столь… земном заведении? Рошфор не улыбнулся. Его глаза, серые и бездонные, как зимнее небо, изучали Арамиса. — Экономим время, месье Арамис. И место. Здесь нас вряд ли побеспокоят длинными ушами. Вы ищете пропавшую горничную. Это был не вопрос. Арамис не стал отрицать. Кивок был едва заметен. — Интересы нашей службы иногда совпадают с личными просьбами. Чем могу быть полезен его высокопреосвященству? Или вам? — Его высокопреосвященство озабочен… беспорядком, — холодно произнес Рошфор. — Пропажи при дворе, слухи, неконтролируемые поиски. Это создает ненужную нервозность. Особенно когда в них вовлекаются… лица, приближенные к короне. В его голосе прозвучал явный намек на Рауля. Арамис сохранял маску невозмутимости. — Забота его высокопреосвященства о спокойствии двора достойна восхищения. Но разве не в интересах всех найти бедную девушку и положить конец слухам? Рошфор слегка наклонился вперед, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Возможно, она и не хочет, чтобы ее находили. Возможно, у нее свои причины исчезнуть. А может, ее уже нашли те, кому это было нужно. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Его высокопреосвященство мог бы… упростить ваши поиски. Навести на нужный след. При условии, конечно, что беспорядок будет прекращен, а некоторые… горячие головы будут отозваны с этого дела. Вот оно. Прямое предложение. Кардинал через Рошфора предлагал сделку. Он знает, где Констанция (или утверждает, что знает). Он готов указать путь, если мушкетеры (а главное — Рауль) отступят и прекратят свои самостоятельные расследования. Арамис медленно выдохнул. — Очень щедрое предложение. Но, боюсь, горячие головы, о которых вы говорите, руководствуются не служебным долгом, а… личными обязательствами. Их не так-то просто отозвать. — Личные обязательства, — повторил Рошфор с легким презрением. — Часто ведут к личным трагедиям. Его высокопреосвященство желает избежать трагедий. Для всех заинтересованных сторон. Подумайте, месье Арамис. Вы человек разумный. Иногда проще принять помощь, чем бороться с ветряными мельницами. Или с тем, что сильнее ветра. Он откинулся на спинку стула, его сообщение было доставлено. Угроза, обернутая в предложение помощи, висела в воздухе. Арамис понимал. Кардинал не просто наблюдал. Он активно вмешивался, пытаясь взять ситуацию под контроль, отсечь Рауля и его защитников от расследования. Это значило две вещи: 1) Констанция и письмо были чрезвычайно важны; 2) они, скорее всего, еще не уничтожены, раз кардинал предлагает «навести на след» — то есть, возможно, обменять их на что-то. — Я передам ваше… предложение заинтересованным сторонам, — осторожно сказал Арамис, поднимаясь. — Но предупреждаю, чувство долга у них иногда затмевает здравый смысл. Рошфор впервые за весь разговор позволил себе что-то похожее на улыбку — холодную, безжизненную. — Тем печальнее может быть исход. До свидания, месье Арамис. Надеюсь, следующая наша встреча будет столь же… продуктивной. Арамис кивнул и отошел, чувствуя на спине его ледяной взгляд. Разговор с Рошфором не принес ответов, но прояснил расстановку сил. Кардинал нервничал. И предлагал сделку. Значит, у них еще было время. Но его было мало. Нужно было действовать быстрее. И первым делом — осмотреть этот чертов второй этаж, пока Рошфор или его люди не сделали это первыми. Арамис стоял у стола, переваривая ледяные слова Рошфора, когда темный лейтенант кардинала встал, бросил на стол несколько монет и вышел, растворившись в потоке уличной суеты. Арамис уже собирался вернуться к Портосу, чтобы обсудить тревожное предложение, как вдруг его отвлек едва уловимый звук — негромкий, настойчивый свист, похожий на сигнал птицы. Его взгляд, отточенный годами незаметного наблюдения, скользнул по залу и зацепился за приоткрытую дверь в дальней стене, рядом с завешенной гобеленом нишей. Это был черный ход — дверь для слуг, поставщиков и тех, кто желал проникнуть в таверну незаметно. В глубине узкого, темного коридора, освещенного лишь щелью из зала, маячила знакомая фигура. Д’Артаньян. Он энергично манил его рукой. «Почему он здесь? — пронеслось в голове Арамиса с быстротой молнии. — Маршрут Констанции шел мимо, но заходить внутрь не было в планах. Что-то нашел?» Он мгновенно оценил обстановку в зале. Гвардейцы, успокоенные отступлением Бернара, теперь были заняты: старший из них, похожий на быка, усадил к себе на колени Жаннет, и та, хихикая, что-то шептала ему на ухо. Темноволосая Люси склонилась над столиком новых посетителей, принимая заказ. Портос, довольный и сосредоточенный, наливал себе очередную кружку вина, полностью погрузившись в процесс. Никто не смотрел в их сторону. Момент был идеальным. Плавным, почти бесшумным движением Арамис отошел от своего стола и выскользнул в темный коридор, сразу прикрыв за собой дверь, чтобы свет и шум из зала не выдали их. Он отошел на несколько шагов от щели, в полумрак, где его уже поджидал взволнованный д’Артаньян. — Что случилось? Почему вы здесь? — тихо, но резко спросил Арамис. План был нарушен, и любое отклонение могло привлечь внимание. Д’Артаньян вместо ответа сунул ему в руки предмет. Это была небольшая, простая плетеная корзинка из ивовых прутьев, пустая, но от нее исходил слабый запах спелых фруктов. — Вот! Это её корзинка, Констанции Бонасье! — выпалил гасконец громким, сдавленным шепотом. Его глаза в полутьме горели, как угольки, от возбуждения и торжества. — Я шёл вдоль набережной, как вы очертили на карте. Повернул в сторону рынка, а там среди зданий эта таверна стоит боком, понимаете? Тылом к переулку. Я тут подумал — а если за горничной шли и она заметила слежку? Тогда она захотела бы скрыться в месте, где много людей и на женщину не обратят внимания, даже если она идет ночью одна. Таверна работает по ночам, так? Я решил проверить это, подошёл ближе, нашёл ту дверь, — он кивнул на черный выход за своей спиной. — А там, в углу, лежала эта корзинка! И рядом вот! Идемте! Не дожидаясь ответа, полный энтузиазма первооткрывателя, д’Артаньян схватил Арамиса за рукав и потащил глубже в коридор, к самому выходу. Там, на грубо сколоченном деревянном полу, в пятне грязного света из-за неплотно прикрытой внешней двери, лежало раздавленное чьим-то небрежным сапогом яблоко. Мякоть его потемнела, но кожица еще сохранила красноватый оттенок. — Она же носила яблоки в корзинке для конспирации! — горячо шептал д’Артаньян. — Кэбмен сказал! Значит, она вошла сюда, оставила корзинку и прошла в зал. А ночью в таверне много людей, Портос рассказывал, как они с Атосом на днях пили здесь, и что шум стоял неимоверный. Ну вот, кто заметит в таком гвалте одну девушку, если она знает, куда идти дальше? Может, она рассчитывала выйти через другой выход или… или ее уже ждали? Арамис молча выслушал этот поток догадок. Его ум, всегда скептический и аналитический, начал работать, отсеивая эмоции. Он взял корзинку, повертел ее в руках. Плетение простое, дешевое, таких сотни на рынке. Но внутри, на дне, застряла высохшая плодоножка от яблока. Он аккуратно присел на корточки, не касаясь пола плащом, и изучил раздавленный фрукт. След сапога был большим, грубым. Не женским. Кто-то прошел здесь после того, как яблоко упало. Или намеренно раздавил его. Затем его взгляд упал на узкую щель между дверью и косяком. Он осторожно прикрыл дверь черного хода чуть сильнее и заглянул в образовавшуюся темную нишу за ней. И там, в пыли и мусоре, лежало еще одно яблоко. Целое. Брошенное или закатившееся. «Версия д’Артаньяна имеет место быть», — холодно констатировал он про себя. Более того, она была поразительно логичной для юноши, которого все считали лишь пылким и необузданным. Констанция, заметив погоню (возможно, тех самых людей кардинала, о «помощи» которых только что говорил Рошфор), могла броситься в ближайшее оживленное место — таверну. Корзинка с яблоками была лишней ношей, ее можно было сбросить у входа. Одно яблоко выпало и было раздавлено. Второе закатилось за дверь. Но дальше вопросы множились. Во-первых: если она просто хотела затеряться в толпе и уйти другим выходом, почему она оставила тут корзинку? Ее могли найти и выбросить сразу, это привлекло бы внимание к «мусору» у черного хода. Во-вторых: куда она делась потом? Из таверны ее никто не видел (во всяком случае, не сказал об этом). В-третьих, и самое главное: предложение Рошфора. Зачем кардиналу предлагать «навести на след», если след ведет сюда, в его же, по сути, владения (таверны часто платили за «крышу» людям кардинала или ему самому)? Разве что… если след здесь обрывается не в пользу кардинала. Мысль озарила Арамиса, как вспышка. А что, если Констанция не просто затерялась в толпе? Что, если она пришла сюда на встречу? К тому самому доверенному лицу? И встреча пошла не по плану. Или… что, если ее уже ждали? Не спасители, а похитители. Таверна с ее потайными комнатами наверху и потоком подозрительных личностей была идеальным местом, чтобы ненадолго спрятать пленницу. Он медленно поднялся, его лицо в полумраке стало каменным. — Вы правы, д’Артаньян, — тихо сказал он, и в его голосе звучала редкая для него откровенная похвала. — Ваша догадка блестяща. И крайне опасна. Это значит, что она, вероятно, была здесь. Но вопрос в том, ушла ли она отсюда живой и свободной. Он посмотрел на узкую, темную лестницу в глубине коридора, ведущую наверх. Ту самую, которую он планировал осмотреть. — Нам нужно проверить верхние комнаты. Но делать это нужно тихо, как мышь. Если она там, ее охраняют. Если ее там нет, но были… могли остаться следы. Портос прикроет нам низ. А ты, — он положил руку на плечо гасконца, — будешь моими глазами сзади. Если кто-то, кроме девиц, появится в этом коридоре — предупредишь меня условным сигналом. Птичий свист, как давеча. Понял? Д’Артаньян, расправив плечи от гордости и серьезности момента, кивнул. — Понял. Я не подведу. Арамис в последний раз бросил взгляд на зловеще темный проем лестницы. Сердце билось ровно, холодно. Возможно, они были в шаге от разгадки. Или в шаге от западни. К счастью для их скрытного предприятия, наверх вел не только парадный, хорошо видный из зала вход. В глубине служебного коридора, рядом с кухонной дверью, находилась неприметная ниша с крутой, узкой лестницей, по которой слуги и сами девицы могли подниматься незаметно для клиентов — чтобы убрать комнаты, принести еду или просто отлучиться. Оставив д’Артаньяна внизу караулить подходы, Арамис проверил, надежно ли сидит за его поясом кинжал — короткий, смертоносный клинок, оружие не для честного боя, а для тихой работы в темноте. Затем, прижавшись к стене, он начал подниматься. Деревянные ступеньки поскрипывали под его весом, но этот звук терялся в общем гуле, доносившемся из зала. За все время их пребывания в таверне он никого не видел на этой лестнице, но это не означало, что наверху пусто. Ведь в зале он видел только Жаннет и Люси. А была еще третья девица — шатенка Анна, смешливая и дерзкая. Ее не было внизу. Возможно, она как раз занималась делом наверху. Слушая этот ровный, пьяный гул, словно сердцебиение развратного зверя, Арамис поднимался, заставляя себя дышать ровно, унимая бешеный стук собственного сердца. В этот миг он даже мысленно порадовался, что с ними нет Атоса. «Другу сейчас куда полезнее отдых, а не такая возня. Лишняя активность лишь затянет заживление. Да и… ему сейчас, вероятно, не до поисков», — с легкой усмешкой подумал он. Они справятся втроем. Тем более, что д’Артаньян неожиданно проявил себя с лучшей стороны. Этьена, слугу принца, который изначально должен был их сопровождать, Арамис предусмотрительно оставил во дворце, попросив лишь передать Атосу (когда слуга его встретит), что поиски начались. Лишний свидетель из дворца здесь был ни к чему. На последних ступеньках он замер, притаившись в тени. Отсюда открывался вид на узкий, тускло освещенный коридор. Здесь было четыре двери — четыре комнаты для «отдыха». Места, где за монету можно было получить не только «особые услуги», но и просто переночевать, как в дешевой гостинице. Все двери были закрыты. Арамис стоял, затаив дыхание, пытаясь за гулом из-за стены уловить хоть какой-то звук из-за этих дверей. Скрип кровати? Шепот? Плач? Но ничего не было слышно. Звуковая завеса из зала была слишком плотной. И вдруг — движение. Вторая дверь от начала, ближайшая к лестнице, тихо открылась. Из нее, словно тень, выскользнула Анна. Она быстро поправила спущенный с плеча ворот платья, ее лицо было усталым и деловитым. Из приоткрытой за ней двери донесся громкий, мерный храп — явно «утомившийся» клиент крепко спал. Девушка, не видя Арамиса в тени, остановилась прямо в коридоре, вытащила из лифа смятые ассигнации и начала их быстро, профессионально пересчитывать, шевеля губами. «Черт, — мгновенно среагировал Арамис. — Если она закончит и пойдет вниз по этой лестнице, то упрется в меня нос к носу». Он прижался к стене сильнее, готовясь в крайнем случае отступить или… применить силу. Но тут ему повезло. Снизу, из-за поворота главной лестницы, раздался голос Жаннет: — Анна! Ты где? Иди сюда, тут тебя спрашивают! Анна вздрогнула, быстро сунула деньги обратно и, бросив взгляд на спящего клиента за дверью, поспешила не к служебной лестнице, а к парадной, на другой стороне коридора. Ее шаги затихли. Коридор снова опустел. Сердце Арамиса бешено колотилось, но разум кричал: «Лучшего момента не будет!» Он выскользнул из ниши и легкой, кошачьей походкой двинулся вперед. Первая дверь. Он остановился, приложил ухо к грубой древесине — тишина. Рука нащупала скобу. Он медленно, с минимальным давлением, толкнул дверь. Она поддалась с тихим, жалобным скрипом. Арамис заглянул внутрь, держа кинжал наготове. Комната была крошечной. Двуспальная кровать с помятым бельем, тумбочка с оплывшей свечой, пара стульев. И больше ничего. Ни души. Он вошел, осмотрел пространство под кроватью — только пыльные клубки. Шкафа здесь не было, спрятаться было негде. Быстро и бесшумно он вышел, прикрыв дверь. Вторая комната — та, откуда вышла Анна. Оттуда по-прежнему доносился храп. Арамис прислушался. Только храп. Ровный, мужской. «Либо Констанция спряталась под кроватью прямо у спящего мужика (маловероятно), либо там лишь клиент», — решил он. Рисковать и врываться, пока человек спит, было глупо. Он оставил эту комнату на потом, отметив про себя. Третья дверь. Снова прислушался. Ни звука. Он толкнул дверь. Она не поддалась. Заперта изнутри или просто заело? Арамис надавил сильнее, упираясь плечом. Дверь подалась с глухим стуком, но открылась не до конца, словно что-то мешало с обратной стороны. Сердце Арамиса екнуло. Он протиснулся в щель. Комната была такой же убогой. Но на полу, прислоненное к двери, лежало опрокинутое ведро, объясняя сопротивление. Комната пустовала. Свежих следов пребывания не было. Разочарование, острое и горькое, кольнуло его. Четвертая дверь. Последняя. Он уже почти не надеялся. Приложил ухо. Тишина. Дверь была не заперта. Он вошел. И замер. Комната была пуста. Но на полу, рядом с кроватью, валялся клочок ткани. Не грубое полотно простыни, а что-то более тонкое, светлое. Арамис поднял его. Это был обрывок кружевной манжеты, грязный, в пыли. Женский. Дорогой. Не тот дешевый тюль, что носили здешние девицы. Это была ткань, достойная горничной королевы. Его пальцы сжали тряпицу. Это была зацепка. Хлипкая, но реальная. Он осмотрел комнату снова. И заметил еще одну дверь, такую узкую и неприметную, что ее можно было принять за стенную панель. Кладовая? Он подошел, нажал. Дверь открылась, пропуская запах сырости, мыла и старой древесины. Это было маленькое складское помещение. Здесь в беспорядке лежали швабры, метлы, пустые бутыли, тряпки для уборки. И в самом углу, свернутый в небрежный комок, лежал… плащ. Темный, простого кроя, но из добротной шерсти. Мужской. Арамис поднял его. На внутренней стороне, у ворота, была вышита едва заметная метка — не герб, а просто инициалы: «C.D.» Клод Дюваль? Или кто-то другой? Но это явно не одежда посетителя таверны. Его ум зашевелился, выстраивая версии. Кружевная манжета Констанции. Мужской плащ, явно забытый или спрятанный. Комната, которая, судя по ведру у двери, могла быть ненадолго заперта изнутри… чтобы задержать кого-то? Он быстро свернул плащ и, вместе с обрывком кружева, сунул под свой камзол. Доказательства. Слабые, но доказательства. Он уже собирался уходить, когда его взгляд упал на деревянную решетку в полу в углу кладовки. Люк? Он присел, поддел ее ногой кинжала. Решетка отодвинулась, открывая черную дыру и запах стоячей воды и гнили. Выгребная яма или подвал. Слишком маленький, чтобы в него пролезть взрослому человеку, но достаточно большой, чтобы выбросить что-то… или кого-то небольшого. Арамис резко отпрянул, снова поставив решетку на место. Холодный пот выступил у него на спине. Он больше не сомневался. Констанция была здесь. Возможно, недолго. Но была. И что с ней стало потом — вопрос, от ответа на котором могла зависеть судьба королевы. Нужно было срочно найти Портоса и д’Артаньяна и убираться отсюда. Рошфор мог вернуться с подкреплением. Им нужно было обсудить находки с Атосом и принцем. Игра в кошки-мышки только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Атос стоял у камина, прислонившись здоровым плечом к резной дубовой полке. В руке он сжимал пустой стакан, но в нем не было вина — лишь остатки янтарного морса. Пламя очага отражалось в его темных глазах, которые, казалось, смотрели не на огонь, а куда-то внутрь себя, в тот новый, перевернутый мир, что возник всего несколько часов назад. Он слышал знакомые шаги в коридоре еще до стука. Его тело, расслабленное и удовлетворенное после близости с Раулем, мгновенно пришло в состояние боевой готовности, но не от тревоги, а от привычки. Дверь открылась, и в кабинет вошли трое его друзей. Портос, усталый, но довольный сытной трапезой. Д’Артаньян — его юное лицо сияло от возбуждения и важности. И Арамис — спокойный, проницательный, с тем легким оттенком усталости вокруг глаз, который появлялся после напряженной умственной работы. Атос повернулся к ним, и Арамис, встретившись с ним взглядом, увидел это «новое». Не было видимых изменений — те же сдержанные черты, тот же мрачный покой. Но в глубине глаз, там, где обычно горел лишь холодный огонь вина или печали, теперь теплился другой огонек. Тихий, глубокий, как отблеск солнца в глубоком колодце. Это было признание того, что внутренний ледник тронулся, и под ним забил живой источник. — Клод Дюваль увел служку на допрос в более подходящее место, а Рауль пошел проведать королеву, скоро придет, — объяснил Атос своим низким, ровным голосом, почему они одни. Его взгляд скользнул по столу, где стояла скромная еда — следы их прерванного ужина. Мысль о том, как они с Раулем, еще влажные от ванны, голодные после страсти, накрывали этот стол вместе, смеясь над неловкостью движений Атоса одной рукой, вызвала в нем волну тепла. Арамис, с его вечным талантом замечать детали, тоже взглянул на стол и мысленно хмыкнул: «Собирались поужинать. Что ж, после земных радостей и небесных страстей аппетит просыпается самый что ни на есть плотский». Но вслух он лишь кивнул. Д’Артаньян, не в силах сдержаться дольше, выскочил вперед и с торжествующим видом водрузил на стол плетеную корзинку, а рядом положил сморщенное, но уцелевшее яблоко. — Месье Атос! Посмотрите! Это её корзинка! Констанции! И яблоко! Я нашел их у черного хода таверны «Горящий Петух»! Атос медленно подошел к столу. Его пальцы, длинные и изящные, взяли корзинку, повертели ее. Он кивнул, признавая находку. — Хорошая работа, д’Артаньян. Этьен, — он обратился к слуге, который зашел следом за мушкетерами, — узнаешь? Этьен, юркий и внимательный, подошел ближе, склонился над столом и после краткого осмотра уверенно кивнул: — Да, месье. Я видел такую у мадемуазель Констанции. Она всегда носила в ней фрукты или зелень с рынка, для конспирации. Д’Артаньян сиял, как выпускник академии. Арамис же, дождавшись, пока юноша насладится моментом, мягко вступил: — Это подтверждает версию д’Артаньяна, что она зашла в таверну. Но я нашел кое-что еще. И перед этим у меня был… разговор. Все взгляды устремились на него. Арамис, не торопясь, достал из-под камзола сначала обрывок кружевной манжеты, а затем свернутый плащ. — Это я нашел в одной из комнат наверху. Кружево — дорогое, не местное. Плащ — мужской, добротный, с инициалами «C.D.» внутри. — Клод Дюваль? — мгновенно отозвался Атос. — Возможно. Или кто-то другой. Но главное — я их нашел в комнате, которая, судя по всему, была ненадолго заперта изнутри. А еще там есть люк в подполье, слишком маленький для человека, но подходящий, чтобы что-то спустить… или сбросить. Лицо Атоса стало каменным. Все тепло, все отголоски недавнего блаженства мгновенно испарились, уступив место холодной, режущей ярости. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. — И разговор? — спросил он, и в его голосе прозвучала сталь. — С Рошфором, — спокойно ответил Арамис. — Он сам вышел на меня. Предлагал «помощь» кардинала в поисках. Готовы были навести на след, при условии, что «горячие головы» (читай — принц и мы) отступят от дела. Угрожал «трагедиями». В кабинете повисла тяжелая тишина. Портос мрачно хмыкнул. Д’Артаньян замер, осознавая масштаб услышанного. Атос закрыл глаза на мгновение. В его голове все сложилось в единую, ужасающую картину. Пропажа Констанции. Ее след в таверне, связанной с сетью кардинала. Находки Арамиса, указывающие на то, что ее там держали, а возможно, и расправились с ней. И прямое предложение сделки от правой руки Ришелье. Это был не просто поиск пропавшей. Это была открытая война. Война, в которой они, мушкетеры, и принц Рауль были пешками на одной стороне, а кардинал — гроссмейстером на другой. И эта пешка — Рауль — была для Атоса теперь не просто союзником или объектом запретной страсти. Он был всем. Той самой «горячей головой», которую кардинал хотел отсечь. И мысль о том, что Ришелье может добраться до него, коснуться его, причинить ему вред, вызвала в Атосе такую яростную, слепую ярость, что он едва сдержал ее. Он открыл глаза. В них не было уже ни огонька, ни тепла. Был только абсолютный, полярный холод. — Значит, кардинал знает, что мы ищем. Знает, что принц вовлечен. И пытается либо купить наше молчание, либо запугать. А сама Констанция… — его взгляд упал на кружево, — …скорее всего, мертва. Или в таком месте, откуда ее уже не вернуть. Но письмо… Письмо могло уцелеть. Оно — главная цель Ришелье. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Теперь он был не влюбленным мужчиной, а командиром, анализирующим поле боя. — Рошфор появился в таверне неспроста. Он следил за вами. Или ждал, что вы что-то найдете. Значит, таверна — их точка. Нам нужно выяснить, кому она принадлежит на бумаге, кто там бывает из людей кардинала регулярно. И найти того служку. Его показания теперь вдвойне важны. Если Констанция передала ему письмо до того, как ее схватили… — он не договорил, но все поняли. В этот момент дверь кабинета открылась, и в комнату вошел Рауль. Он выглядел уставшим, но собранным. Его взгляд сразу нашел Атоса, и в его зеленых глазах на миг вспыхнула та самая, теплая, личная искра, прежде чем он перевел взгляд на остальных и на находки на столе. — Матушка чуть успокоилась, — сказал он. — Что нашли? Атос, глядя на него, почувствовал, как ярость и холод внутри него смешались с новой, острой болью — болью ответственности и страха. Теперь он должен был защищать его не только от косых взглядов и придворных интриг, но от когтей самого могущественного хищника Франции. И эта мысль делала его решимость железной. Он коротко, без лишних эмоций, изложил принцу то, что узнали. И когда он произносил имя Рошфора и слова «трагедия», его взгляд, темный и неумолимый, был прикован к лицу Рауля, словно пытаясь заранее оградить его от этой тени. Рауль выслушал, побледнев. Но в его глазах не было страха. Была та же холодная ярость, что и у Атоса. — Значит, он уже в игре. Прямо. Хорошо. — Он подошел к столу, взял в руки обрывок кружева. — Тогда мы играем до конца. Что дальше, Атос? И в этот момент, глядя на этого юношу, который с такой готовностью брал на себя тяжесть битвы, Атос понял, что его личная война сочувствиями окончательно проиграна. Она растворилась в чем-то большем — в союзе, в долге, в любви, которая теперь требовала не ласк, а действий. Он выпрямился. — Дальше, ваше высочество, мы идем в наступление. Но тихо. Очень тихо. Пройдя к столу, Рауль сел первым, жестом приглашая остальных последовать его примеру. Взяв куриную ножку, он задумчиво принялся за ужин, но его движения были механическими — мысли явно витали далеко от еды. Д’Артаньян, всегда стремившийся быть ближе к центру событий (а принц, несомненно, был им), потянулся к стулу рядом с Раулем. Однако его движение было остановлено не словом, а взглядом. Взглядом Атоса. Темный, спокойный, почти невесомый взгляд, который лег на гасконца на долю секунды. В нем не было ни запрета, ни ревности, ни гнева. Была лишь тихая, неоспоримая просьба, понятная без слов: «Это место — мое. Отойди». И д’Артаньян, почувствовав вдруг ту невидимую, но прочную связь, что протянулась между принцем и его другом, машинально отступил, устроившись чуть поодаль. Вскоре все разместились за небольшим столом. Д’Артаньян, проголодавшийся после долгого дня, не стал отказываться от угощения, налил себе морса и, слушая общий разговор, принялся чистить картофелину. Разговор, впрочем, сразу же свернул с делового русла в неожиданное, когда Портос, пережевывая последний кусок ветчины, вдруг громко, с простодушным любопытством изрек: — О, так вы теперь вместе? Вопрос прозвучал в внезапно наступившей тишине после ухода Этьена, как выстрел. Рауль вздрогнул так, что чуть не выронил ножку. Румянец залил его щеки и шею, он бросил быстрый, почти панический взгляд на Атоса. Мысли закрутились вихрем: «Он может отрицать. Он может сказать, что это была минутная слабость, порыв, всё что угодно. При дворе так часто бывает — страсть на час, а потом холодное отступление. Разве то, что было между нами… разве оно не значило больше?» Он боялся услышать ответ. Боялся, что те слова любви, что шептал ему Атос в постели, растворились в холодном свете дня и под взглядами друзей. Атос не изменился в лице. Он сидел прямо, его лицо было привычно непроницаемым. Он посмотрел на Портоса, затем его взгляд медленно перешел к Раулю, и в глубине его темных глаз что-то дрогнуло — не смущение, а скорее, признание неизбежности. Он не собирался лгать. И не собирался скрывать. Но и выставлять напоказ самое сокровенное не в его правилах. — Мы не вместе, — произнес Атос своим низким, ровным голосом. Сердце Рауля сжалось в ледяной комок. Он опустил глаза на тарелку, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и боли. Он так и думал… Но Атос не закончил. Он сделал небольшую, почти неуловимую паузу, давая этим словам прозвучать и осесть. А затем продолжил с той же невозмутимой, стальной простотой: — Мы — единое целое теперь. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Портос замер с открытым ртом, его мозг, не привыкший к философским тонкостям, явно с трудом переваривал эту странную формулировку. Его брови поползли к волосам. Арамис, наблюдавший за сценой с легкой, усмешливой нежностью, покачал головой и вздохнул, обращаясь к Атосу: — Вы в романтике всё так же неуклюжи, друг мой. Прямо скажу, это было самое… оригинальное признание в совместности, которое я слышал. А слышал я, поверьте, немало. Д’Артаньян, окончательно запутавшись, перевел взгляд с Атоса на Рауля и обратно: — А? Как это? «Одно целое» — это… типа как братья по оружию? Или… — он не решался договорить, чувствуя, что наткнулся на что-то глубокое и не совсем ему понятное. Мысли Атоса в этот момент были ясны, как горный поток. Он не испытывал смущения. Его признание было не для галереи, не для красивых слов. Оно было констатацией внутреннего факта, столь же неопровержимого, как закон тяготения. В ту минуту, когда он обнял Рауля, когда их тела и души сплелись воедино, произошло нечто необратимое. Границы стерлись. Он больше не чувствовал себя отдельным существом, несущим свой крест в одиночестве. Часть его — самая уязвимая, самая живая, та, что он так долго хоронил, — теперь жила в Рауле. И часть Рауля — его свет, его тепло, его юная отвага — теперь жила в нем. Это было не просто «вместе». «Вместе» можно разойтись. То, что случилось, было слиянием на атомном уровне. Он не мог объяснить это поэтично, как Арамис. Он мог только констатировать факт простыми, тяжелыми словами, выкованными в горне его души. Он посмотрел на Д’Артаньяна, и в его взгляде не было раздражения — лишь терпеливое, почти отеческое объяснение. — Это значит, д’Артаньян, — сказал Атос тихо, но так, чтобы слышали все, и его взгляд снова вернулся к Раулю, — что его боль — моя боль. Его опасность — моя опасность. Его судьба — моя судьба. И моя честь, и моя шпага, и моя жизнь — отныне неразделимы с его честью, его безопасностью и его жизнью. Не как телохранителя с господином. Не как друга с другом. А как… — он слегка запнулся, ища точное слово, и нашел его: — …как две части одного замка. Без одной — вторая бесполезна и не цела. Он не сказал «любовь». Это слово было слишком громким, слишком личным, чтобы звучать здесь. Но в его объяснении было больше истинной любви, чем в сотне сладких сонетов. Рауль сидел, не двигаясь. Стыд и боль исчезли, смытые волной такого облегчения и такого тепла, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на Атоса, и его глаза снова наполнились той самой влажной яркостью, которая была там после их близости. Он понял. Понял эту неуклюжую, абсолютно искреннюю, железобетонную формулировку. Это был не отказ, а высшее признание. Признание не на языке двора или поэзии, а на языке Атоса. Языке чести, долга и нерасторжимой связи. Портос, наконец переварив сказанное, хмыкнул и потянулся за кувшином с морсом. — Ну, если так… За ваше… единое целое, что ли. Главное, чтобы это целое не мешало драться, когда придется. Арамис улыбнулся, поднимая свой стакан. — За неразделимость, — сказал он, и в его тоне звучало настоящее, братское принятие. — И за то, чтобы кардиналу не пришлось убедиться в ней на собственном горьком опыте. Атос медленно кивнул, и впервые за весь вечер на его губах дрогнуло подобие улыбки — легкой, почти невидимой, но обращенной только к Раулю. Он взял свой стакан и поднял его в тихом тосте. Тосте не за любовь, а за союз. За общую судьбу. За то «единое целое», которое теперь предстояло защищать в надвигающейся битве. И в его спокойных, темных глазах была вся та страсть и вся та решимость, которые не нуждались в громких словах. Приподнявшись слегка, Рауль мягко, почти невесомо, погладил сидящего рядом Атоса по плечу кончиками пальцев. Этот жест, короткий и интимный, был благодарностью, принятием и обещанием одновременно, переданным без единого слова. Он говорил: «Я слышал. Я принял. И я с тобой в этом "едином целом"». Атос не дрогнул, лишь легкий, почти невидимый наклон головы показал, что жест получен и понят. Затем стаканы с морсом, поднятые в странном тосте за неразделимость, со звоном встретились. Они выпили, и простой кисло-сладкий напиток в этот момент казался благороднее самого изысканного вина. После этого все, как по молчаливому согласию, принялись за еду. Прагматизм брал верх: ночь обещала быть долгой и тревожной, следующий приличный ужин мог случиться неизвестно когда, а силы — и физические, и душевные — были необходимым ресурсом в надвигающейся игре. Между откусыванием кусков курицы и картофеля шёл обмен информацией. Рауль, закончив грызть ножку и вытерев пальцы о салфетку, обратился ко всем: — Пока вас не было, господа, Клод Дюваль вернулся и отметил на карте еще шесть прочесанных районов. А это… — свободной рукой, пока другая держала стакан, он потрогал лежащий на краю стола плащ, принесенный Арамисом. — …Вряд ли его, Клода. Слишком дорогая ткань для его стиля. Месье Дюваль, вы его увидите, он предпочитает носить вещи без меток, говорит, для конспирации. Так что метка «C.D.» на такой ткани… Странно. Разве не прямое указание на личность? А ещё он сказал, что возле лавки галантерейщика Бонасье видели на днях самого кардинала. Он, не скрываясь заходил, засветившись в своей алой сутане и карете с соответствующим гербом. Атос, сидевший рядом, лишь кивнул, подтверждая, что слышал это же от Дюваля ранее. Его взгляд был прикован к плащу, будто он пытался вычитать из складок дорогой шерсти ответ. — А если кардинал так искал горничную? — оживился д’Артаньян, откладывая очищенную картофелину. — Вернее, хотел подговорить её мужа следить за ней? Со стороны люди — заметны, а муж — вполне себе естественная тень. — Да, скорее всего, — кивнул Арамис, изящно разделяя на своей тарелке картофелину ребром вилки (ножи на столе, видимо, сочли излишними для этой скромной трапезы). — Вопрос в другом: нашёл ли кардинал в нем союзника? И стал ли муж той самой петлей, что затянулась на шее бедной Констанции? Атос, медленно пережевывая кусок хлеба, произнес свое резюме, холодное и беспощадное: — За пару монет собственный муж будет следить за своей женой. А за большее — и предать сможет. В его голове уже выстраивалась зловещая цепочка. Если супруг, соблазненный золотом или запуганный властью кардинала, пошел за Констанцией от самого дворца… Если он проследил её до места встречи у церкви, или, что хуже, знал о маршруте заранее… Тогда его преследование могло спугнуть девушку. Она, заметив хвост (пусть даже родной), в панике могла свернуть с пути и броситься в первое попавшееся людное место — таверну. Но внутри… внутри её ждал не служка в рясе. Его Атос видел — это был тщедушный, испуганный юнец. Нет. Внутри её ждал кто-то другой. Тот, кто оставил дорогой плащ с загадочными инициалами «C.D.» Вряд ли сам Бэкингем — герцог был в Англии. Тогда кто? Ужин продолжался под аккомпанемент тихих размышлений. Портос, поглощенный едой, время от времени вставлял свои пять су: — CD… Может, «Капитан Дозорный»? Или «Коннетабль Де»… чёрт, фамилий на «Д» полно! — Или это не инициалы, а… обозначение, — задумчиво сказал Арамис. — Код. «Контракт Дюжина». «Курьер Дипломатический». Кардинал любит такие штуки. Рауль слушал, его зеленые глаза метался от одного говорящего к другому. — Но ткань… Она действительно очень хорошая. Не дворцовая служебная, а… приближенная к высшей знати. Или очень богатого буржуа. Кто из окружения кардинала мог себе это позволить и иметь инициалы C.D.? Атос молчал, его взгляд был устремлен в пространство перед собой, но все его внимание было сконцентрировано на внутреннем анализе. Он отсекал невозможное. Кардинал Ришелье (Cardinal de Richelieu) — не подходит. Рошфор (Rochefort) — тоже. Граф де… Он перебирал в уме фамилии придворных, банкиров, офицеров высокой гвардии. Каждая новая версия откладывалась в памяти, но ни одна не ложилась идеально. Мысль Атоса работала по-военному, методично: «Плащ оставлен намеренно или забыт? Если намеренно — значит, ложный след. Если забыт — оплошность, которая нас и вывела на таверну. Кто мог совершить такую оплошность? Не профессиональный убийца. Значит, кто-то, не привыкший к грязной работе. Богач. Аристократ, выполняющий поручение кардинала? Или… тот, кто действовал не по приказу кардинала, а в своих интересах, перехватив инициативу?» Внезапно его взгляд упал на Рауля. На его рыжие волосы, на юное, озабоченное лицо. И мысль, жестокая и отвратительная, мелькнула: а что, если удар направлен не только на королеву через Констанцию? Что, если это ловушка и для него? Для Рауля? Кто-то мог знать о его симпатии к мушкетерам, о его попытках защитить мать, и подстроить всё так, чтобы принц сам залез в пасть к волку, пытаясь её спасти. — Нужно поговорить с этим мужем, Бонасье, — наконец произнес Атос, и его голос разорвал круг догадок. — Не завтра. Сейчас. Пока ночь и пока кардинал, возможно, думает, что мы еще перевариваем его «предложение» через Рошфора. Он самое слабое звено. Если он предал — дрогнет. Если нет… может, знает что-то о том, с кем его жена могла иметь тайные дела, кроме королевы. Он поднял глаза и встретился взглядом с Раулем. В его взгляде не было уже личной нежности, только холодная, отточенная решимость командира, ведущего свой отряд в разведку под самым носом у врага. — Нам нужна правда из его уст. И если он продал её кардиналу, — Атос сделал небольшую паузу, — то он нам больше не муж, а свидетель. И свидетеля можно… убедить говорить. В его тоне не было угрозы, лишь констатация. Но все за столом поняли: тихий ужин закончен. Пора действовать. Ночь, с ее тенями и тайнами, ждала их у ворот Лувра, и первый пункт на их пути звался — галантерейщик Бонасье. Они закончили есть почти в полной тишине, каждый погруженный в свои мысли. Рауль встал и выглянул в коридор, чтобы позвать Этьена. Слуга появился мгновенно и начал быстро и бесшумно убирать со стола. Заодно, понизив голос, он сообщил: — Ваше высочество, видел на главной лестнице кардинала. Спускался вниз, явно собирался покидать дворец. Рауль кивнул, отступив в кабинет, и сообщил новость остальным. — Сейчас время вечерних докладов, так что его задержка объяснима, — заметил он, но невольно поежился. Мысль о том, что Ришелье с его пронзительным взглядом и ледяной усмешкой мог заглянуть сюда, в эту маленькую крепость, где он собрал своих немногих союзников, была неприятна. Атос, стоявший рядом, почувствовал это легкое содроганье. Не раздумывая, он поднял руку и коснулся ладонью его спины, чуть ниже лопаток. Жест был коротким, но плотным, словно он пытался передать через ткань камзола тепло и уверенность, снять часть этого леденящего напряжения. Прикосновение, столь простое и в то же время столь интимное после всего, что было между ними, смутило Рауля, но тут же вызвало волну благодарной нежности. «Мы единое целое сейчас», — вспомнились слова Атоса. «Так, успокойся и думай о деле, а не о его руке на своей спине!» — приказал он себе, заставляя мысли вернуться к плану. — Клод Дюваль увел служку в свой тайный офис, — сказал Рауль, уже более собранно. — Мы можем снова разделиться, чтобы посетить оба места сразу. Дорогу до офиса знает Этьен. Заодно можно неожиданно предъявить ему плащ и проследить за реакцией. Вдруг это его? Со стороны плащ выглядит как раз неприметным, меня просто удивила нашивка. Он накинул на плечи темный, простой плащ с капюшоном, полностью скрыв свои приметные рыжие волосы. В темно-коричневом камзоле он выглядел как любой молодой горожанин средней руки. — Тогда Портос и Арамис — сходите с Этьеном в офис, — решил Атос, его командный голос не оставлял места для обсуждений. — А мы втроем — к галантерейщику. Вскоре две группы растворились в вечернем сумраке. Рауль знал, где жила горничная его матери; до скромного дома галантерейщика Бонасье в небогатом, но респектабельном квартале можно было добраться пешком быстрым шагом. До же тайного офиса Клода Дюваля было дальше, поэтому Портосу с Арамисом принц отдал свою неприметную карету. «Охламонов» на этот раз отпустили — с управлением прекрасно справлялся Этьен. Условились встретиться через два часа в парке у пруда, что находился примерно на равном расстоянии от обеих точек. Парк выбрали сознательно — чтобы снова не светиться в таверне. Ближе к ночи там бродили лишь редкие патрули, запоздалые мечтатели да… влюбленные парочки. Именно через этот парк Атосу с Раулем и предстояло пройти. Д’Артаньян шел чуть позади, выполняя роль тылового дозора. Деревья, лишенные листвы, черными когтями царапали свинцовое небо. Влажный холод пронизывал до костей. И тут, в одной из беседок, они увидели их. Две слившиеся тени, обнимающиеся, почти неподвижные. Тихий смех девушки, сдавленный шепот мужчины. Они были так поглощены друг другом, что не заметили прохожих. Рауль резко отвернулся, ускорив шаг. Вид парочки ударил его с неожиданной силой, вызвав целую бурю воспоминаний: жар собственного тела под ладонями Атоса, его губы на своей коже, всепоглощающую тесноту и полную самоотдачу. Щеки его залил предательский румянец, к счастью, скрытый капюшоном. Он почувствовал на себе взгляд Атоса и сжался внутри, боясь, что тот все понял. Атос действительно понял. Он видел, как напряглась спина Рауля, как он резко отвернулся. И сам почувствовал странный спазм в груди — смесь нежности, воспоминаний о недавней близости и резкого, охранного инстинкта. «Не здесь. Не сейчас. Сосредоточься на опасности», — сурово приказал он себе, но шагнул так, чтобы чуть прикрыть Рауля своим телом от того беседки, словно пытаясь оградить его не только от посторонних глаз, но и от нахлынувших личных чувств. Лавка Бонасье была закрыта, но в окнах жилого этажа над ней светился огонек. Стук в дверь вызвал недовольное ворчание и тяжелые шаги. Дверь отворил невысокий, сутулый мужчина лет сорока с лукавыми, бегающими глазками и редкой бородкой. Увидев трех незнакомцев в темноте (Д’Артаньян остался в тени у входа в переулок), он насторожился. — Месье Бонасье? — спокойно спросил Атос, не представляясь. — Да, это я. Уже закрыто. Завтра приходите. — Мы не за товаром. Мы насчет вашей жены, Констанции. Лицо галантерейщика исказилось. Страх, злость и что-то еще, похожее на вину, промелькнули в его глазах. — Что с ней? Она что, набедокурила? — попытался он бодро, но голос дрогнул. Рауль, не снимая капюшона, шагнул вперед. Его голос, хоть и тихий, прозвучал с непривычной властностью. — Она пропала. И мы знаем, что накануне к вам заходил кардинал Ришелье. Что он вам говорил? Бонасье побледнел как полотно. Он замер, его глаза метались от одного незнакомца к другому. — Я… я не обязан… это частный разговор… Атос двинулся на полшага, заполнив собой весь дверной проем. Его темная, непроницаемая фигура, холодный взгляд и молчаливая угроза, исходившая от него, сломили галантерейщика быстрее любых слов. — Он приходил! — выпалил Бонасье, отступая в прихожую. — Приходил! Сказал, что моя Констанция… замешана в нехороших делах против государства! Что она может навлечь беду на нас обоих! Но… но он милостив! Готов простить, если я… если я помогу. — Поможете? Чем? — голос Атоса был ледяным. — Сообщу… если она вернется или… или свяжется со мной. Или скажу, если узнаю, где она бывает. Кардинал — важная персона! Он… он сила! Я обещал помочь, конечно! Разве это зазорно — помочь такому человеку и защитить себя? — Бонасье говорил всё быстрее, оправдываясь перед их безмолвным осуждением. — Если она замышляет что-то против его высокопреосвященства, я должен как муж и подданный… Я не боюсь проследить за своей женой, если это нужно для блага Франции! В его словах не было ни капли любви или беспокойства. Были лишь страх перед кардиналом, трусость и жалкое желание выслужиться, прикрываясь патриотической риторикой. Атос смотрел на него, и в душе его поднималась волна холодного, безжалостного презрения. Этот человек продал свою жену за призрачную безопасность и, возможно, за горсть монет. Он был тем самым слабым звеном, через которое кардинал и нанес удар. И теперь, глядя на его жалкое, перекошенное страхом лицо, Атос почти не сомневался: Констанция, скорее всего, мертва. А ее муж, этот ничтожный человечек, стал соучастником, пусть и невольным, в ее гибели. — Мы осмотрим ваш дом, — заявил Атос, не спрашивая разрешения, и двинулся внутрь. Осмотр был быстрым. Крошечная, опрятная, бедноватая квартирка. Комната, которую делили супруги. Никаких следов борьбы, ничего подозрительного. Личные вещи Констанции — платья, гребни, немного белья — были на месте. Ничего не пропало. Она ушла, как обычно, и не вернулась. Эта бытовая нормальность делала ее исчезновение еще более зловещим. Когда они вышли обратно в холодную ночь, Атос был погружен в мрачные размышления. Цепочка выстраивалась четче. Кардинал через Бонасье узнал о маршруте жены. Возможно, сам муж и стал тем «хвостом», что спугнул Констанцию и погнал ее в таверну. А там… там ее уже ждали. Те, кто оставил плащ с инициалами «C.D.» Не Бонасье, он слишком мелок для такой ткани. Кто-то другой. Сообщник кардинала? Или… третья сила, воспользовавшаяся ситуацией? Он посмотрел на Рауля, шагавшего рядом, сжавшегося от холода и, возможно, от отвращения к только что увиденной человеческой низости. И в этот момент холодная ярость Атоса обрела новую, личную точку приложения. Он поклялся защищать этого юношу. И чтобы защищать, нужно было не просто обороняться. Нужно было нанести удар. И первый удар следовало нанести по этой паутине лжи, в центре которой пока что стоял жалкий галантерейщик Бонасье. Но он был лишь мухой. Нужно было найти паука. Холодный вечерний воздух вонзился в легкие, как тонкие ледяные иглы. Атос шел рядом с Раулем, механически отмечая знакомые повороты, темные проемы подворотен, редкие огоньки в окнах. В голове, отстраненно и методично, он продолжал прокручивать визит к Бонасье. Жалкий, трусливый человечек. Предавший свою жену за обещание безопасности. Такие, как он, — удобный инструмент в руках таких, как Ришелье. Но инструмент тупой и хрупкий. Кардинал никогда не стал бы доверять ему что-то по-настоящему важное. Значит, Бонасье был лишь приманкой, дверцей, через которую узнали о маршруте Констанции. А дальше в дело вступили другие. Его мысли прервал резкий, нарастающий стук колес по брусчатке. Он поднял взгляд почти машинально, привычным движением оценивая потенциальную угрозу. Карета. Черная, без гербов, неброская. Таких десятки курсировали по ночному Парижу. Она промчалась мимо них, слишком быстро для узкой улицы, подбрасывая брызги грязного снега. И в этот миг порыв ветра, созданный движением экипажа, донес из приоткрытого окна аромат. Сначала это было просто ощущение — тонкая, почти неуловимая струйка в холодной сырости ночи. Но потом, когда он невольно втянул воздух, запах ударил в сознание с такой силой, что мир вокруг поплыл. Это был не просто знакомый аромат. Это был ключ, повернувшийся в заржавевшем замке памяти, который он считал наглухо заваленным обломками прошлого. Перед глазами, против воли, всплыла картина, яркая и детальная, будто вчерашняя. Не спальня в замке де Ла Фер — нет, та была слишком большой, слишком холодной. Это была их городская квартира в Париже, куда они приезжали на сезон. Вечер. Полумрак, уютный и интимный. Лампада под абажуром из розового стекла отбрасывала теплые пятна на стены. Он только что вернулся с вечернего развода караула, еще в сапогах и с портупеей через плечо. Дверь в спальню приоткрыта. Он вошел. Воздух в комнате был теплым, тяжелым от этого запаха. Она сидела на широкой кровати с балдахином из голубого шелка, поджав под себя изящные ноги в кружевных чулках. На ней был только тонкий батистовый пеньюар, расстегнутый на груди. Ее золотистые, волнистые волосы были распущены и рассыпались по плечам и спине, как сияющий водопад. В руках она держала книгу, но не читала, а смотрела на него томными, синими глазами, в которых играли отблески огня из камина. На губах — та самая, сладостная, невинная улыбка, которая позже будет сниться ему в кошмарах. Запах. Сладковатый, пудрово-цветочный, с ноткой чего-то экзотического, пряного — амбры или мускуса. Аромат ее духов. Аромат, который она заказывала лично у парфюмера в Лионе и который был только у нее. «Аромат ангела», — шутил он тогда, целуя ее в шею. «Аромат твоего греха», — шептал он потом, глядя на клеймо лилии на ее плече. Больше он никогда не встречал этого запаха. Ни на одной женщине. Казалось, он умер вместе с ней, вместе с графиней де Ла Фер, повешенной по его же приговору. Он выжег его из своей жизни, как выжег все, что было связано с ней. И вот он снова здесь. Вонзился в ноздри, холодный и живой, с улицы ночного Парижа. Из окна промчавшейся мимо кареты. Сердце Атоса, обычно столь спокойное и мерное, ударило с такой силой, что боль отозвалась в раненом плече. Он замер на месте, будто вкопанный. Парижская улица, Рауль рядом, миссия, опасность — все расплылось, потеряло очертания и смысл. Остался только этот проклятый, воскресший из небытия запах и леденящий ужас, поднимающийся из самой глубины души. — Атос? Голос д’Артаньяна прозвучал где-то далеко, словно из-под толстого слоя воды. — Атос! Что-то случилось? Тебе плохо? Теперь голос был ближе, и к нему примешалось другое, более мягкое, полное беспокойства. К его рукаву прикоснулись пальцы. Легко, осторожно. Это прикосновение, такое живое и настоящее, словно канат, выдернуло его из пучины памяти. Он моргнул, резко, будто просыпаясь. Перед ним стоял Рауль. Его зеленые глаза, расширенные тревогой, смотрели прямо в его лицо, выискивая признаки недуга. За его спиной маячила озабоченная фигура д’Артаньяна. Атос медленно, с усилием перевел дыхание. Он почувствовал, как холодный пот выступил на спине под одеждой. — Нет, — произнес он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Я в порядке. Он заставил себя повернуть голову, посмотреть вслед карете. Но улица впереди была пуста. Черный экипаж растворился в ночи, унося с собой призрак. Остался лишь легкий морозный туман, клубящийся над мостовой. Он кивнул, давая знак идти дальше. Но теперь что-то изменилось в их строю. Рауль и д’Артаньян, словно сговорившись, сместились. Они шли не просто рядом — они шли, прикрывая его фланги. Рауль — справа, ближе к стенам домов, д’Артаньян — слева, со стороны проезжей части. Их движения были неосознанными, инстинктивными: они увидели его миг слабости, его отрешенность, и теперь, без лишних слов, встали в защитную позицию. Молодой гасконец нервно поглядывал по сторонам, рука лежала на эфесе шпаги. Рауль же шел, слегка наклонив голову, но его периферийное внимание, натренированное де Тревилем, было полностью приковано к Атосу. И этот немой, братский жест заботы пронзил Атоса острее любого воспоминания. Внутри него столкнулись два мира, два потока времени. Ледяной ужас прошлого, внезапно оживший в знакомом аромате. И тепло настоящего — эти двое, готовые защитить его, даже не зная, от чего. «Почему я вспомнил о ней? — сурово спросил он себя, заставляя ноги двигаться в такт шагам спутников. — Да, этот запах. Аромат, который напомнил её». Но мысль тут же вызвала резкое, почти физическое отторжение. Вспоминать о ней сейчас, когда в его ледяную пустыню наконец взошло солнце — его Рауль, — казалось кощунством. Как можно даже на миг допустить этот призрак туда, где только что царили тепло, доверие и та новая, хрупкая, но такая прочная связь? Они были «единым целым». В этих словах, неуклюжих, но выстраданных, заключалась вся его новая правда. «Но был ли тот мимолётный шлейф случайностью? — настойчиво шептал внутренний голос, голос солдата, привыкшего не доверять случайностям. — Ведь донёсся из окна кареты, что ехала мимо». Логика, холодная и беспощадная, начала выстраивать цепочку. Духи, уникальные, больше нигде не встречавшиеся. Карета, проехавшая мимо именно в тот момент, когда они шли по безлюдной улице. Слишком много совпадений для простой случайности. «Если я буду дальше думать в том же направлении, то приду к мысли, что она жива и...» Он резко, почти с силой, оборвал эту мысль. Нет. Это было невозможно. Абсолютно. Он сам видел… Нет, он не видел. Он отдал приказ и уехал. Но он верил в незыблемость своего приговора. Графиня де Ла Фер была мертва. Так же мертва, как и граф. Оба они были похоронены в прошлом. «Нет-нет, это невозможно. Той жизни больше нет. Как графа и графини де ла Фер», — попытался он убедить себя, вновь и вновь наступая на горло собственной панике. Однако из глубины души поднялся тихий, но настойчивый голос, который он узнал — голос той самой надежды, что зажглась сегодня, когда Рауль назвал его «Оливье». «А если и она может вернуться к жизни?» Имя, произнесенное любящими устами, оживило в нем того, кто считался похороненным. Что, если и с ней случилось подобное? Что, если та казнь была инсценировкой? Миледи была хитра, как змея, у нее могли быть могущественные покровители… Мысль была чудовищной и одновременно ослепляющей. Если она жива… то его личная война, которую он считал законченной, только начиналась. И она автоматически делала мишенью всех, кто был рядом с ним сейчас. И прежде всего — Рауля. Ледяная волна страха, на этот раз не за себя, а за него, за этого рыжеволосого юношу, шагающего сейчас в полшаге от него, согнувшись от холода, но полного готовности его защитить, окатила Атоса с головой. «В любом случае сейчас у нас есть более важные задачи, чем думать о прошлом», — приказал он себе с железной дисциплиной, впивающейся в самое нутро. Он сосредоточился на настоящем. На темных силуэтах деревьев впереди — это был парк, место встречи. На ритме шагов рядом. На тихом скрипе снега под сапогами д’Артаньяна. Он заставил себя анализировать ситуацию: встреча с Портосом и Арамисом, их новости, выработка следующего шага. Это был якорь. Единственное, что могло удержать его от сползания в пропасть старых кошмаров. Он украдкой взглянул на Рауля. Тот, почувствовав взгляд, повернул к нему голову. Из-под капюшона выглянуло озабоченное лицо, и в зеленых глазах был немой вопрос: «Все хорошо?» Атос едва заметно кивнул. Он не мог говорить. Боялся, что голос выдаст бурю внутри. Они вышли на аллею парка. Фонари здесь не горели, только бледный свет затянутого облаками месяца слабо вырисовывал тропинки и черные скелеты деревьев. Ветер гудел в голых ветвях, производя жутковатый, завывающий звук. Где-то вдали, у пруда, должны были ждать остальные. Атос шел, и каждый его шаг отдавался в висках тяжелым, ровным стуком. Он был здесь, в холодной ночи, рядом с человеком, которого любил. Он вел их к соратникам. Он должен был быть тверд, как скала, холоден, как эта зимняя ночь. Но внутри, под броней самообладания, бушевало море. Море из прошлого, внезапно ворвавшееся в настоящее и грозившее смести все, что он только что обрел. Запах из кареты был не просто воспоминанием. Он был предупреждением. Вызовом. И Атос, граф де Ла Фер, понимал, что старые демоны не умерли. Они ждали своего часа. И теперь, когда у него появилось что-то настоящее, что можно отнять, этот час, возможно, пробил. Пространство вокруг Атоса все еще было зыбким, как вода, колеблющаяся после брошенного камня. Запах. Тень кареты. Воспоминание, не просто мысль, а физическое ощущение — шелк ее волос под его пальцами, холодок ее кожи, потом ставшей ему отвратительной. Он едва осознавал шаги под ногами, смутно слышал тихий обмен репликами между Раулем и д'Артаньяном, воспринимая их как далекий гул. Голос Рауля прозвучал как будто сквозь вату: «Д’Артаньян, иди вперед, осмотри место встречи». Гасконец что-то ответил, кивнул, бросил на Атоса быстрый, обеспокоенный взгляд и засеменил вперед, растворяясь в серых сумерках парка. Атос машинально двинулся было за ним, но сильная, цепкая рука обхватила его локоть выше повязки и мягко, но неумолимо потянула в сторону. Он не сопротивлялся. Его воля была парализована внутренней бурей. Он позволил отвести себя от тропинки к темному силуэту старого, раскидистого дуба. Под ногами хрустнул валежник. И тут он почувствовал легкое давление на плечи — его усаживали на что-то твердое и холодное. Пенек. Морозная влага сразу же просочилась сквозь ткань камзола. Он сидел, выпрямив спину, его руки безвольно лежали на коленях, взгляд был устремлен в никуда, в какую-то точку между голых, переплетенных ветвей, уходящих в свинцовое небо. И тогда произошло нечто, что вырвало его из оцепенения с силой удара током. Перед ним возникло тепло. Живое, стремительное, настоящее. Рауль, отбросивший всякую осторожность, забывший о том, что они на улице, что могут увидеть, что их ждут, просто сел ему на колени. Не боком, не как-то иначе, а лицом к нему, обхватив его талию своими ногами. Эта близость, этот жест абсолютного доверия и обладания был так неожидан, так интимно-оголен, что Атос вздрогнул всем телом, как будто его облили ледяной водой. Его темные, затуманенные глаза резко сфокусировались. Перед ним было лицо Рауля. Близко-близко. Зеленые глаза, полные не тревоги, а твердой, нежной решимости, впивались в его, пытаясь докопаться до сути, до той черной бездны, куда он только что провалился. Рауль снял перчатки, бросил их в снег и его теплые, чуть шершавые от холода ладони легли на его щеки. Сначала просто касание, потом — ласка. Большие пальцы мягко провели по скулам, под глазами, словно стирая невидимую пелену. Пальцы вцепились в его темные волосы, слегка взъерошили их, снова и снова гладили, за уши, по шее. Это был не просто жест утешения. Это была тактильная атака на его отрешенность, попытка физически вернуть его в настоящее. — Смотри на меня, — будто говорили эти прикосновения. — Вот я. Я здесь. И Атос не мог не смотреть. Его взгляд, блуждавший в лабиринтах прошлого, был пойман и удержан этим пристальным зеленым светом. И тогда Рауль наклонился еще ближе. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Атос чувствовал его теплое, прерывистое дыхание на своих губах. И ощутил прикосновение. Сначала просто касание. Мягкие, чуть потрескавшиеся от мороза губы Рауля коснулись его губ. Легко, почти несмело. Не поцелуй страсти, как в спальне. Это было прикосновение-якорь. Прикосновение-напоминание. — Ты здесь, — прошептал Рауль, и его голос, тихий, но абсолютно ясный, прорезал остатки тумана в сознании Атоса. — В вечернем парке, со мной. Губы оторвались на секунду, чтобы снова прикоснуться. Но теперь уже не к губам. Теплые, влажные поцелуи рассыпались по его щекам — на левой, на правой, на переносице, на веках. Легкие, как прикосновение лепестков, но бесконечно нежные. Каждый поцелуй был словно точка, проставляемая на карте реальности: вот щека, вот нос, вот лоб. Каждое прикосновение согревало кожу не только теплом губ, но и горячим дыханием Рауля, которое казалось единственным источником тепла в этой ледяной вселенной. — Возвращайся, — шептал Рауль между поцелуями, и в его голосе звучала не просьба, а спокойная уверенность, почти приказ, но приказ, исходящий из самой глубины любви. — Не блуждай в темноте, ты здесь. Затем он обвил руками его шею, прижался всем телом, грудью к груди, животом к животу. Сквозь слои одежды Атос почувствовал жар этого молодого, сильного тела, его сердцебиение, учащенное и живое. Рауль буквально пытался согреть его, отогнать того ледяного призрака, что вдруг встал между ними. И наконец, уткнувшись лицом в шею Атоса, прямо в то место, где под кожей пульсировала артерия, Рауль выдохнул самое главное, самое пронзительное: — Оливье, ты слышишь? Я тут. Имя. Снова имя. Но на этот раз оно прозвучало не как ключ к прошлому, а как заклинание, привязывающее к настоящему. «Оливье» — не призрак графа, а живой человек, на коленях у которого сидит принц Франции. «Я тут» — не в тех пыльных, отравленных воспоминаниями покоях, а здесь, в холодном парке, где пахнет снегом, прелой листвой и… им. Живым, тревожным, любящим. В этот момент что-то внутри Атоса надломилось. Не сломалось, а именно надломилось, выпустив наружу все то, что он пытался задавить железной волей. Легкая дрожь пробежала по его телу. Его здоровая рука, лежавшая на колене, медленно, будто против воли, поднялась. Он не обнял Рауля сразу. Сначала его пальцы просто коснулись его спины, легли на лопатки поверх толстой ткани плаща. Потом сжались, впились в ткань, чувствуя под ней тепло и упругость мышц. Голова его наклонилась вперед. Он уткнулся лицом в рыжие волосы Рауля, в этот беспорядочный, пахнущий ветром, холодом и чем-то неуловимо своим пучок у его шеи. И он задышал. Глубоко, с надрывом, как человек, вынырнувший из-под воды. Вдыхая этот запах — настоящий, земной, лишенный сладкой ядовитой пряности прошлого. Этот запах перебивал тот, другой. Стирал его. Заменял. «Он здесь, — пронеслось в его сознании, ясно и четко. — Это не сон. Это не призрак. Он здесь, на моих коленях, дышит, говорит моё имя, целует меня. Он тёплый. Он живой». Вся та чудовищная цепь умозаключений о возможном возвращении Миледи, о новой опасности, — она никуда не делась. Она замерзла где-то на периферии, отодвинутая этим простым, физическим чудом присутствия. Опасность может быть реальной. Призрак может оказаться живым. Но это — вот эти руки, обвивающие его шею, это дыхание на его коже — было реальнее любой опасности, любого призрака. Он не сказал ни слова. Он не мог. Горло сжалось. Но его рука на спине Рауля сжалась сильнее, прижимая его к себе, отвечая на объятие. Его второе колено приподнялось чуть выше, создавая более удобную опору для сидящего на нем принца. Это был молчаливый, но красноречивый ответ. «Я здесь. Я вернулся. Я чувствую тебя». Закрыл глаза, погрузившись в это ощущение — тяжесть на коленях, тепло у груди, легкое покалывание на щеках от его поцелуев. Это была его крепость. Его правда. Его «единое целое», которое сейчас, в эту минуту, оказалось сильнее всех демонов прошлого. Не потому, что демоны исчезли. А потому, что ради защиты этой хрупкой, драгоценной реальности он был готов встретить их снова. И на этот раз — не бежать, не хоронить себя заживо, а сражаться. Не как Оливье де Ла Фер, раздавленный предательством, а как Атос, мушкетер, у которого есть что терять. И за что убивать. Он все так же молчал, но его тело, его дыхание, жесткость его объятий говорили за него. Он вернулся из тьмы. И якорем, вытянувшим его обратно, был не логический довод, не военная дисциплина, а вот этот рыжий, дерзкий, безрассудно любящий юноша, который не испугался его ухода в себя, а просто сел к нему на колени и стал целовать его лицо, пока тот не очнулся. Время в их заснеженном убежище под дубом текло по своим, особым законам. Оно измерялось не минутами, а ударами сердца, тишиной между выдохами, медленным возвращением тепла в окоченевшие пальцы. Д’Артаньян, а потом и Портос с Арамисом, подошедшие к пруду, не стали их искать и торопить. Особенно Арамис, чей тонкий слух уловил не просто отсутствие, а ту особенную, плотную тишину, что возникает между двумя людьми, когда все слова уже сказаны или не нужны вовсе. Он мягко удержал Портоса, собиравшегося рявкнуть на всю округу, и жестом указал на темный силуэт дуба в стороне. «Дадим им время», — сказал его безмолвный взгляд. И друзья, поняв, замерли в ожидании у темной воды, дав им этот бесценный островок покоя в бушующем море опасностей. Рауль не считал секунды. Он просто сидел, обвившись вокруг своего недавно обретенного сокровища — этого сильного, мрачного, вдруг ставшего таким уязвимым человека — руками и ногами. Он чувствовал, как в ответ крепчают объятия. Сначала только одна рука — сильная, с длинными пальцами — впилась в его спину. Потом, осторожно, превозмогая боль, присоединилась и вторая, раненая. Она легла поверх первой, и это сдвоенное сжатие было не болезненным, а… утверждающим. «Я держу тебя. Я не отпущу». Голова Атоса все еще была прижата к его плечу, и Рауль чувствовал глубокие, все еще неровные выдохи, горячие, сквозь ткань его плаща. Железные тиски, сжавшие горло Атоса, постепенно ослабевали. Рауль дышал за них обоих — ровно, спокойно, наполняя пространство между ними этим живым ритмом. Страх, охвативший принца при виде этой внезапной отрешенности, отступал, уступая место горькой нежности. Он инстинктивно понимал: причина — внутри, в какой-то черной бездне прошлого Атоса, но спусковым крючком стало что-то внешнее. Мимо проехавшая карета? Запах? Звук? Спрашивать сейчас было бессмысленно и жестоко. Сначала нужно было побороть сам приступ, вытащить его обратно к свету. И Рауль делал это единственным известным ему способом — физическим, непосредственным, буквально согревая его своим телом и дыханием. И это работало. Атос оттаивал, как снеговик под первым весенним солнцем. Не сразу, не весь, но слой за слоем ледяного оцепенения таял под его настойчивым теплом. Сначала дрожь в плечах, потом более осознанное движение рук на его спине, наконец — глубокий, очищающий вдох. Атос медленно отстранился. Не отпуская, а лишь отодвинувшись на расстояние, чтобы видеть его лицо. Его темные глаза, еще несколько минут назад блуждавшие в бездне, теперь были ясны. В них не было прежней мрачной непроницаемости. Они были… ищущими. Как у человека, долго блуждавшего в кромешной тьме и нашедшего, наконец, слабый, но живой огонек. Он смотрел на Рауля, на его взъерошенные рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, на веснушки, те самые, золотистые, на носу, на губы, чуть покусанные от волнения. Он впитывал этот образ, как противоядие. — Я здесь, — выдохнул Рауль, читая в его взгляде вопрос, потребность в подтверждении. — Я люблю тебя. Это были не просто слова. Это был пароль. Ключ к двери, за которой остался кошмар. Ответом стал поцелуй. Не тот, якорный, нежный, что был раньше. А жадный, почти отчаянный. Атос нашел его губы своими, и в этом соединении была вся сила только что пережитого ужаса и облегчения от возвращения. Он целовал его глубоко, властно, его язык искал спасения во вкусе другого человека — живого, настоящего. Он ловил каждый его вдох, как будто боялся, что воздух снова станет отравленным. Они слились воедино под сенью старого дуба, в зимнем парке, и мир сузился до точки соприкосновения губ, переплетения дыхания, стука двух сердец, стремительно набирающих один ритм. Они целовались долго, пока в легких не начало жечь от нехватки воздуха, а в висках не застучала кровь. Лишь тогда Атос неохотно оторвался, чтобы снова прильнуть к его губам, но теперь уже спокойнее, исследующе, как будто проверяя и подтверждая: да, это правда. Это не мираж. Его новая жизнь — вот она, в его объятиях, теплая, упругая, отзывчивая. Он вдыхал его запах. Никакой сладкой, приторной пудры, никакой экзотической амбры. От Рауля пахло чистотой — кожей, вымытой простым мылом, легким запахом пота от быстрой ходьбы, шерстью плаща и чем-то неуловимо своим, солнечным, что напоминало о том, как они сидели вместе в медной ванне, смеясь над неловкостью Атоса с одной рукой. Эта картина — смех, пар над водой, рыжие волосы, прилипшие ко лбу, — встала в памяти ярким, целительным пятном. Она была из сегодня. Из реальности. Да, вечерний парк, черные деревья, темный пруд вдали — все это до жути напоминало тот, другой парк, у графского пруда в Ла Фер. Но там его ждали не друзья. Там его ждало одиночество и призраки. А здесь, сейчас, там, у воды, ждут Портос, Арамис, д’Артаньян. Люди, готовые драться и умирать за него. И здесь, на его коленях, обнимает его не холодная тень, а живой, пылающий энергией юноша. Его принц. Его Рауль. Тот, кого он назвал своим и сделал своим всего несколько часов назад. Признал перед всеми. «Это настоящее», — пронеслось в его сознании с железной, неопровержимой ясностью. Прошлое может настигать, может шептать из темноты, может даже пахнуть знакомой отравой. Но настоящее — сильнее. Оно здесь, в этом объятии, в этом поцелуе, в этой готовности друга сидеть с ним на пне в мороз, пока он не придет в себя. Он вздохнул, и этот вздох уже был ровным, глубоким, очищенным. Он еще раз посмотрел в зеленые глаза перед собой, и в его собственном взгляде появилась знакомая твердость, окрашенная теперь новой, глубокой нежностью. — Меня… настигло эхо, — тихо произнес Атос, его голос был низким, но уже подконтрольным. Он не стал вдаваться в детали, не назвал имен. Но это было признание. Признание того, что у его тьмы есть источник. И что этот источник, судя по всему, снова дал о себе знать. — Из прошлого, которое я считал мертвым. Прости, что испугал тебя. Он не отпускал его, его руки все еще плотно обнимали Рауля за талию. Но теперь в его движениях появилась целесообразность. Он неохотно, словно боясь, что кошмар вернется, если этот живой талисман отойдет от него, начал помогать Раулю подняться. Тот почувствовал это сопротивление, эту нежелание отпускать. — Я никуда не делся, — мягко сказал Рауль, спускаясь с его колен, но не отходя, а вставая прямо перед ним, между его ног. Он взял его лицо в ладони. — Я здесь. И я могу обнимать тебя сколько угодно раз. Сейчас, потом, всегда. Атос молча кивнул, его глаза все еще не отпускали Рауля. Затем он наклонился, поднял с заиндевевшей травы брошенные ранее перчатки принца. Он отряхнул их, не отводя взгляда, и протянул Раулю. Простой, заботливый жест. Возвращение к обыденности. К долгу. К друзьям, которые ждут. Рауль принял перчатки, их пальцы снова соприкоснулись. Затем Атос тяжело поднялся с пня, расправил плечи. Тень ужаса отступила, но в его осанке, в твердом смыкании губ читалась новая решимость. Прошлое объявило войну? Что ж. У него теперь есть что защищать. И он будет защищать это до последнего вздоха. Они пошли обратно к тропинке, к темному зеркалу пруда. На сей раз Атос шел уверенно, его шаг был твердым. Он не выпускал руку Рауля из своей, сжимая ее в перчатке, пока они не вышли на открытое пространство, где у кромки воды, куря трубки и тихо переговариваясь, ждали трое мушкетеров. Увидев их, Арамис встретился с Атосом взглядом и едва заметно улыбнулся, читая в его лице знакомую суровую собранность, в которой уже не было и следа той ледяной отрешенности. Портос облегченно хмыкнул. Д’Артаньян выпрямился, готовый докладывать. Битва за настоящее продолжалась. Но Атос, граф де Ла Фер, снова был в строю. И на этот раз у него за спиной была не только честь, но и живое, теплое, рыжеволосое счастье, которое он поклялся себе не отдавать никому. Пока они ждали, Д Артаньян успел рассказать остальным об их визите в дом галантерейщика, поведении мужа пропавшей горничной и визите кардинала туда. Теперь Портос хмурился, то и дело повторяя: — Мерзавец! - явно в адрес трусоватого Бонасье. Атос стоял, слегка отклонившись к стволу старой ивы, что склоняла голые ветви над черной водой пруда. Ледяной покой, вернувшийся в его черты, был теперь иного качества — не пустота, а сосредоточенная, режущая внимательность. Физическая связь с Раулем оставалась нерушимой: он чувствовал тепло его ладони в своей, и это был не просто контакт, а непрерывный тихий обмен силой. Каждое слово Арамиса он пропускал через себя, как через фильтр, отделяя факты от интерпретаций, ища слабые места и нестыковки. Рассказ о визите к Бонасье, пересказанный д’Артаньяном, лишь укрепил его в холодном презрении к мужу Констанции. «Мерзавец!» — ворчал Портос, и Атос внутренне соглашался с ним. Но мерзавец полезный. Он подтвердил прямое вмешательство кардинала. Ришелье не просто знал — он действовал на опережение, вербуя слабейшее звено. Это значило, что пропажа Констанции не была для него неожиданностью. Он ее ожидал. Или… спровоцировал. — Теперь, пожалуй, наша очередь поделиться сведениями, - прервал друга Арамис своим мягким голосом. Когда Арамис заговорил, Атос повернул к нему голову, его темный, непроницаемый взгляд заставил бы замолчать кого угодно. Но Арамис был спокоен. Его отчет был точен и детален, как донесение разведчика. — Мы прибыли к неприметному многоквартирному дому, где находится явочная квартира Клода Дюваля, он оказался на месте, - продолжил Арамис, убедившийся, что его внимательно слушают. - Служку месье Дюваль к тому моменту уже отпустил, узнав кое-что интересное. Как оказалось, последнее время в их церковь начала приходить загадочная пара. Женщина с черной вуалью на лице и закутанная в черный шелковый платок. И мужчина в темных одеждах. Оба одеты хорошо, служка уверен, что аристократы. Заходили в церковь по одному, один раз - вместе. Молились у алькова, ни с кем не контактировали. Сегодня утром, когда храм посетила королева с Раулем, их не было. — Да, я никого похожего не видел, - кивнул принц, выслушав описание незнакомцев. Пара в черном. Аристократы. Приходят в удаленную церковь, ту самую, что использовала королева для тайных встреч с Бэкингемом. «Оба одеты хорошо… Королева пожертвовала деньги на ремонт и приходит туда молиться иногда, в такие моменты здание закрывают». В сознании Атоса щелкнуло. Церковь была не просто местом молитвы. Она была ключом. Ключом к расписанию королевы. Если знать, когда Анна Австрийская будет там, можно подстроить «случайную» встречу, можно наблюдать, можно… перехватить ее посланника. Пара в черном была не любовниками. Они были наблюдателями. Или ловушкой. — Это показалось месье Дювалю странным. Церковь небольшая, далеко от центра находится и там мало кто из аристократии бывает. Королева пожертвовала деньги на ремонт и приходит туда молиться иногда, в такие моменты здание закрывают, не пуская более никого. А ещё - любопытная вещь с плащом, - Арамис улыбнулся, вытаскивая тот самый трофейный плащ из дорогой шерсти и отметкой "CD". - Я неожиданно предъявил его месье Дювалю, тот признал вещь своей. Более того, сказал, что оставил специально, это было частью обмена сведениями. Дюваль периодически встречается со своим информатором в таверне, плащ - как знак встретиться срочно. Если плащ забрали - значит послание получено и ответ положительный. В кармане плаща должна была быть записка со временем и местом, но я осмотрел, пусто. Констанцию в таверне Дюваль не видел, заходил туда, по его словам, вчера вечером, оставил плащ. И оплатил комнату, как для ночлега, чтобы девушки не водили клиентов, понимаете? Имя Клода Дюваля, его объяснение насчет плаща, заставило Атоса слегка сузить глаза. История была слишком гладкой, слишком удобной. «Плащ — как знак встретиться срочно… В кармане… записка… но пусто.» — Странно, — тихо произнес Атос, и его голос, низкий и ровный, перебил предположения Рауля и возглас д’Артаньяна. Все взгляды устремились к нему. — Странно, что опытный человек, каковым является месье Дюваль, оставляет такой специфический опознавательный знак, как дорогой плащ с меткой, в месте вроде таверны, где всякое отребье может его просто украсть. И оставляет в кармане ничего. Записка могла выпасть. Или ее кто-то взял. Он выпустил руку Рауля, но лишь для того, чтобы скрестить руки на груди, его пальцы постукивали по локтю в такт его мыслям. — Дюваль говорит, что оплатил комнату, чтобы ее не занимали. Для встречи со своим информатором? Возможно. Но тогда зачем оставлять плащ на всеобщем виду? Почему не передать его прямо в руки? Нет. Плащ был оставлен как сигнал. Но не Дювалю. Кому-то другому. А «CD»… — Атос взглянул на Арамиса. — Ты уверен, что это инициалы Клода Дюваля? Он сам это подтвердил? — Он кивнул, когда я показал метку, — ответил Арамис, но в его глазах промелькнуло сомнение. — Хотя… подтвердил скорее сам факт, что плащ его. Не то чтобы радостно, а скорее… смущенно. — Смущенно, — повторил Атос. — Потому что он попался. Он не ожидал, что мы найдем этот плащ именно там и именно в таком контексте. Его история — попытка быстро сочинить правдоподобное объяснение. «Информатор», «сигнал»… Это слишком сложно для простого обмена сведениями. Гораздо проще договориться о времени у той же церкви. Мысли в голове Атоса неслись, связывая разрозненные нити. Пара в черном в церкви. Кардинал, навещающий Бонасье. Дюваль, оставляющий странный плащ в таверне, где позже находили следы Констанции. И тот самый, леденящий душу запах из кареты… — Предположим худшее, — сказал Атос, и в его голосе зазвучала сталь. — Дюваль работает не только на королеву. Или его завербовали недавно. Церковь — идеальное место для слежки за королевой. Он мог сообщать кардиналу (или тем самым аристократам в черном) о ее визитах. А плащ… Плащ мог быть сигналом не для информатора, а для похитителей. Знаком, что место — таверна — подготовлено, комната оплачена, можно действовать. Констанция, заметившая слежку (возможно, того же Бонасье), в панике бежит в ближайшее людное место — таверну. Ее заманивают или силой уводят наверх, в оплаченную комнату. А плащ… плащ бросают в кладовке как ненужную улику, или просто забывают в спешке. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по бледному от ужаса лицу Рауля, но не смягчился. Сейчас нужна была жестокость правды. — Если Дюваль предатель, то он знает не только о горничной. Он знает о вашем, ваше высочество, участии. И о нашем. Его рассказ о «паре в черном» — может быть правдой. А может быть — попыткой отвести подозрение от себя, указав на каких-то таинственных незнакомцев. В любом случае, он для нас теперь — главная зацепка и главная угроза. Атос выпрямился, его фигура в темном плаще казалась еще более массивной и неумолимой на фоне ночного парка. — Мы не можем ему больше доверять. Но мы можем его использовать. Он думает, что мы поверили его истории о плаще. Значит, он будет считать себя в безопасности и, возможно, совершит ошибку. Нам нужно установить за ним слежку. Узнать, с кем он встречается на самом деле. И выяснить главное: жива ли еще Констанция и где ее держат. Если она передала письмо служке до похищения — его, служку, нужно найти и спрятать. Если нет… то письмо, возможно, все еще при ней. И это — наша единственная надежда опередить кардинала. Он повернулся к Арамису. — Ты говорил, видел в таверне люк, слишком маленький для человека. Для спуска тела он тоже маловат. Но для того, чтобы спустить, скажем, сверток с одеждой или… скомканный плащ, чтобы избавиться от улик, — в самый раз. Нам нужно еще раз, тайно, обыскать ту комнату и это подполье. Но уже без предупреждения Дюваля. Затем его взгляд упал на Рауля. — Ваше высочество, вам нужно вернуться во дворец. Ваше отсутствие уже могло быть замечено. Кардинал, знающий о вашей вовлеченности, может использовать это против вас и королевы. Вы — наше прикрытие и наш главный козырь. Вы должны быть там, в безопасности, демонстрируя полное спокойствие. В его тоне не было и тени сомнения или просьбы. Это был приказ командира, продиктованный заботой и холодным расчетом. Но в глубине его глаз, когда он смотрел на Рауля, мелькнуло нечто большее — обещание. Обещание, что он разберется с этой тенью из прошлого и настоящей угрозой. Что он защитит то, что теперь было его. — А может этот Дюваль туда ходит, как и все мы - поесть и девицу снять? А про плащ наврал, потому что ему как главе полиции, ну стыдно признаваться в таком? - неожиданно предположил Портос. — Плащ забыл в пылу страсти, знаете, всякое бывает, - он смущенно хохотнул. Простодушное заявление Портоса повисло в морозном воздухе, как неуклюжий аист, задевший крылом все невидимые струны. «Все мы — поесть и девицу снять». Слова были произнесены без тени злого умысла, как констатация очевидного для Портоса факта. Но для Рауля они прозвучали как внезапный, грубый намёк. Принц замер. Его взгляд, полный внезапной, щемящей неуверенности, метнулся к Атосу. Он не сказал ничего, но в его широко раскрытых зеленых глазах читался немой, раненый вопрос: «Ты тоже? Ты ходишь туда… как все? За… девицами?» Вспомнилась их первая встреча в той же таверне, когда он, охваченный порывом, нашел Атоса в углу, перед кувшинами вина. Тогда это казалось мрачной, одинокой картиной. Теперь, с легкой руки Портоса, она окрасилась в совсем иные, грязноватые тона. Мысль о том, что Атос, его Атос, может посещать эти места для тех же целей, что и любой другой мушкетер, вызвала внутри болезненный, ревнивый укол, смешанный с отвращением. Сам Атос почувствовал этот взгляд, как физическое прикосновение. Он видел, как побледнело лицо Рауля, как сжались его губы. И в тот же миг услышал продолжение от Портоса, который, увлекшись спором с д’Артаньяном, совершенно не замечал создаваемого им урагана: — Не всем везёт с таким, вон Арамис — желанный гость девочек, ну и Атос, конечно, просто мечта! Это было уже слишком. Серые глаза Атоса, до этого задумчивые, вспыхнули ледяным огнем. Он повернулся к Портосу, и его голос, тихий, но прорезающий шум спора как лезвие, заставил здоровяка замолчать на полуслове. — Портос. — Одно слово, произнесенное с такой мертвенной, сдержанной яростью, что даже Арамис насторожился. — Заткнись. Сейчас. Или я сам заткну тебя этим плащом. В его тоне не было привычной братской насмешки. Была сталь. Сталь, за которой клокотало что-то опасное. Портос, наконец осознав, что перешел какую-то невидимую грань, опешил и смущенно откашлялся. Атос тут же перевел взгляд на Рауля. Он шагнул к нему, закрывая своим телом от остальных, и взял его за руки. Его пальцы сжали холодные пальцы принца с такой силой, чтобы передать неопровержимость своих слов. — Никогда, — произнес Атос, глядя ему прямо в глаза. Его голос был низким, на грани слышимости, но каждое слово падало, как клятва, высеченная на камне. — Ни в той таверне, ни в какой другой. Ни до тебя, ни после того дня в кабинете. Этим… «мечтой» для них я стал по единственной причине — потому что всегда отказывал. Всем. Всегда. Он видел, как в глазах Рауля медленно растворяется мучительная неуверенность, сменяясь облегчением и стыдом за свои сомнения. Атос не стал его винить. Он сам дал повод — его прошлое было темным лесным озером, куда легко было заглянуть и увидеть страшные тени. Но он должен был прояснить воду. Здесь и сейчас. — Та таверна для меня была местом, где можно забыться в вине и в одиночестве, — продолжал он, не отпуская его рук. — Больше ни в чем. И теперь для меня есть только одно место, где я нахожу то, что мне нужно. И оно не в публичном доме. Его слова не были красивыми. Они были грубыми, прямыми и оттого невероятно искренними. Он не умел сладко объясняться. Он мог только рубить правду-матку, как саблей. Затем он обернулся к Арамису, его лицо снова стало непроницаемой маской командира, но в уголке глаза еще тлела вспышка гнева на Портоса. — План остается в силе. Вы с Портосом и д’Артаньяном идете в таверну. Действуйте осторожно. Мы проводим его высочество. Арамис, наблюдавший за сценой с легкой, понимающей улыбкой, кивнул. — Как скажешь. Будем как мыши. До завтра, ваше высочество. — Он почтительно склонил голову Раулю, а затем бросил выразительный взгляд Портосу, который все еще переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя виноватым. Дорога обратно во дворец прошла почти в молчании. Но это была уже не тягостная тишина отрешенности Атоса, а тихое, насыщенное пониманием пространство между ними. Рауль шел, прижавшись плечом к его руке, и тот изредка сжимал его пальцы, словно проверяя, все ли еще здесь. Когда сквозь деревья показались знакомые огни Лувра, а затем и потайная калитка в садовой стене, которую знал Рауль, они остановились. Здесь, в глубокой тени от стены, их не мог видеть никто. Атос повернул Рауля к себе. В свете далекого фонаря его лицо казалось резко высеченным из мрамора, но глаза были живыми, глубокими, полными той самой тихой бури, что бушевала в нем с момента встречи. — Тебе нужно внутрь, — сказал он, но его руки, лежавшие на плечах принца, не отпускали. — И ты будешь там в безопасности. Кардинал не посмеет тронуть тебя прямо во дворце. А завтра… Он не договорил. Вместо слов он наклонился и поймал его губы в поцелуе. Это был не жадный, отчаянный поцелуй, как под дубом. Это был поцелуй-обещание. Глубокий, медленный, властный, в котором была вся сила его чувств и вся твердость его намерений. Он словно запечатывал им свою клятву. Отстранившись, он прижал лоб ко лбу Рауля, их дыхание смешалось в облачке пара на морозном воздухе. — Береги себя, — прошептал Рауль, его голос дрогнул. — Помни о ране. И… пообещай мне завтра с утра найти лекаря. Осмотр, свежая повязка. Обещай. Атос хрипло усмехнулся, его губы коснулись виска принца. — Обещаю. Ради тебя — даже лекаря. Теперь иди. И не думай о глупостях. Ты — моя единственная «девица», — он произнес последнее слово с легкой, редкой для него самоиронией, снимающей напряжение. — И мой единственный принц. Он еще раз крепко, почти до боли, обнял его, впитав тепло и запах, а затем мягко подтолкнул к калитке. — До завтра. Я приду. Рауль кивнул, последний раз встретился с ним взглядом — полным доверия, любви и тревоги — и скользнул в темный проем. Калитка тихо щелкнула. Атос остался стоять в тени, слушая, как затихают шаги по другую сторону стены. Он поднял руку, потрогал повязку на плече. Боль была тупой, далекой. Он сдержит обещание. Ради него. Потому что теперь у него есть ради чего беречь себя. Чтобы утром, выполнив свой долг перед другом и короной, он мог снова вернуться к своему принцу. К своему «единому целому». И никакие призраки прошлого, никакие интриги кардинала не должны были этому помешать. Он этого не допустит. Стены Лувра растворились в ночи, но тепло, оставленное на его щеках ладонями Рауля, все еще пылало под кожей. Атос шел быстрым, бесшумным шагом, его плащ сливался с тенями. В голове, против воли, проигрывались отрывки: зелёные глаза, полные то тревоги, то доверия; тихий, но твердый голос, говорящий «возвращайся»; смех, громкий и заразительный, который он слышал сегодня днем, еще до того, как мир перевернулся. Он ловил себя на этих мыслях и слегка качал головой, пытаясь вернуть железную дисциплину. Рауль не был похож на тех, кого он знал раньше. Никакой вычурной женственности, никаких соблазнительных взглядов из-под опущенных ресниц. Он был стремительным, прямым, как удар шпаги. Его притягательность была в естественности. В запахе ветра в волосах, а не в дорогих духах. В силе и одновременно в той поразительной, хрупкой нежности, с которой он мог касаться. Он был пламенем — то тихим и согревающим, то яростным и всепоглощающим. Сегодня Атос испытал и то, и другое. Эта мысль вызывала странное, непривычное тепло в груди, смешанное с непреходящим чувством ответственности. Повернув за последний угол, откуда еще виднелись башни дворца, он на мгновение остановился, оглянулся. В одном из окон на втором этаже, там, где, как он знал, были личные покои Рауля, мелькнуло движение. Свет зажегся и погас, и на фоне слабого отсвета от камина ему показалось, что он видит знакомый силуэт с пучком рыжих волос, откинутым назад. «Стоит и смотрит в темноту», — подумал Атос. И внезапно его губы сами собой тронула легкая, почти неуловимая улыбка. «Рауль напоминает лису. Рыжий, умный, настойчивый и… свой», — пронеслось в голове, и это сравнение почему-то не казалось ему оскорбительным, а наоборот, вызывало приступ той самой, новой нежности. Но дворец остался позади. Надо было работать. Его друзья втроем уже действовали в «Горящем Петухе». Четвертый лишний там только привлечет внимание. Перед ним, как на карте, разворачивались два возможных маршрута. Первый: вернуться к дому Бонасье. Посмотреть, не вернулась ли Констанция (маловероятно), или, что важнее, не навестил ли ее несчастного мужа кто-то из людей кардинала. Бонасье — слабое звено, он мог выдать что-то еще или, напротив, получить новые инструкции. Второй: район явочной квартиры Клода Дюваля. Адрес, который шепнул ему Арамис. Дюваль… Его объяснение насчет плаща было слишком гладким. И как он «увел служку в более подходящее место»? Что это за место? И что мог знать сам служка, простой мальчишка, ждавший в церкви женщину, которая так и не пришла? Мысли стремительно выстраивались в логическую цепь. Все нити вели к церкви. Она была точкой пересечения: там молилась королева, там должен был ждать служка, там появлялась таинственная пара в черном. Если Дюваль что-то скрывает, он мог попытаться «убрать» свидетеля — служку. Но, возможно, не успел. Или служка знал что-то, о чем не сказал сразу. «Церковь. Стоит начать оттуда», — решил Атос. Многие парижские церкви, особенно небольшие, были открыты для ночной молитвы или для тех, кто искал убежища. Там могли найти приют бедняки, странники. И там мог спрятаться испуганный юнец. Он изменил направление, свернув в лабиринт узких улиц, ведущих к удаленному кварталу, где стояла та самая, ничем не примечательная с виду церковь. Ночь была глухой. Изредка в окнах светились огоньки, слышался плач ребенка или перебранка за стеной. Атос двигался как тень, его слух и зрение, обостренные годами опасностей, улавливали малейшее движение. Никаких следов слежки. Пока. Церковь, когда он к ней подошел, была погружена в темноту. Массивная дверь из черного дерева была закрыта. Атос обошел здание. В боковой стене он нашел небольшую, неприметную калитку, ведущую, вероятно, в сад причта или к служебному входу. Замок был простым. Через мгновение, применив отмычку (навык, приобретенный не в самых законных вылазках), Атос бесшумно проскользнул внутрь. Его охватила тишина, иная, чем уличная. Густая, тяжелая, пропахшая воском, ладаном и старым деревом. В высокие витражные окна слабо струился лунный свет, окрашивая каменные плиты пола в призрачно-синие тона. Неф церкви был пуст. Алтарь тонул во мраке. Атос замер, прислушиваясь. Ни звука. Казалось, кроме него, здесь никого не было. Но его опыт подсказывал: испуганные люди редко остаются на виду. Он медленно прошел между рядами грубых скамей, его взгляд выхватывал темные ниши, пространство за исповедальнями. Их было несколько, деревянных, с решетчатыми окошками, стоявших у стены. Он приблизился к первой. Дверца была приоткрыта. Внутри — пусто. Вторая — тоже. Подходя к третьей, дальней, он уловил слабый звук — не дыхание, а скорее, шорох ткани. Его рука легла на эфес шпаги. Он не стал резко открывать дверцу, а сначала заглянул в решетчатое окошко. Внутри было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Тихо отодвинув засов, он распахнул дверцу. Никого. На деревянной скамье для исповедующегося лежал свернутый кусок темной ткани. Атос наклонился и поднял его. Это был платок. Дорогой, шелковый, тонкой работы. Мужской? Или… Он поднес его к лицу. И тут же отшатнулся, будто его ударили. Запах. Тот самый. Сладковатый, пудрово-цветочный, с удушающей нотой амбры. Аромат Миледи. Не похожий, не похожий — тот самый, уникальный, который он не встречал больше ни на одной женщине за все эти годы. Он впился в ткань, и его мир снова пошатнулся. Платок был здесь, в церкви, где должна была быть Констанция. Где появлялась «пара в черном». Женщина под черной вуалью. Женщина под вуалью. И теперь — этот платок. Это уже не могло быть случайностью. Это была подстава. Или… чудовищное совпадение, на которое нельзя было закрывать глаза. Сжимая шелковую тряпицу в кулаке так, что суставы побелели, Атос в последний раз окинул взглядом пустую исповедальню. Служки здесь не было. Но он нашел нечто гораздо более страшное. Призрак его прошлого не просто витал в воздухе — он оставлял материальные следы. И эти следы вели прямо в сердце интриги, грозившей погубить королеву, Рауля и их всех. Теперь у него было две цели: найти служку (живого или мертвого) и выяснить, чья рука оставила этот проклятый платок. И первым делом следовало проверить явочную квартиру Клода Дюваля. Если тот был связан с этой историей, то платок мог быть сигналом. Или предупреждением. Лично для него. Атос вышел из церкви, растворившись в ночи, как черная туча. В его глазах горел холодный, смертоносный огонь. Игра только что стала личной. И по правилам этой игры он не собирался играть. Он собирался выиграть. Или уничтожить всех, кто встанет на его пути. Ради своей новой жизни. Ради своего принца. Арамис прижался к холодной кирпичной стене в тени напротив черного хода «Горящего Петуха». Отсюда был виден и узкий проход, и часть освещенного зала через грязные окна. Внутри гудел сдержанный гам — вечер в разгаре. Он наблюдал, как Портос, стараясь выглядеть развязно, а на деле слегка скованный, и юный, сосредоточенный д’Артаньян скрылись за главной дверью. План, рожденный в его изощренном уме, был изящен, хоть и рискован. Была у Арамиса одна мысль, которую хотел проверить - а если Констанции удалось скрыться в таверне от преследователя? Она оставила или бросила корзинку в коридоре, яблоки покатились по полу, одно закатилось за дверь. Сама девушка могла не пройти в зал, а подняться по лестнице, затаившись между этажами. Преследователь вошёл, наступил, не заметив, на яблоко и прошёл дальше, в зал. Констанция же поднялась выше и скрылась в той четвертой комнате, где остался кусочек ткани. Но что потом? Версия о том, что Констанция могла не зайти в зал, а сразу метнуться наверх, имела право на жизнь. Чтобы понять, куда она могла деться дальше, нужно было осмотреть комнату без помех. А лучшая маскировка — быть законным посетителем этой самой комнаты. Отсюда и неприятная для Портоса миссия. «Правда, сейчас посетителей больше, соответственно и наверху могут быть люди», — констатировал он про себя. Это осложняло задачу. Но Портос должен был справиться. Арамис мысленно взвешивал риски. Послать неискушенного д’Артаньяна — жестоко и неэффективно, тот мог спасовать или, что хуже, искренне увлечься. Сам Арамис… его «благочестие» было сложным, многослойным щитом, который он не собирался ронять в таком месте. А Атос… При одной мысли предложить это Атосу Арамис внутренне содрогнулся. После той сцены в парке и ледяного взгляда, которым граф осек Портоса, даже намек на подобное был бы не просто оскорблением, а предательством. Нет, Атос был вне обсуждения. Оставался Портос, чьи аппетиты были известны, а преданность делу — неоспорима. «Интересно, где сейчас сам Атос? — думал Арамис, вглядываясь в темноту переулка. — Он дал задания нам, но о своих планах умолчал. Надеюсь, Портос не увлечется сильно, время дорого». Он мысленно повторял инструкции, данные другу: занять именно четвертую комнату, по возможности отослать девицу под благовидным предлогом (сказать, что устал, хочет отдохнуть один, но щедро заплатить), и главное — дать сигнал, открыв окно. Арамис сжал в кармане холодное лезвие кинжала. Ждать было мучительно. И вдруг в конце переулка, откуда не ждал, мелькнула тень. Высокая, в темном плаще, движущаяся бесшумно и целенаправленно. Арамис на мгновение затаил дыхание, но расслабился, узнав походку. Это был Атос. Граф подошел почти вплотную, прежде чем заметил его в нише. Его глаза, горящие каким-то странным, сдержанным огнем, встретились с взглядом Арамиса. На лице Атоса читалась не просто сосредоточенность, а нечто более острое, почти яростное. — Ты один? — тихо спросил Атос, его голос был хриплым. — Портос и д’Артаньян внутри. Жду сигнала, — так же тихо ответил Арамис, мгновенно оценивая состояние друга. Что-то случилось. Что-то серьезное. — А ты? Церковь? Атос молча кивнул. Он достал из-под плаща шелковый платок и протянул его Арамису, не выпуская из рук полностью. — Понюхай. Арамис, удивленно приподняв бровь, наклонился. И тут же отпрянул, будто отшатнувшись от змеи. Его лицо, всегда такое спокойное, исказилось от внезапного понимания и ужаса. Он знал эту историю. Он был одним из немногих, кому Атос когда-то, в винных парах отчаяния, рассказал о своем прошлом. О ней. И о ее духах. — Господи… Это же… — он не договорил. — Ее аромат. Тот самый, — подтвердил Атос, снова пряча платок. Голос его был ледяным. — В исповедальне той церкви. Служки не было. Только это. Арамис замер, его ум лихорадочно работал. Платок Миледи в церкви, связанной с исчезновением Констанции. Это меняло всё. Это делало игру смертельно опасной втройне. — Она жива? — выдохнул он. — Не знаю. Но ее призрак — да. И он здесь, в Париже. Вплетен в эту историю. Атос посмотрел на освещенные окна таверны. — Что за план? Где Портос? Арамис в двух словах изложил свою теорию и задание, данное здоровяку. Атос выслушал, не перебивая. Мысль о том, что Портос сейчас «выполняет задание», вызвала у него лишь короткое, мрачное хмыкание. В иной ситуации он мог бы найти это забавным. Сейчас — нет. Слишком многое было на кону. — Разумно, — сухо оценил он. — Но медленно. Портос… он может заиграться. Я пойду внутрь, к д’Артаньяну. Если что-то пойдет не так, нам понадобится отвлекающий маневр или сила. Ты жди сигнала. Если через полчаса ничего — мы действуем иначе. Арамис кивнул. Присутствие Атоса в зале было козырем. Его один вид мог охладить пыл любого задиры и заставить владельца таверны нервничать. А главное — это означало, что они могут действовать на двух фронтах сразу. Атос, бросив последний взгляд на темный переулок и сжав в кулаке память о шелковом платке, направился к главному входу. Его мысли были ясны и беспощадны. Призрак Миледи вплелся в паутину кардинала. Значит, враг стал еще опаснее, еще изощреннее. Но это также означало, что у врага теперь есть уязвимое место — его прошлое. И Атос намеревался ударить именно туда. Но сначала — найти Констанцию или ее следы. Ради королевы. Ради Рауля. Ради того, чтобы раздавить эту змею, выползшую из могилы, раз и навсегда. Тем-временем внутри «Горящего Петуха» Портос, красный как рак, пытался воплотить в жизнь самый неловкий приказ в своей жизни. Он грузно опустился за столик и, поймав взгляд проходившей мимо Жаннет, поманил ее. Девушка, увидев знакомого мушкетера, улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло любопытство — Атоса с ним не было. — Месье Портос! Скучаете? — кокетливо спросила она, опираясь руками о стол. — Да нет, дело… то есть, да, скучаю! — пробурчал Портос, чувствуя, как жар заливает его уши. — Слушай, мне нужна комната. Та, четвертая, наверху. Свободна? Жаннет на мгновение задумалась. — Четвертая? Да вроде свободна. Анна только что с одного господина поднялась, он уже ушел. А вы… один будете? — она бросила многозначительный взгляд. Портос чуть не подавился собственной слюной. — Ну, я… мне отдохнуть надо. И побыть одному. Но я заплачу! Щедро! — он сунул ей в руку монету, явно превышавшую обычный тариф. Жаннет удивленно подняла брови, но монета была весомой аргументацией. — Как скажете, месье. Хоть весь вечер отдыхайте. Прибрать надо? — Нет-нет! Ничего не трогать! — почти рявкнул Портос, затем, спохватившись, понизил голос. — Я сам… я люблю уют беспорядка. Вот ключ? Получив тяжелый железный ключ, Портос, стараясь не смотреть по сторонам, тяжело поднялся по главной лестнице. Его сердце колотилось не от предвкушения, а от нервного напряжения. Он заперся в четвертой комнате, осмотрелся. Все было, как в прошлый раз: помятая кровать, тумбочка, та самая дверца в чулан. Ничего нового. «Теперь окно», — вспомнил он. Подошел, распахнул створку. Холодный воздух ворвался в душное помещение. Портос высунулся, огляделся в темноте и, вспомнив инструкцию, негромко, но пронзительно свистнул, подражая ночной птице. Внизу, в тени, Арамис услышал сигнал. Легкая улыбка тронула его губы. Портос справился. Теперь его черед. Он, как тень, скользнул в черный ход и начал бесшумно подниматься по служебной лестнице, держа наготове кинжал. Эксперимент начинался. Д’Артаньян, сгорая от любопытства, уставился на лестницу, куда скрылся Портос. Его воображение рисовало немыслимые картины, и он совершенно не заметил, как рядом, в тени высокой спинки соседнего стула, бесшумно возникла и заняла место темная фигура. Лишь когда новый сосед слегка хмыкнул — звук был низким, сдержанным, но полным знакомой, властной энергетики, — юноша вздрогнул и резко обернулся. — Ой! Вы тут… — выдохнул он, широко раскрыв глаза. Атос кивнул, его взгляд скользнул по залу, мгновенно оценивая обстановку. — Всё в порядке. Ведите себя непринуждённо, — сказал он тихо, но так, чтобы гасконец услышал через общий гул. И в этот момент он заметил движение. Анна, та самая шатенка, что обслуживала комнаты наверху, заметила его еще у входа. Теперь она, покачивая бедрами, целенаправленно двигалась к их столику. Ее глаза блестели в полумраке, на губах играла заинтересованная улыбка. Она не была такой наглой, как Жаннет, но в ее манерах чувствовалась уверенность опытной охотницы. Не дожидаясь приглашения, Анна придвинула свободный стул и уселась, изящно подперев подбородок рукой. Ее взгляд изучал Атоса с ног до головы, будто он был новым, необычным экспонатом. — Доброго вечера, дорогой гость, — почти промурлыкала она, и в ее голосе был оттенок неподдельного любопытства. — Вы сегодня… выглядите иначе. Внутри Атоса что-то насторожилось. «Иначе»? Что могла заметить эта девица? Он был в том же темном камзоле, том же плаще. Лицо… лицо было тем же. Или нет? Он вспомнил свое отражение в медной ванне сегодня днем — усталое, но без привычной ледяной маски скорби. Возможно, в уголках глаз оставались следы… чего-то. Нежности? Обретенного покоя? Мысль о том, что какие-то посторонние, особенно такие наблюдательные, как эти девушки, могут что-то уловить, заставила его внутренне напрячься. Но внешне он остался невозмутимым. — Вот как? — спокойно переспросил он, делая вид, что разглядывает этикетку на стоявшем перед д’Артаньяном кувшине. — И что же изменилось? Анна не ответила сразу. Она позволила паузе затянуться, наслаждаясь вниманием — и его, и вытаращившего глаза д’Артаньяна, в взгляде которого читался панический вопрос: «Неужели она догадалась про принца?!». Наконец, она улыбнулась, и в ее улыбке было больше проницательности, чем кокетства. — Вы больше не кажетесь одиноким и мрачным, сударь. Слова повисли в воздухе. Д’Артаньян чуть не поперхнулся. Атос же лишь слегка приподнял бровь. «Не одиноким». Это было опасно близко к правде, но достаточно расплывчато, чтобы быть случайной удачей наблюдателя. Его разум, уже настроенный на добычу информации, мгновенно переключился. Если уж она завела разговор и была настолько наблюдательна… почему бы не использовать это? Раньше собственная внешность и ее эффект на женщин были для него чем-то вроде досадного побочного явления, фоном к его мрачному существованию. «Мрачный и загадочный красавец» — подобные шепотки за спиной вызывали лишь раздражение или полное равнодушие. Весь этот флирт, эти игры претили ему, напоминая о лживой, сладкой маске, под которой скрывалось чудовище. Но сейчас… сейчас он видел в Анне не потенциальную соблазнительницу, а источник сведений. Она видела всех. Слышала все. И, судя по всему, умела замечать детали. Он не мог позволить себе мягкость или флирт — вся его нежность, вся страсть теперь принадлежали одному-единственному человеку, чей образ на мгновение вспыхнул в памяти, согревая изнутри. Но он мог позволить себе быть… более разговорчивым. Более заинтересованным. Просто еще один немногословный, но внимательный клиент. — Вы так хорошо читаете людей? — спросил он, наконец подняв на нее свой темный, тяжелый взгляд. В его голосе не было ни одобрения, ни порицания, лишь холодное любопытство. — Всех посетителей или только некоторых? Анна, польщенная вниманием и явно ожидавшая более стандартной реакции (отказ, холодность или, наоборот, заинтересованность), слегка оживилась. — О, сударь, в нашем ремесле без этого никак, — сказала она, играя кончиками платка. — Надо понимать, кто что хочет, кто сколько заплатит, а кто и вовсе опасен. Вы, например… вы никогда не были опасны. Только… недоступны. — Недоступность — не всегда выбор, — отрезал Атос, тут же переводя разговор в нужное русло. — Но раз уж вы такой наблюдательный человек… скажите, последние дни — много ли у вас было необычных гостей? Не тех, кто приходит выпить и… провести время. А тех, кто вел себя странно. Может, слишком нервничал. Или приходил не один, а с кем-то, с кем обычно не ходят в такие места. Он делал паузы, давая ей подумать. Его вопросы были намеренно общими, но попадали точно в цель. Анна нахмурилась, явно перебирая в памяти лица. — Странных всегда хватает, — сказала она наконец. — Но если о совсем недавнем… Была одна парочка. Неделю назад, может. Мужчина и женщина. Оба в темном, хорошо одеты, но… не отсюда. Не из нашего квартала. Сидели вон там, в углу, — она кивнула в дальний конец зала. — Не пили почти, разговаривали тихо. Женщина — в вуали, лицо не видно. Ушли быстро. Атос почувствовал, как у него защемило под ложечкой. Пара. В темном. Женщина в вуали. Совпадение с рассказом Дюваля о церкви было слишком явным. — Запомнили, как они выглядели? Хотя бы мужчину. Анна пожала плечами. — Мужчина… высокий, строеный. Лицо жесткое, глаза холодные. Волосы темные, с проседью. Говорил мало, больше слушал. Она помолчала. — А еще… он платил золотом. Не нашими монетами. Какими-то иностранными. Иностранец. Аристократ. Холодные глаза. В памяти Атоса всплыл образ — не конкретный, а собирательный: тип придворного интригана, возможно, связанного с испанцами или… с англичанами. Бэкингем? Нет, герцог был бы узнан. Кто-то из его свиты? — А кроме них? Может, кто-то снимал комнату, но не для… утех, а просто побыть одному? Или чтобы кого-то встретить? Анна задумалась снова, затем ее лицо просветлело. — Да! Вчера вечером. Месье Дюваль, тот, что из полиции. Он снял четвертую комнату. Заплатил за весь вечер, сказал, чтобы никто не беспокоил. Но сам там почти не был. Зашел, оставил свой плащ, а потом ушел и вернулся только под утро, забрал вещь и ушел. Она многозначительно посмотрела на Атоса. — Это странно, да? Обычно он если приходит, то к Жаннет. А тут… комната пустая. Слова Анны как пазл вставали на место. Дюваль снял комнату. Оставил плащ. Ушел. А утром… утром Констанция уже пропала. И плащ позже нашли в чулане. Значит, Дюваль мог использовать комнату как ловушку или точку передачи. И он явно ждал кого-то. Или чего-то. Атос кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Очень познавательно. Благодарю вас, мадемуазель Анна. Он достал из кошелька монету — не ту, что платят за «услуги», а просто щедрое вознаграждение за беседу — и протянул ей. Анна взяла деньги, удивленно подняв брови. Такого простого, делового интереса без подтекста она, кажется, не ожидала. — Всегда рада поболтать с интересным человеком, месье Атос, — сказала она, вставая. — Если что еще нужно будет узнать… я тут. Она удалилась, снова смешавшись с толпой. Атос откинулся на спинку стула, его мысли работали на пределе. Пара в черном была здесь, в таверне. Дюваль арендовал комнату. Его плащ стал сигналом или был забыт. И где-то на этом темном перекрестке исчезла Констанция Бонасье. А над всем этим витал сладкий, ядовитый запах из прошлого. Он взглянул на лестницу. Портос и Арамис должны были уже работать наверху. Теперь нужно было ждать их результатов. И быть готовым ко всему. В том числе к тому, что в эту таверну может войти кто-то в черном. Или тот, чей аромат он никогда не сможет забыть. Пока Атос вытягивал нити информации из Анны внизу, Арамис, подобно тени, материализовавшейся из мрака переулка, скользнул в черный ход «Горящего Петуха». Он едва успел прижаться к сырой стене, как мимо него, неся тяжелый поднос с дымящимися мисками, прошла Жаннет. Она что-то напевала себе под нос, поглощенная мыслями о щедром, но странном визите Портоса. Ее запах — густые духи, смешанные с потом и жареным луком — на мгновение перебил все остальные. Арамис не дышал, пока ее шаги не затихли в гулком гомоне зала. Быстро о бесшумно, он двинулся по знакомому служебному коридору к лестнице. Его слух, настроенный на малейший звук, уловил неладное еще до того, как он ступил на последнюю ступеньку. Из второй комнаты, дверь которой была распахнута, доносился хриплый смех, звон монет и громкие, пьяные возгласы. «Игроки», — мгновенно определил Арамис. Он не мог рисковать, чтобы его заметили, поднимаясь к комнате Портоса. С хитрой улыбкой (здесь, в царстве порока, его благочестивые уловки казались особенно уместными), он достал из потайного кармана камзола маленькое, круглое, в серебряной оправе зеркальце. «Инструмент для наблюдения за приближением врага сзади, не поворачивая головы, — мысленно оправдался он перед воображаемым духовником. — Или для проверки, не торчит ли что-нибудь из зубов после трапезы». Осторожно высунув зеркальце за угол, он поймал отражение комнаты. Картина была красноречивой: четверо мужчин, явно из числа местных завсегдатаев или мелких торговцев, устроили азартную игру прямо на полу, отодвинув кровать. Лица раскрасневшиеся, глаза блестят от вина и жадности. Они были слишком поглощены своим занятием, чтобы обращать внимание на что-либо еще. «Блуд и азартные игры под одной крышей, — с легким внутренним вздохом подумал Арамис. — Господи, прости меня за то, что посещаю сей храм разврата ночью. Но сие — лишь во имя спасения невинной души и раскрытия гнусного преступления». Он мысленно перекрестился и двинулся дальше. Третья комната была тихой, дверь заперта. Четвертая — их цель. Он постучал условным стуком: два быстрых, один протяжный. Дверь мгновенно распахнулась, и могучая рука Портоса втянула его внутрь, после чего дверь так же стремительно захлопнулась. — Ну вы долго! — буркнул Портос, его лицо все еще было красным от смущения и напряжения. — А я занял комнату и без девицы, я молодец? Арамис окинул взглядом помещение. Все было так же, как в его прошлый визит: та же кровать, тот же беспорядок, тот же запах старого белья и пыли. Он обернулся к другу и позволил себе теплую, одобрительную улыбку. — Да, вы проявили недюжинную ловкость и сознательность, друг мой, — сказал он. — Справились блестяще. Хотя, признаю, для вас это было, наверное, испытанием посерьезнее любой драки. Портос смущенно крякнул, но видимо был польщен. Арамис знал его как облупленного: под грубой, воинственной оболочкой Портоса билось романтическое, слегка сентиментальное сердце. Его восхищение таверными девицами, особенно Жаннет, было искренним и почти трогательным в своей простоте. — Так, а теперь зажгите свечу, — распорядился Арамис, сбрасывая плащ. — Но держите ее низко, чтобы свет не бил в щели у двери. Пока Портос, пыхтя, возился с огнивом и огарком свечи на тумбочке, Арамис подошел к окну. Через грязное стекло был вин мрак переулка и слабый свет из других окон. Он аккуратно задернул потертые шторы, отрезав их от посторонних глаз. Теперь комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только неровным пламенем свечи, которое бросало гигантские, пляшущие тени на стены. — А что мы ищем? — поинтересовался Портос, подходя со свечой. Его взгляд с любопытством скользнул по убогой обстановке. — Надо же, всегда хотел снять, ну, комнату тут и вот, исполнил желание. Правда не так, как думал. В его голосе звучала легкая ностальгическая грусть по упущенной, пусть и мифической, возможности. — Мы ищем то, что осталось невидимым при первом осмотре, — пояснил Арамис, опускаясь на колени в дальнем углу комнаты, рядом с дверцей в чулан. — А для вас, Портос, есть особое задание, достойное вашей силы. Помните, я говорил про люк в полу? Он отодвинул скрипучую дверцу чулана, и запах сырости и мыла ударил им в лицо. В слабом свете свечи, которую Портос наклонил, было видно ту самую деревянную решетку, встроенную в половицы. — Вот он. Мне показалось, что она поддается. Но нужна ваша мощь, чтобы поднять ее без лишнего шума. Полагаю, там внизу не просто выгребная яма. Портос, чьи глаза загорелись азартом при виде физической задачи, бережно поставил свечу на пол. — Отойдите, друг, сейчас будет тихо, как в церкви. Он уселся на корточки, его могучие пальцы обхватили края решетки. Мускулы на его руках и спине напряглись под тканью камзола. Послышался тихий, жалобный скрип старого дерева, но Портос действовал медленно и плавно, больше полагаясь на натяжение, чем на рывок. С глухим стуком решетка оторвалась от пола. Он отложил ее в сторону, и в комнату потянуло струей холодного, затхлого воздуха. Арамис тут же подхватил свечу и, прикрывая пламя ладонью, склонился над черным квадратом отверстия. Оно было неглубоким, чуть больше метра в глубину, и вело в какое-то техническое подполье, может, в старый погреб или сливную цистерну. На дне виднелись груды какого-то темного мусора. — Держите свет, — тихо сказал он Портосу и, легким движением, словно не касаясь грязного пола, спустился в отверстие, упершись руками в края. На дне было сыро и скользко. Арамис, морщась от отвращения, присел на корточки. Его глаза, привыкшие к полутьме, выхватывали детали: обрывки тряпок, сломанную бутылку, комья какой-то засохшей грязи. И тогда он заметил кое-что еще. Небольшие, белесые клочки, разбросанные среди мусора. Бумага. Он осторожно поднял один. Обрывок. На нем были видны следы сгибов и… чернильные знаки. Буквы. Он поднес его к свету. «…ова Ваше…» Часть слова. «…нежно…» Другой клочок: «…опасно…» Третий: «…уничтож…» Сердце Арамиса забилось чаще. Он собрал все найденные обрывки — их было с десяток, не больше. Поднявшись обратно, он молча протянул их Портосу, а сам, стиснув зубы, принялся осматривать стены и пол чулана пристальнее, тыча кинжалом в щели между досками. — Это… письмо? — прошептал Портос, тупо глядя на клочки в своей огромной ладони. — Она его… порвала тут? Констанция? — Похоже на то, — сквозь зубы проговорил Арамис. — Если это то самое письмо королевы к Бэкингему… Значит, она успела его уничтожить, прежде чем ее схватили. Или… пыталась уничтожить. Но почему здесь, в чулане? Почему не сжечь? Не съесть? Он задумался. «Уничтож…» Может, «уничтожить при первой опасности»? Она выполнила приказ. Но тогда… зачем прятать обрывки здесь, в дыре? Могла просто развеять по ветру в переулке. Нет… Ее застали врасплох. Она в паске заскочила сюда, в чулан, разорвала письмо и сбросила вниз, надеясь, что его смоет или его никто не найдет. А потом… потом ее вытащили отсюда. Он вышел из чулана, его лицо было серьезным. — Это хорошо и плохо одновременно. Хорошо — улика, возможно, уничтожена. Кардинал не получит прямого доказательства. Плохо — у нас теперь нет и зацепки, чтобы понять, что именно было в письме, кроме этих обрывков. И главное — это не отменяет того, что саму Констанцию могли схватить сразу после этого. Он взял у Портоса обрывки, аккуратно сложил их в свой носовой платок и спрятал за пазуху. — Осмотрим теперь саму комнату. Каждый сантиметр. Ищите что-нибудь еще: зацепку на одежде, волос, след крови, царапину на мебели — что угодно. Они принялись за работу. Портос, с присущей ему прямолинейной тщательностью, начал ощупывать тюфяк и заглядывать под кровать. Арамис же, с изяществом следователя, изучал пол у двери, искал следы грязи или нарушения пыльного слоя. Его взгляд упал на ножку деревянной тумбочки. И там, почти у самого пола, он увидел едва заметную, короткую царапину. Свежая, светлая на темном дереве. Как будто что-то металлическое, с силой, ударило или протащили. Он присел, чтобы рассмотреть лучше. И рядом с царапиной, в щели между половицами, что-то блеснуло. Очень тускло. Арамис поддел это кончиком кинжала. На свет появилась маленькая, изящная серебряная пуговица. Не простая. На ней был выгравирован крошечный, но четкий герб: три лилии. Пуговица с королевскими лилиями. От платья горничной королевы? Или… от одежды кого-то другого, кто побывал в этой комнате и имел отношение к двору? Арамис замер, сжимая пуговицу в пальцах. Зацепок становилось все больше, но картина от этого яснее не становилась. Только запутаннее. И где-то в этой паутине, помимо пропавшей горничной, завязался еще и призрак из прошлого Атоса. Дело принимало самый опасный и личный оборот. Зал таверны Слова Анны о паре в черном отдавались в голове Атоса зловещим эхом. Он машинально вертел кувшин с недопитым вином, его пальцы сжимали глину с такой силой, что казалось, сосуд вот-вот треснет. Женщина в вуали. Здесь, в таверне. Здесь. И теперь, по словам девушки, сидела с мужчиной неделю назад. Где этот мужчина теперь? И где она? — Атос! Там... там, — сдавленный, взволнованный шепот д’Артаньяна вырвал его из размышлений. Юноша, не поворачивая головы, лишь глазами показал куда-то в сторону. Атос сделал вид, что поправляет повязку на плече, и под этим предлогом бросил взгляд поверх головы гасконца. И увидел. Из тени у входа, словно материализовавшись из самого мрака, к маленькому столику в дальнем углу скользнула женская фигура. Не девушка из таверны — ее силуэт был другим, более утонченным, движения — быстрыми и целеустремленными. Темное, строгое платье, не кричащее о бедности, но и не блистающее роскошью. На голове — изящная, с узкими полями шляпка, из-под которой не было видно лица. «Она? Здесь, прямо на моих глазах?» Мысль ударила, как обухом по голове. Вся кровь отхлынула от лица, но годы выучки и железная воля сработали мгновенно. Он не дрогнул, не изменился в лице. Только пальцы впились в кувшин так, что побелели костяшки. Он заставил себя сидеть, лишь глаза, холодные и неотрывные, следили за каждым движением незнакомки. Она не села. Она подозвала к себе Жаннет, сунула ей в руку монету, что-то коротко сказала. Жаннет кивнула, улыбнулась, и Атос увидел, как блондинка протянула ей ключ. Незнакомка взяла его, не глядя, и легкой, почти бесшумной походкой направилась к лестнице. — Она пошла наверх, тоже комнату сняла? — прошептал д’Артаньян, его глаза были круглыми от изумления и азарта. — Что будем делать? Атос медленно выдохнул. Каждая клетка его тела рвалась вверх, по лестнице, чтобы настигнуть эту тень, сорвать с нее шляпку и посмотреть в лицо. Узнать. Или развеять кошмар. Но разум кричал, что это ловушка. Его появление наверху сразу после нее будет замечено. Он выдаст не только себя, но и присутствие Портоса с Арамисом. — Мы — сидим спокойно, — произнес он сквозь зубы, и его голос был низким, но абсолютно властным. — Там Арамис и Портос. Положимся на них. Он видел, как темная фигура растворилась наверху, в сумраке коридора. Довериться друзьям было единственно верным решением, но оно давалось невыносимо тяжело. Он оставался на своей позиции, как часовой, но его весь мир сузился до той лестницы, куда скрылась загадочная посетительница. *** Тем-временем, четвертая комната Арамис, держа в руке серебряную пуговицу с лилиями, был погружен в размышления. Находка с обрывками письма и пуговицей давала пищу для ума, но не давала ответов. Констанция, вероятно, побывала здесь, уничтожила улику, но затем была схвачена. Пуговица могла быть ее или… кого-то еще. Он положил пуговицу в карман рядом со свертком с бумажками. — Как выйдем? — прошептал Портос, уже уставший от напряженного бездействия и таинственности. — Сначала я, тихо и незаметно, потом вы — открыто, как человек, законно снявший комнату, — начал было объяснять Арамис, подходя к двери. — Но я же снял комнату, разве не до утра? — перебил его Портос с внезапной для себя проницательностью. — Может, мне стоит тут остаться, чтобы не вызвать подозрений? Вдруг кто придёт еще, в соседние комнаты? Жаннет может проверить. Арамис замер, его ум мгновенно оценил довод. Портос был прав. Его внезапный уход посреди вечера мог показаться странным. Остаться же… это давало им «глаза и уши» наверху. И возможность быстро вмешаться, если что-то пойдет не так с Арамисом или… с теми, кто придет. «В этом есть смысл», — мысленно согласился он. — Хорошо. Оставайтесь. Но не спите. И если что — ломитесь ко мне или кричите. Д’Артаньян внизу, Атос… надеюсь, тоже. Тихо, как кошка, Арамис приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы одним глазом осмотреть коридор. И замер, едва не выдавая себя вздохом. Он дал резкий, но бесшумный знак Портосу рукой: «Тишина!». По коридору, мимо все еще галдящей второй комнаты, прошла женщина. В черном. Ее силуэт был ему знаком до боли. Не по лицу — его скрывала шляпка, — а по осанке, по той особой, скользящей походке, по манере держать голову. Она держала в руке ключ. Прошла мимо них, не взглянув на чуть приоткрытую дверь четвертой комнаты, и остановилась у третьей. Быстро, уверенно сунула ключ в замочную скважину, повернула и, открыв дверь, скользнула внутрь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Сердце Арамиса упало куда-то в ледяную бездну, а потом забилось с бешеной силой. Он узнал ее. Точнее, сначала узнал тип женщины. Аристократка, спустившаяся в подобие ада для тайного свидания. Но это была не просто какая-то аристократка. Походка, поворот головы… Это была она. Герцогиня де Шеврёз. Его старая… знакомая. Нет, больше, чем знакомая. Женщина, с которой у него были долгие, запутанные, опасные отношения, полные политических интриг, страсти и взаимных предательств. Та, кого он когда-то любил, а потом был вынужден бежать от нее, прикрываясь рясой и благочестием. «Мария… Что за черт тебя принёс в это гнездо? — пронеслось в его голове с смесью ярости, старой боли и леденящего страха. — Ты связана с этим? С пропажей Констанции? С парой в черном? С кардиналом?» Он знал ее слишком хорошо. Герцогиня де Шеврёз была не просто светской львицей. Она была центром паутины заговоров, интриганкой высшего класса, давним врагом Ришелье и в то же время… кем-то, кто мог играть на любой стороне, если это сулило выгоду или развлечение. Ее появление здесь, в этой конспиративной квартире-таверне, в тот самый вечер, когда они расследуют исчезновение королевской горничной, не могло быть случайностью. Арамис отступил от двери, его лицо стало каменным. — Портос, — выдохнул он. — План меняется. Вы остаетесь здесь. Я иду в третью комнату. — Что? Но там же… — Там — герцогиня де Шеврёз. И если она здесь, то дело пахнет не просто похищением служанки, а государственной изменой. Мне нужно выяснить, зачем она пришла и ждет ли кого-то. Он схватил друга за рукав. — Вы — мое прикрытие. Если из той комнаты донесется шум или через пятнадцать минут я не вернусь — ломитесь туда. Не раздумывая. Не дожидаясь ответа, Арамис, поправил воображаемую рясу (старый жест, выдававший его волнение), взял в руку кинжал и бесшумно выскользнул в коридор. Он подошел к двери третьей комнаты, прислушался. Тишина. Значит, она одна. Или ждет в тишине. Он не стал стучать. Он знал ее. Стук предупредил бы. Он резко надавил на ручку, и дверь, не запертая изнутри на засов, подалась. Внутри, в свете единственной свечи на столике, стояла, скинув шляпку и плащ, герцогиня де Шеврёз. Она обернулась на скрип двери, и ее прекрасное, холодное лицо, обрамленное каштановыми локонами, отразило сначала испуг, а затем — ледяное, ядовитое узнавание. — Арамис, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала смесь насмешки и чего-то еще, более старого. — Или мне следует называть вас шевалье? Каким ветром, при столь благочестивом образе жизни, вас занесло в столь… грешное место? Арамис вошел в комнату, за ним мягко щелкнула дверь. Он стоял, заслонив собой выход, его фигура в темном камзоле казалась одновременно и изящной, и неумолимой. Холодная, ядовитая усмешка тронула его губы. — Такой же вопрос могу задать и вам, ваша светлость, — произнес он, изящно склоняя голову в легком, почти насмешливом поклоне. — Таверна с компанией пьяниц, девицы легкого поведения — атмосфера, скажем прямо, не вполне соответствующая вашему статусу и вкусу. Он наблюдал за ней. Герцогиня де Шеврёз, Мария, нервным движением задернула грязноватую занавеску на окне, отрезая комнату от внешнего мира, а затем подошла к нему ближе. В свете единственной свечи, горевшей на столике, он видел бледность ее обычно безупречного лица, легкую дрожь в пальцах, сжимавших край плаща. Она нервничала. Искренне или искусно? С ней никогда нельзя было быть уверенным. — Я думала передать записку, но не знала, как именно, — начала она, и голос ее звучал тихо, с непривычной ноткой неуверенности. — Моя служанка ждёт снаружи, в карете. И здесь я — как друг, хоть вы можете и не поверить мне. Арамис позволил себе легкую, скептическую улыбку. — Неужели? Вполне могу поверить, сударыня, — парировал он, мысленно отсчитывая секунды. Те самые пятнадцать минут, после которых Портос должен ворваться сюда, как разъяренный бык. — Смотря кому именно вы хотите сейчас помочь. И главное — себе ли тоже? Она прислонилась к краю шаткого столика, и свеча бросила дрожащие тени на ее лицо, выхватывая знакомые, столь же опасные, сколь и прекрасные черты. Затем начала говорить, и ее слова были подобно яду, медленно проникающему в сознание. — Я видела внизу графа и хотела обсудить с ним, но раз вы здесь — так ещё лучше, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от старой, интимной игры. Она заметила — он был уверен, что заметила — легкое смущение, промелькнувшее в его глазах при упоминании Атоса. В этой душной, полутемной комнате, при свече, любая эмоция была как на ладони. — Та история с герцогом Бэкингемом… случилась из-за меня. Глаза Арамиса, всегда томные и скрытные, сузились, став острыми и внимательными. Он не проронил ни слова, давая ей продолжать. — Вернее, я познакомила свою подругу с ним, хотела привнести в её жизнь больше ярких красок, понимаете? — говорила она, с легкой, почти театральной грустью. — И это удалось, две одинокие души нашли друг друга, начали переписываться, но увы, в этом мире слишком много завистников. Она вздохнула, и вздох этот звучал на удивление искренне. Арамис мысленно отметил про себя: «Она говорит про королеву и Бэкингема. Она их свела. Вполне на нее похоже. Интриги, игра в куклы со взрослыми людьми, а потом — наигранное раскаяние». — Которые не знают счастья сами, поэтому не могут видеть счастливыми других, — продолжала герцогиня, и в ее голосе зазвучала настоящая, леденящая ненависть. — Один из них — самый опасный человек во Франции, вы его знаете, настоящий противник любви. И я полна решимости не дать ему победить сейчас. «Кардинал. Она объявляет Ришелье врагом. Удобно. Особенно если сама с ним в сговоре», — холодно анализировал Арамис. Он ждал подвоха. И подвох не заставил себя ждать. Следующие слова, тихо сказанные в почти интимной тишине комнаты, заставили его кровь буквально застыть в жилах. — Вы же ищете здесь горничную Констанцию Бонасье? Она находится у меня сейчас.