Рыжее Солнце

Удар был настолько неожиданным и прямым, что Арамис на миг потерял дар речи. Все его теории, подозрения, поиски — и вот ответ, преподнесенный на блюдечке самой коварной женщиной Франции. Его мозг лихорадочно заработал: «У нее? Жива? Почему? Чтобы шантажировать королеву? Чтобы обменять на что-то? Или… чтобы защитить? Но от кого?» Он застыл, его лицо, обычно такое контролируемое, на мгновение отразило чистое, немое изумление. И этим мгновением воспользовалась она. Пока он был парализован новостью, герцогиня сделала легкий, почти невесомый шаг вперед. Ее пальцы, тонкие и холодные, коснулись его щеки. Легкое, скользящее прикосновение, полное намека и старой, невысказанной истории. Она была так близко, что он чувствовал ее запах — дорогие, пряные духи, смешанные с запахом ночного холода. Ее глаза, огромные и темные в полумраке, смотрели на него с тем самым выражением, от которого когда-то у него перехватывало дыхание: смесь вызова, насмешки и обещания. В этой душной, грязной комнате таверны, в центре смертельно опасной интриги, она, казалось, вдруг вспомнила, что перед ней не просто враг или союзник, а мужчина. Её мужчина, когда-то. Игра, вечная, опасная игра, для нее была таким же наркотиком, как власть. Ночь, тайна, риск, старый поклонник, сумевший ускользнуть от ее острых коготков… Для Марии де Шеврёз это был идеальный рецепт для нового, пикантного приключения. Энтузиазм, внезапный и подлинный, зажегся в ее глазах. Арамис почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но не от страха. От знакомого, почти забытого трепета. Она была неотразима в своем бесстыдном азарте. И смертельно опасна. Его тело помнило это прикосновение, этот взгляд. Годы благочестия, самодисциплины, бегства от собственной натуры — все это на миг задрожало, как карточный домик перед порывом ветра. Но в следующее мгновение в памяти всплыло другое: ледяной взгляд Атоса, полный предостережения; серьезное лицо д’Артаньяна; образ пропавшей Констанции; и пугающая тень кардинала, нависшая над ними всеми. И над Раулем. Над хрупким, только что обретенным счастьем его мрачного друга. Он не отпрянул грубо. Это было бы признанием слабости. Вместо этого он медленно, с преувеличенной почтительностью, взял ее руку своей и мягко, но неуклонно отстранил от своего лица. Его пальцы не сжали ее запястье, а лишь удерживали, как хрупкую, но ядовитую диковинку. — Ваша светлость, — произнес он, и его голос, хоть и тихий, снова обрел привычную, слегка насмешливую твердость. — Ваше признание столь поразительно, что отвлекает даже от… столь лестного внимания с вашей стороны. Вы утверждаете, что мадемуазель Бонасье у вас. Жива и невредима? Он смотрел ей прямо в глаза, ища лжи. Но в ее взгляде теперь была лишь игривая досада, смешанная с новым интересом — он отверг ее аванс. С ней так было всегда: неудача лишь разжигала азарт. — Жива, — подтвердила она, выдергивая руку, но не отходя. — И весьма напугана. Я вывезла ее из Парижа, когда поняла, что кардинал положил на нее глаз. Она выполнила свой долг перед королевой, письмо уничтожено. Теперь ее жизнь в опасности. Я предлагаю вам сделку, шевалье. Не только вам, но и вашим друзьям. Арамис позволил себе выдохнуть, когда она отошла к столу. Дистанция, пусть и небольшая, давала передышку. Он следил за каждым ее движением: как она облокотилась на шаткую столешницу, повернулась к нему, и в ее глазах снова заиграли знакомые искорки азарта и расчета. Ее слова о Клоде Дювале заставили его внутренне насторожиться еще больше. — Клод Дюваль очень мил. Он сообщил мне о возросшей активности людей кардинала и я подумала о Констанции. Вы ведь... заметили пристальное внимание этого приверженца благочестия к моей подруге? - она не удержалась от ухмылки. «Клод Дюваль очень мил. Он сообщил мне…» — значит, Дюваль работает не только на королеву, но и на герцогиню. Или на того, кто платит больше. Его объяснение насчет плаща теперь обретало новый, извращенный смысл: плащ был сигналом не для мифического информатора, а для сети герцогини. Через «местную девочку» — одну из девиц, вероятно, ту самую, что близка со служанкой Марии. История обрастала слоями, как луковица, и каждый новый слой пахнул все более остро — ложью, полуправдой и тайной. «Может, ненависть герцогини к кардиналу настоящая, а может нет, надо узнать условия сделки», — холодно резюмировал он про себя. Ее «атака» временно отступила, перейдя в фазу переговоров. Это было хорошо. У него было время осмыслить и, что важнее, дать знак Портосу, чтобы тот не врывался с дубиной в ближайшие пятнадцать минут. Арамис слегка постучал костяшками пальцев по стене за своей спиной — условный сигнал «все спокойно, жди». — Вот оно что, — произнес он вслух, и в его голосе прозвучала нейтральная, деловая констатация. Ни одобрения, ни осуждения. Мария кивнула, ее лицо озарилось тем самым выражением, которое он хорошо помнил — выражением человека, запускающего сложную, опасную игру и наслаждающегося этим. — Моя служанка знает близко одну из местных девочек и через неё мы обменивались сообщениями. Записки в плаще, так загадочно! — она почти хихикнула, и в этом звуке была ирония над самой собой, над всей этой конспиративной бутафорией. — Он же вытащил Констанцию вчера ночью и передал мне. Кардинал будет её искать, поэтому я увезла девушку в безопасное место. Арамис слушал, отфильтровывая эмоции. История была стройной. Слишком стройной. Дюваль спасает Констанцию от людей кардинала и передает ее главной интриганке королевства, которая, в свою очередь, из благородных побуждений укрывает ее. Все герои, все благородны. Он почти поверил. Если бы не одно «но»: он знал Марию. Ничто не делалось ею просто так, из благородства. Всегда был интерес. Личный или политический. — Если не верите, можете спросить во дворце, я знаю, что вы — новый наставник его высочества, — продолжила она, и ее палец провел по воздуху вдоль линии своего подбородка, жестом, полным скрытого смысла. — Ваша верность королеве поражает и благородство, шевалье. Или скорее, подружились с принцем? Вот оно. Легкий, почти невидимый зонд, запущенный в темные воды. Она знала о его новой роли. Конечно, знала. В Париже ничто не оставалось тайной для таких, как она. Но дальше последовали слова, которые удивили его своей… почти искренностью. — Он милый юноша, чистый и смелый, просто принц из легенд, идеален, нет изъянов. Она произнесла это спокойно, даже с легким оттенком чего-то, похожего на уважение. Ни тени обычной для нее язвительности или зависти. Арамис мысленно отметил: «Ну да, Рауль появился год назад, такие интриганы, как Мария, не могли не обратить на него внимание. Однако, что она знает? На что намекает сейчас? Стоп, не об этом речь». Слишком опасно было углубляться в эту тему, особенно с ней. Он ловко парировал, вернув разговор в практическое русло: — Значит, во дворце уже знают о горничной? — Да, я сообщила её величеству, что Констанция в порядке и передала от неё письмо королеве. Умная девушка сумела не попасться людям кардинала. Значит, королева в курсе и, вероятно, чуть успокоилась. Это было важно. Но затем Мария вновь приблизилась, и Арамис почувствовал, как по спине пробежали мурашки предчувствия. Ее движения были плавными, уверенными. Она поправила ворот его камзола, легким, почти хозяйственным жестом. Прикосновение было мимолетным, но невероятно интимным в контексте этой грязной комнаты и их опасного разговора. Это был жест претензии на близость, на право касаться. Жест, говорящий: «Ты мой старый знакомый, и между нами есть недоговоренности». — Однако, на этом ваша задача не завершается, — сказала она, и ее голос стал тише, значительнее. — Ты же понимаешь, что для Ришелье поимка горничной лишь часть игры? Он готовит нечто другое и здесь мне не справится одной. Она снова перешла на «ты», стирая формальности, втягивая его в круговорот совместного противостояния общему врагу. И затем — классический для нее маневр: игра в слабость. — Кто я такая, когда весь Париж окутан паутиной из людей кардинала? И на каждом углу опасность для бедной беззащитной девушки, как я? «Бедная беззащитная девушка», — мысленно повторил Арамис, едва сдерживая саркастическую улыбку. Герцогиня де Шеврёз, одна из самых влиятельных и хорошо защищенных женщин Франции, со своей сетью шпионов и связями при дворах половины Европы, представляла себя беспомощной жертвой. Это был театр. Но за этим театром могла скрываться реальная просьба о помощи. Или ловушка. Арамис медленно скрестил руки на груди, его лицо оставалось вежливо-вопрошающим. — Вы явно что-то знаете, ваша светлость, чего не знаем мы. И, судя по всему, вам нужны не просто совет или сочувствие, а конкретные действия. Со стороны людей, которые могут действовать… иначе, чем вы. Так в чем же истинная опасность? И что вы предлагаете в обмен на наше содействие? Ведь вы не из тех, кто просит помощи, не предлагая чего-либо взамен. Он смотрел ей прямо в глаза, давая понять, что видит ее игру и готов в нее играть, но только на своих условиях — условиях четкого, делового обмена. Его мысли уже работали на опережение: нужно как можно скорее сообщить Атосу, что Констанция, по словам герцогини, жива и в безопасности. Но верить ей на слово было бы безумием. Нужна была проверка. И нужно было выяснить, что за «нечто другое» готовит кардинал, и какую роль в этом отводит им Мария. Игра входила в новую, еще более опасную фазу. Разговаривая, герцогиня краем глаза следила за свечой, видимо так отсчитывая время и неожиданно покачала головой. — Нет, не здесь, шевалье. Я не могу более находиться здесь. Увидимся в другом, более подходящем месте, я дам знать, а вы - наберитесь терпения, я ведь никогда... - её пальцы скользнули выше, к воротнику, коснулись кожи его на шее. - Не разочаровывала, правда? Явно намёк на нечто другое, близкое. Спустя мгновение герцогиня надела шляпку и обойдя его, ушла. Выглянув тихонько в коридор, Арамис не заметил никого, Мария растворилась в темноте как кошка, гуляющая свободно по ночным улицам. "Она чего-то испугалась или не захотела рисковать?" решив подумать об этом потом, он вернулся в комнату и велев Портосу оставаться "на страже", раз тот сам вызвался сидеть в таверне до утра, Арамис без происшествий спустился по лестнице на первый этаж и вышел через черный вход. К тому моменту как раз истекало время - час, оговорённое друзьями заранее, чтобы не встречаться в зале, на виду у других. Арамис вышел один, огляделся незаметно. Кареты герцогини уже не было у таверны, лишь блевал у куста какой-то выпивоха. Вскоре Атос с Д’Артаньяном догнали его на полпути к квартире графа, где друзья решили обменяться информацией. Портоса придётся оставить до утра в таверне, даже если уснёт, стоя на страже в комнате, нестрашно. Что-то подсказывало Арамису, что они уже узнали всё, что могли в том месте. На этот момент. *** Чуть позже, квартира Атоса. Мрак ночного Парижа поглотил их троицу, идущую быстрым, молчаливым шагом. Только скрип снега под сапогами и далекий лай собак нарушали тишину. Атос шел впереди, его спина была прямая, но Арамис, знавший его как себя, чувствовал едва уловимое напряжение в каждом движении. Д’Артаньян плелся сзади, погруженный в свои, видимо, очень бурные размышления о пережитом вечере. Квартира Атоса в доме на улице Феру была такой же, как и он сам: аскетичной, мрачной, чистой и лишенной каких-либо следов личной жизни. Пара простых стульев, грубый стол, кровать с жестким тюфяком, камин, в котором тлело несколько поленьев. Ни картин, ни безделушек. Только стой с оружием в углу и несколько книг на латинском. Атос бесшумно разжег еще одну свечу, поставил на стол кувшин воды (вино он, похоже, с сегодняшнего дня решил игнорировать) и жестом пригласил сесть. Его взгляд, тяжелый и требовательный, упал на Арамиса. — Итак? — одно слово было полно невысказанных вопросов. Арамис, сняв плащ и изящно отряхнув несуществующую пыль, занял место. Его отчет был так же точен и беспристрастен, как военное донесение. Он рассказал о встрече с герцогиней, дословно передавая ее реплики, не упуская ни одного жеста, ни одной интонации. О находке обрывков письма и пуговицы, о том, как Дюваль оказался связан с Марией, и о ее заявлении, что Констанция жива, спасена и находится под ее защитой. Когда он упомянул слова герцогини о Рауле — «милый юноша, чистый и смелый… идеален, нет изъянов» — Атос, который до этого сидел неподвижно, лишь пальцы слегка барабанили по столу, резко поднял голову. Его глаза, темные и горящие в свете свечи, впились в Арамиса. — Она говорила о нем? С какой стати? — голос был ровным, но в нем прозвучала сталь. — Чтобы подчеркнуть, что в курсе моей новой роли при дворе. И, возможно, чтобы… прощупать почву. Она умна. Видит связи. И ваша с принцем… близость не могла остаться для нее полностью незамеченной, если она следит за двором, — осторожно пояснил Арамис. — Но это был лишь зонд. Главное — ее утверждение, что Констанция спасена. — И ее роль в этой истории, — мрачно добавил Атос. — Она свела королеву с Бэкингемом. Значит, это она запустила всю эту машину. Из любви к «ярким краскам» и интригам. А теперь, когда машина дала сбой и чуть не раздавила всех, включая ее саму, она хочет, чтобы мы ее починили. Он откинулся на спинку стула, его лицо было похоже на маску из темного гранита. Мысли работали с лихорадочной скоростью. Герцогиня де Шеврёз в центре заговора. Это меняло все. Она была не просто противником, а стихией — непредсказуемой, коварной, обладающей огромными ресурсами и абсолютным отсутствием моральных принципов. И теперь эта стихия проявила интерес к Раулю. Холодная ярость, смешанная с животным страхом, поднялась в его груди. — А пара в черном? — спросил он, переключаясь. — Она — та женщина в вуали? Арамис покачал головой. — Сомневаюсь. Мария не стала бы появляться в таком месте с Рошфором или кем-то из его людей. Это ниже ее достоинства и слишком рискованно. Она предпочитает действовать через посредников, вроде Дюваля или своих служанок. Женщина в черном в таверне и пара в церкви — это, скорее всего, другие игроки. Возможно, люди кардинала, которые следили за Констанцией или… за самой герцогиней. — Или за нами, — мрачно констатировал д’Артаньян, впервые ввернув слово. Он сидел, широко раскрыв глаза, пытаясь ухватить суть этой сложной, многоуровневой игры. Его мысли были просты и прямолинейны: «Герцогиня — хитрая лиса. Атос ее не боится, но опасается за принца. Констанция, может, и жива, но кто ее знает. А эти черные тени… брр, жутко». Атос кивнул, соглашаясь с обоими. — Рошфор появился в таверне неспроста. Кардинал знает о точке. Значит, знает и о возможной связи с герцогиней. Он не просто ищет письмо. Он выходит на след более крупной игры — на след тех, кто стоит за связью королевы с Бэкингемом. И герцогиня это понимает. Поэтому она паникует и ищет союзников в лице нас. Она говорит: «мне не справиться одной». Это правда. Но ее «справляться» означает — использовать нас как таран против Ришелье, а потом, вероятно, предать. Он встал и прошелся по комнате, его тень гигантскими скачками металась по стенам. — Констанция… Если она у герцогини, то это одновременно и хорошо, и ужасно. Хорошо, что жива. Ужасно, что в руках у Марии. Она становится разменной монетой. Герцогиня может в любой момент выдать ее кардиналу, если мы не будем следовать ее плану. Или шантажировать королеву. Он остановился и посмотрел на Арамиса. — Ты веришь, что та пуговица и обрывки — правда? Что Констанция была в той комнате? — Да, — без колебаний ответил Арамис. — Картина вырисовывается. Констанция, заметив погоню, бежит в таверну. Ее загоняют в четвертую комнату (возможно, туда же ее привел или заманил Дюваль). В чулане она успевает порвать и сбросить в люк письмо. Ее хватают. Но вместо людей кардинала ее перехватывает Дюваль (по приказу или сговору с герцогиней) и увозит. Все сходится. — Значит, кардинал промахнулся. И зол. И теперь ищет не только письмо, но и ту, кто у него из-под носа умыкнул добычу, — резюмировал Атос. — А герцогиня, испугавшись его гнева, предлагает нам союз. Но союз на ее условиях. В «более подходящем месте». Он тяжело вздохнул, снова сел за стол и провел рукой по лицу. Усталость, боль в плече, эмоциональное потрясение от встречи с призраком жены — все давило на него. Но отступать было нельзя. — Нам нужна проверка. Нужно выяснить, действительно ли королева получила весточку от Констанции через герцогиню. И нужно поговорить с Дювалем. Настоящим разговором. Без его хитроумных объяснений. Его взгляд стал ледяным. — А пока… пока мы ждем следующего хода герцогини, нужно усилить охрану Рауля. Кардинал может перейти к прямому воздействию, если поймет, что косвенные методы не работают. А интерес Марии к нему… это новый фактор риска. Д’Артаньян выпрямился. — Я могу караулить у его покоев! Невидимо! — предложил он с пылом. Атос почти улыбнулся. — Нет, д’Артаньян. Твое место — с нами. Для охраны принца есть его люди и… я. В его голосе прозвучала абсолютная, не допускающая сомнений уверенность. — А тебе и Арамису завтра предстоит другая работа. Выяснить все, что можно, о визитах герцогини де Шеврёз в последнее время. И найти того служку из церкви. Он — последний независимый свидетель. Если он еще жив. Он погасил свечу, погрузив комнату в темноту, нарушаемую только тлеющими углями в камине. — Сейчас — отдых. Небольшой. Утро будет ранним. А игра… игра только начинается. В темноте его мысли были только об одном: о рыжеволосом юноше во дворце, который, возможно, даже не подозревал, в какую паутину интриг, старых грехов и новой любви он попал. И о том, что Атос, граф де Ла Фер, разорвет эту паутину, даже если ему придется сжечь дотла весь Париж. Слова Атоса о необходимости отдыха прозвучали как приказ. Время было на вес золота, и тратить его на возвращение в казармы мушкетеров или блуждание по ночному городу было бессмысленно. Его аскетичная квартира, состоявшая из двух комнат — крошечной спальни и чуть большей гостиной, где они сейчас находились, — стала их импровизированным штабом. Друзья без лишних слов приступили к обустройству на ночь. Д’Артаньяну, уже клевавшему носом от переизбытка впечатлений, достался диван — жесткий, с просевшими пружинами, но все же диван. Атос молча снял с кровати в соседней комнате один из двух грубых шерстяных пледов и бросил его гасконцу. Тот, пробормотав что-то неразборчивое, кутаясь, свернулся калачиком и почти мгновенно погрузился в глубокий, безмятежный сон юности. Арамис, с присущей ему изобретательностью, сдвинул два тяжелых дубовых кресла спинками друг к другу, создав подобие узкой, но приемлемой лежанки. Сверху он набросил свой собственный плащ. Его движения были точны и бесшумны. Сам Атос, оставшись один в дверном проеме своей спальни, с трудом, преодолевая ноющую боль в раненом плече, снял плащ, затем камзол. Остался в одной простой белой рубахе и штанах. Он подошел к тумбочке, где стоял кувшин с водой, и снял повязку. Рана под ней была воспаленной, края — красными, но признаков гноя не было. «Завтра к лекарю», — сурово напомнил он себе данное обещание. Обещание, данное ему. Эта мысль заставила что-то теплое и тревожное сжаться у него внутри. Он погасил свечу в гостиной, оставив тлеть только угли в камине, и прошел в свою спальню. Обычно он почти не замечал обстановки. Просто кровать. Просто четыре стены. Но сегодня, опускаясь на жесткий тюфяк, он почувствовал, как никогда, холод и пустоту этого пространства. Этот день… этот день перевернул все. Он, Атос, граф де Ла Фер, человек, похоронивший свои чувства вместе с именем, открылся. Более того — он был признан. И теперь в его ледяной, выжженной пустыне, где годами дули только ветра одиночества и вина, взошло Солнце. Не просто свет — ослепительное, живое, согревающее до самых глубин окоченевшей души, светило. Рыжее, яркое, сияющее нестерпимой жизненной силой. Теплое. Без него, без этого тепла рядом, привычная кровать внезапно показалась досками, жесткими и безжизненными. Холод простыней проникал сквозь тонкую ткань рубахи. Атос прикрыл глаза, и под веками, будто наяву, всплыл образ: обнаженная спина Рауля, бледная в свете из окна спальни, усыпанная россыпью золотистых веснушек, по которой струилась густая волна рыжих волос. Как тот поворачивается, улыбаясь той счастливой, безудержной улыбкой, и тянет его за собой — в ванну, чтобы смыть следы страсти, смех, пар над водой… Его слова, тихие и безоговорочные, звучали в памяти, как колокол: «Это тело — твоё, как моё сердце и душа». Зеленые глаза, смотревшие на него с такой абсолютной доверчивостью и нежностью. Запах его волос — не духов, а просто чистоты, ветра и чего-то неуловимого, своего. Тепло его кожи под ладонью… Атос повернулся на бок, лицом к холодной стене. Его здоровая рука сжала край одеяла с такой силой, что пальцы онемели. В голове, совершенно неожиданно, мелькнула простая, почти детская мысль: «Всегда было так трудно засыпать одному?» Раньше одиночество было его крепостью, его защитой. Теперь оно стало тюрьмой. Всего одна ночь, проведенная иначе, и привычный мир рухнул. Утро было серым и туманным. Они поднялись без лишних слов, умылись ледяной водой из кувшина, привели себя в более-менее презентабельный вид. Атос уже собирался вести всех в сторону казарм, когда дверь распахнулась, и в квартиру, как свежий морской бриз, вкатился Портос. Он был бодр, выспавшийся (видимо, все же прикорнув в таверне), и нес в руках огромный, дымящийся сверток, от которого исходил божественный аромат свежеиспеченного хлеба, жареной колбасы и сыра. — Вот, думал, проголодаетесь! — провозгласил он, водрузя сверток на стол. — А теперь рассказывайте! Что там с этой таинственной дамой? Нашлась Констанция или нет? Я там всю ночь продержался, знаете ли, как скала! Правда, под утро задремал… но меня никто не беспокоил! Пока д’Артаньян с жадностью набрасывался на еду, а Портос, усевшись на свое вчерашнее «кресло-кровать», смотрел на них ожидающе, Арамис вкратце, но очень обстоятельно, изложил ему суть вчерашнего разговора с герцогиней де Шеврёз. Портос слушал, широко раскрыв глаза, временами присвистывая или хмурясь. Атос же, отломив кусок хлеба, почти не ел. Его внимание было приковано к маленькому свертку из носового платка, который Арамис выложил на стол рядом с тарелкой. Развернув его, мушкетер показал содержимое: серебряную пуговицу с лилиями и несколько жалких, истрепанных обрывков бумаги. — Вот все, что мы нашли, — сказал Арамис. — В чулане, под решеткой. Атос молча взял пуговицу. Он поднес ее к свету из окна, повертел в пальцах. Изделие было качественным, но не уникальным. Такие пуговицы могли быть на ливрее слуг королевы, на платье горничной… или на камзоле какого-нибудь придворного щеголя. Лилии — королевский символ. Слишком общая улика, но все же улика. Она подтверждала, что в той комнате побывал кто-то, связанный с двором. Он положил пуговицу обратно. Затем его пальцы, осторожные и точные, потянулись к обрывкам. Он разложил их на столе, как карты для пасьянса. Его темные глаза, сузившись, изучали каждый клочок. «…ова Ваше…» — вероятно, «королева Ваше…» (величество?). «…нежно…» «…опасно…» «…уничтож…» «Уничтожить при первой опасности», — мысленно достроил он. Королева явно давала Констанции четкую инструкцию на случай провала. И девушка, судя по всему, выполнила ее. Это говорило в ее пользу. Но также означало, что прямое доказательство связи с Бэкингемом утеряно. Для королевы — хорошо. Для них, ищущих нити заговора, — плохо. — Она выполнила долг, — тихо произнес Атос, больше для себя. — Значит, если она жива и у герцогини, то герцогиня держит ее не за письмо. А за что-то другое. За информацию? За возможность влиять на королеву через чувство вины или благодарности? Он отодвинул от себя обрывки. — Эти клочки ничего не доказывают. Но они подтверждают версию, что она была там и пыталась уничтожить улику. Наше внимание теперь должно быть на Дювале и на том, как проверить слова герцогини насчет Констанции. Он взглянул на Арамиса. — Ты сказал, герцогиня обещала дать знать о месте встречи. Значит, мы ждем. А пока — я иду к лекарю. А вам двоим, — он перевел взгляд на Арамиса и Портоса, — найти этого служку. Он — последний, кто видел, что происходило у церкви до появления Констанции или ее похитителей. И узнать все, что можно, о визитах герцогини в тот район в последние дни. Без прямого контакта с ней людьми. Портос важно кивнул, приняв задание. Д’Артаньян выглядел немного обиженным, что его не включили в «поисковую группу», но промолчал. Атос поднялся, его лицо было твердым. Личные мысли, ночные грезы о рыжих волосах и зеленых глазах он отодвинул в самый дальний угол сознания. Сейчас нужно было действовать. Проверить рану, сменить повязку — выполнить обещание. А потом — снова окунуться в темные воды интриги, чтобы обезопасить того, кто стал для него этим утренним солнцем. И того, чьи обрывки писем лежали сейчас на столе, напоминая о хрупкости всех их жизней в этой большой игре. — Мы не пойдём во дворец? — спросил Арамис, поправляя манжету уже у самой двери. Вопрос Арамиса заставил Атос на мгновение задуматься. Да, формально как наставники они имели полное право появиться во дворце в любое время. Но сейчас нужно было действовать точечно и избегать излишнего внимания. — Даже во дворец мне нельзя будет, — проворчал Д’Артаньян, неловко сгребая со стола остатки завтрака в сверток из старой газеты. Он тряхнул комом, где смешались хлебные крошки и драгоценные обрывки писем, явно считая это ответственной миссией по выносу мусора. Атос бросил на него строгий взгляд. — Ты идешь в казармы, узнаешь, как там всё, заодно на утреннее построение. Помнишь же об обучении? — его голос звучал не как напоминание, а как приказ. Д’Артаньян мгновенно посерьезнел. Мечта о синем плаще с крестом была для него священна. Пропустить построение, тем более сейчас, когда он еще не принят официально, было непростительно. Он кивнул, уже представляя себя в строю. — Насчет дворца, я пойду один, — решил Атос, обращаясь к Арамису и Портосу. — Вы — ищете служку, заодно ждете новостей. В его словах была не просто констатация, а тактический расчет. Герцогиня вышла на связь через Арамиса, логично было ожидать, что следующие сигналы пойдут тем же путем. И пока они заняты поисками мальчишки из церкви, они остаются на виду, отвлекая возможное внимание от его, Атоса, визита к Раулю. Арамис, поняв логику, ответил легкой, почти театральной улыбкой и похлопал смущенного Портоса по плечу: — Сходим на утреннюю службу в церковь, друг мой. Пора тебе пройти очищение души после ночи, проведенной не в самом благополучном месте. Портос, которому явно льстила забота о его духовном состоянии (и который тайно надеялся, что молитва искупит его вчерашнее «задание»), лишь смиренно поправил заколку-цветок в петлице. План был принят. Атос вышел вместе с Д’Артаньяном. Их пути разошлись у моста: гасконец бодрым шагом направился к казармам де Тревиля, а Атос свернул к небольшой каменной пристройке, где размещалась лазаретная. Воздух внутри пах травами, уксусом и кровью. Месье Лурье, седой, сухопарый лекарь с умными, усталыми глазами, уже принимал первых страждущих — мушкетера с растянутой лодыжкой и гвардейца с разбитым в драке носом. Увидев Атоса, лекарь кивнул и жестом пригласил его за ширму. Молча, профессиональными движениями, он помог снять плащ и камзол, ловко расстегнул и снял старую повязку. Атос стиснул зубы, когда воздух коснулся воспаленной кожи. — Хм, процесс заживления идёт. Гноя нет, уже хорошо, — пробормотал Лурье, склоняясь над раной. Его пальцы, твердые и точные, слегка надавили вокруг — Атос не дрогнул. — Рекомендации те же — минимум физической активности на плечо и руку. Сейчас обработаю и наложу новую повязку. К вечеру может подняться температура — это нормально. Не геройствуйте, граф. Атос лишь кивнул в ответ. Боль была ничто по сравнению с необходимостью быть в форме. Он терпеливо ждал, пока лекарь промоет рану прохладным настоем, присыпет каким-то порошком и ловко, туго, но не перетягивая, наложил свежую, чистую повязку. Ощущение было другим — меньше жжения, больше прохлады и поддержки. Выйдя из лазарета, Атос взглянул на часы на ратуше. Было около девяти утра. Следующей целью был Лувр. С каждой минутой желание увидеть Рауля становилось все острее, физическим, почти болезненным голодом. Ему нужно было убедиться, что вчерашнее не было сном, горячечным бредом или ловушкой его измученной души. Что теплое тело, доверчиво прильнувшее к нему, искренние слова и та взрывная страсть — все это было реально. Что их новое, хрупкое и невероятное «единое целое» существует не только в его голове и в словах, сказанных друзьям. Он заставил себя идти не быстро, ровным, уверенным шагом, каким всегда ходил по дворцовым коридорам — наставник, воин, человек, знающий себе цену. Внешне он был все тем же мрачным, невозмутимым графом. Но внутри бушевала тихая буря нетерпения. Вошел через боковую, служебную калитку в садовой стене — ту самую, где они прощались вчера. Здесь его появление не вызывало вопросов. Коридоры в этот час были почти пусты: придворные отсыпались после ночных пиров, слуги заканчивали утреннюю уборку. Этьена, верного тенью следующего за принцем, не было видно. Атос уже собирался идти напрямик к покоям Рауля, когда из-за поворота вышла одна из младших горничных, несшая стопку свежего белья. Увидев его, она замедлила шаг и слегка покраснела. Атос был привычен к таким взглядам, но сейчас он лишь вежливо, но без тени интереса кивнул. — Месье граф, вы к его высочеству? — робко спросила девушка. — Да. — Его высочество завтракает с королевской четой, закончат через несколько минут. Если хотите, могу проводить вас в малую гостиную для ожидания? — она произнесла это, чуть запинаясь, и ее взгляд снова скользнул по его лицу, задерживаясь на темных, непроницаемых глазах. Мысль ворваться в семейную трапезу была безумной. Да и вряд ли Рауль хотел бы такого вторжения в присутствии матери и, что еще хуже, короля. Малая гостиная, примыкавшая к его покоям, была идеальным вариантом. — Благодарю вас. Проводите, — сказал Атос, и его низкий, спокойный голос, казалось, еще больше смутил горничную. Она провела его по знакомому, но сегодня казавшемуся другим коридору. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, лежали на паркете золотыми дорожками. Все здесь дышало другим миром — миром света, власти и условностей. Его мир, мир шпаги, вина и теней, вчера ворвался сюда, в самую его сердцевину. И теперь он ждал. Ждал, чтобы убедиться, что вторжение было взаимным. Горничная открыла дверь в небольшую, уютную гостиную, обставленную не с дворцовой pomp, но с изящной простотой. Здесь стояли глубокие кресла, книжные полки, глобус. Здесь жил ум и характер Рауля. — Его высочество скоро будет, — прошептала девушка и, сделав реверанс, удалилась. Атос остался один. Он не сел. Он подошел к окну, выходившему в сад, и стоял, положив здоровую руку на холодный мрамор подоконника. Его сердце билось непривычно громко. Каждая секунда ожидания тянулась мучительно долго. Он ловил каждый звук за дверью — шаги, голоса. Его мысли возвращались к вчерашнему: к прикосновениям, к запаху, к тем словам… И к страшной тени, настигшей его потом, к запаху из кареты. Эта тень теперь была частью игры. И чтобы защитить то, что началось здесь, в этих стенах, ему предстояло сойтись с ней в бою. Но сначала… сначала он должен был увидеть его. Просто увидеть. И, если позволит случай и смелость Рауля, прикоснуться. Хотя бы на миг. Чтобы Солнце в его пустыне снова взошло, прогнав ночные кошмары. Мерное, неторопливое тиканье часов на полке шкафа было единственным звуком, нарушающим тишину гостиной. Каждый его щелчок отдавался в висках Атоса, отмеряя мучительно долгие секунды ожидания. Он стоял у окна, неподвижный, как статуя, но внутри него все было сжато в тугую, вибрирующую пружину. Двадцать минут. За это время можно было проскакать пол-Парижа, допросить пленника, принять роковое решение. А он просто ждал. И вот, наконец, до его слуха, заглушенного толстыми стенами, донесся отдаленный, но ясный цокот копыт по брусчатке двора и скрип уезжающей кареты. Король и королева, вероятно, отбывали на утренний прием или прогулку. Значит, Рауль скоро освободится. Атос резко повернулся от окна к двери. Он замер, всем существом вслушиваясь в тишину коридора. Но следующая половина часа стала для него настоящей пыткой. Ни звука. Только тиканье часов и собственное, нарастающее нетерпение, граничащее с тревогой. «Что, если его задержали? Что, если кардинал вызвал? Что, если… он передумал?» Последняя мысль была черной, липкой тенью, но Атос силой воли отшвырнул ее прочь. Нет. Не после вчерашнего. Не после тех слов, тех взглядов. И тогда — он услышал. Легкие, быстрые, энергичные шаги. Они не были степенными, как у придворного, не были тяжелыми, как у гвардейца. Это был живой, молодой ритм, который странным образом совпал с учащенным стуком его собственного сердца. «Да, это Рауль», — сказал он себе без тени сомнения, и что-то ледяное и напряженное внутри вдруг растаяло, сменившись волной почти болезненного облегчения и желания. Дверь открылась. Рауль вошел один, его лицо было задумчивым, чуть усталым от утреннего этикета. Он еще не успел ничего разглядеть в полумраке гостиной, как из тени у окна к нему метнулась темная фигура. Атос не думал. Он действовал на чистом инстинкте, на той самой, неутолимой жажде подтверждения, которая грызла его все эти часы. Он заключил Рауля в объятия с такой силой, что у того вырвался легкий, сдавленный вздох. И сразу же, не давая опомниться, Атос наклонился, зарылся лицом в его рыжие волосы на макушке. Он глубоко, с наслаждением вдохнул. Да. Настоящий. Теплый. И этот запах — не дворцовых ароматов, а просто его: чистой кожи, едва уловимого запаха мыла от утреннего умывания, и чего-то неуловимого, солнечного, что было сутью Рауля. Этот запах смыл последние остатки ночного кошмара, запаха из кареты, тревоги. Порыв был настолько неожиданным и стремительным, что Рауль замер на мгновение, ошеломленный. Но лишь на мгновение. Потом его тело расслабилось, откликаясь на это властное обладание, и он с удовольствием прижался к Атосу в ответ, его руки обвили его шею. — Атос, ты пришёл… — выдохнул он чуть слышно, и в его голосе было столько облегчения и радости, что у Атоса свело сердце. Но слова были лишними. Атос не дал ему продолжить. Его губы нашли губы Рауля в поцелуе, который был не приветствием, а утверждением, захватом, возвращением своей территории. Этот поцелуй был жадным, почти яростным, лишенным всякой осторожности. В нем была вся тоска вынужденной разлуки, все сомнения, все страхи, и все — растворяющееся в нем — безумное счастье от того, что он здесь, в его руках, отвечает ему с той же силой. Атос сам не заметил, как действовало его тело, движимое глубинным, животным желанием убедиться в реальности происходящего. Он прижал Рауля к ближайшей стене, чувствуя, как тот податливо откидывает голову. Его руки, одна сильная, другая — все еще болезненная, но неумолимая, обхватили его талию, прижимая к себе. А его колено само собой уперлось между ног смущенного, но вовсе не сопротивляющегося принца, сокращая и без того ничтожную дистанцию между ними до абсолютного минимума. Это был жест не просто страсти, а possessiveness — первобытного желания пометить, утвердить, завладеть полностью. Первый поцелуй был бурей, сметающей все преграды. Второй, когда они на мгновение оторвались, чтобы перевести дух, был уже иным. Медленнее, глубже, исследующе. Это было признание. «Да, я соскучился. Да, ты мой. Да, это не сон». Атос пил из его губ уверенность, впитывал ее каждой клеткой. Его пальцы впились в ткань камзола Рауля на спине, сминая дорогой бархат. Он чувствовал под ладонью тепло тела, упругость мышц, учащенное биение сердца, совпадающее с его собственным. Разум Атоса, обычно такой холодный и аналитический, теперь был затуманен этим нахлынувшим чувством. Все остальное — интриги, кардинал, пропавшая горничная, призрак прошлого — исчезло, растворилось в тепле и вкусе любимого человека. Единственное, что имело значение сейчас, было это: доказательство через прикосновение, через близость, что они вместе. Что вчерашнее было началом, а не концом. И желание «убедиться» грозило перерасти во что-то большее, здесь, в этой гостиной, где в любой момент могли войти. Но Атоса, захваченного волной, это почти не останавливало. Остановить его мог только сам Рауль. Пока же он был готов тонуть в этом поцелуе, в этом объятии, стирая часы разлуки и насыщая голод, который только что осознал в себе — голод не просто по плоти, а по подтверждению этой новой, немыслимой реальности, в которой он был не один. Мир для Рауля сузился до точки соприкосновения. Горячие, требовательные губы Атоса, его пальцы, впивающиеся в плечи и талию сквозь ткань, прерывистое, горячее дыхание на коже шеи — все это кружило голову, опьяняло сильнее любого вина. Он был как мореплаватель, впервые попавший в шторм, — захваченный, восхищенный и немного испуганный его мощью. Вчерашний опыт был еще слишком свеж, слишком ярок, но и слишком нов, чтобы не быть ошеломляющим. Он смутился, осознав, как оказался сидящим на краю небольшого столика для письма, как Атос мягко, но неумолимо раздвинул его ноги, встав между ними, и прижал его к себе всем телом. Жест был одновременно властным и бесконечно интимным. Сквозь легкую дымку наслаждения Рауль видел, как темные глаза Атоса, обычно скрывавшие все эмоции, теперь пылали открытым огнем. В них читалась не просто страсть, но и какая-то глубокая, почти болезненная нежность, и что-то еще — жадная, животная потребность утвердиться. «Насколько далеко он хочет сейчас зайти?» — пронеслось в голове Рауля, и мысль эта была не страшной, а ошеломляюще желанной, от которой перехватило дыхание. Ему самому хотелось броситься в этот поток, забыть обо всем, снова почувствовать тот всепоглощающий жар, ту совершенную близость, которая навсегда стерла границы между ними. Это было нужно ему не меньше, чем Атосу — чтобы убедиться, что это не мираж. Ведь еще вчера Атос казался ему недоступной горной вершиной, окутанной туманом мрака и печали, — прекрасной, но недосягаемой. Думать о взаимности было бы безумием. А теперь… теперь он видел его истинную сущность: не ледяную статую, а вулкан, чья лава — страсть, внимание и нежность — обрушилась на него одного. Это осознание было головокружительным. Он собрал остатки воли, чтобы прошептать, борясь между долгом (он был принцем, у него были обязанности) и всепоглощающим желанием: — У нас примерно… час времени. Атос, чьи губы снова искали его шею, выдохнул в ответ, явно не до конца осознавая смысл слов, захваченный собственным голодом: — Час… Рауль, задыхаясь между поцелуями, пытался объяснить, дать логическое обоснование этой краже времени: — Этьен в коридоре, отец уехал, а матушка переодевается после завтрака… Эти слова, наконец, достигли сознания Атоса. Час. Один, украденный у строгого дворцового распорядка час. Мало. Бесконечно мало. Но это был дар. И он не собирался тратить его на разговоры. Его действия стали еще более целеустремленными, но при этом удивительно нежными, учитывая силу его желания. Он не стал торопиться, срывая одежду. Его пальцы, длинные и ловкие, нашли пуговицы на бархатном камзоле Рауля и начали расстегивать их одну за другой, медленно, словно разворачивая самый драгоценный сверток. Каждое прикосновение к обнажающейся коже — к ключицам, к плоскому животу — сопровождалось поцелуем, шепотом прямо на кожу: «Ты здесь… Мой…» Он помнил. Помнил, что вчера был первый раз. Что для Рауля он — первый. Это знание делало его движения одновременно более властными и бесконечно бережными. Он не просто хотел обладать. Он хотел утвердить, но и утешить, доказать, что эта близость — не случайность, а начало. Когда камзол и рубашка оказались сброшены на пол, Атос на миг замер, любуясь картиной. Рауль, сидящий на столе, с распущенными рыжими волосами, с лицом, пылающим от стыда и желания, был невероятно прекрасен. Затем Атос принялся за свои собственные застежки, не отрывая от него темного, горящего взгляда. Он сбросил камзол, остался в рубахе, которую тут же снял через голову, не обращая внимания на боль в плече. Теперь они были обнажены по пояс друг перед другом в холодноватом полумраке гостиной. Атос подошел вплотную, снова встал между его ног. Его руки скользнули по бокам Рауля, вниз, к поясу штанов. Он встретился с ним взглядом, ища и находя в зеленых глазах не страх, а доверие и ответную жажду. Штаны принца, а затем и его собственные, оказались на полу. Атос не стал вести его к дивану или ковру. Пространство стола, твердое и неуютное, стало их ложе по воле обстоятельств. Но для Атоса в этом был свой смысл — здесь, в этой официальной комнате, они творили что-то глубоко личное, тайное, свое. Он вспомнил о подготовке. Вчера он был терпелив и внимателен. Сегодня времени было в обрез, но причинять боль он не хотел. Его взгляд метнулся по комнате и нашел на другом столике графин с водой и стакан. Он протянул руку, достал графин. Вода была прохладной. Он вылил немного себе на пальцы, согревая их дыханием и собственным телом, затем осторожно, все так же глядя в глаза Раулю, начал готовить его. Его движения были быстрыми, но не грубыми, больше практичными, чем ласковыми, но каждый его взгляд, каждый сдавленный выдох говорил о том, как сильно он этого хочет. — Расслабься… Доверься… — хрипло прошептал он, чувствуя, как тело под его руками отвечает, открываясь. Когда подготовка была достаточной, Атос поставил графин обратно. Он обхватил Рауля за бедра, приподнял его чуть выше на краю стола и, не отрывая взгляда, вошел в него одним медленным, глубоким, неотвратимым движением. Рауль вскрикнул — коротко, сдавленно — и вцепился ему в плечи, его ноги обвили талию Атоса. Это было иначе, чем вчера. Более срочно, более плотно, отчаянно. Стол скрипел под их весом. Атос двигался, находя ритм, который был не просто физическим, а пытался вложить в каждое движение все, что не мог выразить словами: «Я здесь. Это правда. Ты мой. Мы — одно целое. Ничто не отнимет этого у нас». Его губы были прижаты к шее Рауля, он шептал обрывочные, хриплые слова любви и обладания прямо в его кожу. Это не было долгим любовным актом. Это был быстрый, страстный, почти яростный ритуал подтверждения. Когда волна накатила на Атоса, она была такой же стремительной и всепоглощающей, как его желание. Он вскрикнул, приглушенно, зарывшись лицом в плечо Рауля, и почувствовал, как в ответ содрогается тело принца в его объятиях. Он не отпускал его сразу, тяжело дыша, все еще чувствуя пульсацию их соединенных тел. Потом осторожно вышел и, почти не думая, схватил тот же графин с водой. Он налил немного на свой носовой платок и нежно, заботливо начал вытирать Рауля, затем себя. Практичный, почти бытовой жест в такой момент был странно интимен. Он помог ему слезть со стола, и они стояли, прижавшись лбами друг к другу, пока дыхание не выровнялось. Час еще не истек. Но главное было сделано. Реальность подтверждена. Связь — закреплена. И теперь, обняв Рауля, прижимая его к своей груди, Атос чувствовал не только страсть, но и глубокий, незнакомый покой. Солнце взошло. И теперь ему предстояло защищать этот свет ото всех теней мира. Начиная с той, что пахла знакомым, ядовитым ароматом. Они стояли в тишине, еще не готовые отпустить друг друга, даже когда самый жар страсти утих. Воздух в гостиной был теперь другим — теплым, насыщенным их дыханием и запахом близости. Медленно, почти нехотя, они начали одеваться. Рауль, его пальцы все еще слегка дрожали, помогал Атосу — подал камзол, ловко застегнул пряжку на поясе, поправил воротник на его рубашке. Его движения были заботливыми, почти интимными. И именно тогда он увидел свежую, чистую повязку на плече Атоса. — Ты ходил к лекарю, — произнес Рауль, и на его губах расцвела довольная, теплая улыбка. Он был рад, что Атос сдержал обещание, позаботился о себе. Вместо словесного ответа Атос просто наклонился и прикоснулся губами к его шее, прямо над воротником рубашки. Место было выбрано не случайно — там, и чуть ниже, на ключицах, на теле принца остались следы его вчерашних укусов и поцелуев, небольшие красноватые пятнышки. Немые знаки собственности, которые Атос рассматривал с глухим, животным удовлетворением. Его метки. На его коже. Это зрелище успокаивало что-то глубоко внутри, заглушало ревнивого демона, который шептал о каретах и чужих запахах. Когда они были полностью одеты, они снова оказались в объятиях. Рауль, все еще испытывавший жажду после бурной близости, маленькими, аккуратными глотками допивал воду из стакана — ту самую, из злополучного графина, который Атос использовал с такой практичностью и нежностью минуту назад. Этот бытовой, простой жест на фоне только что пережитой страсти казался Атосу невероятно трогательным и доверительным. Обняв Рауля за талию и не отпуская, Атос тихим, ровным голосом начал рассказывать. Он говорил о вчерашней ночи: о походе в церковь, о пустой исповедальне и найденном там шелковом платке с тем самым, роковым ароматом; о рассказе Анны про пару в черном, о внезапном появлении герцогини де Шеврёз и ее признаниях Арамису. Он опустил лишь самые леденящие душу подробности о своем личном прошлом, связанном с запахом, но суть передал четко. Рауль слушал, затаив дыхание, его пальцы ласково поглаживали руку Атоса, лежащую у него на талии, словно пытаясь унять его внутреннее напряжение. Выслушав, принц задумчиво кивнул. — Подруга. Да, ее светлость часто проводит время с матушкой, они вместе гуляют по саду, сидят во дворце, разговаривают, посещают магазины. — Он говорил спокойно, аналитически. — Герцогиня выглядит уверенной в себе, яркой и смешливой, кардиналу же не нравится их общение, он просит матушку быть осторожнее. В его голосе прозвучало легкое презрение к наставлениям Ришелье. — Сама матушка… скорее проводит время с герцогиней, не думаю, что там идёт речь о близких отношениях. Матушка говорит, что во Франции мало кому можно довериться по-настоящему. Каждый здесь думает о своей выгоде, и королева — всегда на виду. Она больше любит и ценит Констанцию, свою горничную, и это взаимно, я видел и не раз убеждался в верности девушки. Атос слушал, впитывая каждое слово. Картина вырисовывалась: королева, одинокая и несчастливая в браке, искала дружбы и отдушины в лице блестящей, опасной герцогини. А та, используя эту дружбу, затеяла опасную игру, сведя королеву с Бэкингемом. Теперь, когда игра пошла не по плану, герцогиня пыталась всех спасти (или спасти себя), втягивая в это мушкетеров. — Вчера, когда вернулся во дворец, узнал от Этьена, что матушка ещё не спит и зашёл к ней, — продолжил Рауль, опустив глаза. — Оказалось, она получила письмо от герцогини через её служанку. Там передали письмо герцогини с сообщением, что Констанция у неё и записку самой горничной. Вот. Он достал из внутреннего кармана своего камзола аккуратно сложенный листок бумаги. — Письмо герцогини личное, я не осмелился спрашивать у матушки. А записку Констанции взял показать вам. Атос, все так же не отпуская его, взял листок. Его пальцы, обычно такие твердые, были удивительно бережными. Он развернул бумагу. Почерк был аккуратным, женским, но без излишних завитушек. Простым и искренним. «Ваше величество Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, я жива и здорова, нахожусь у герцогини де Шеврез. В одном из загородных домов её светлости на окраине города. Ваш приказ выполнила в точности, как вы просили. Молю Бога о вашем благополучии, пожалуйста, не волнуйтесь обо мне. Надеюсь, в ближайшее время вернусь к вам. Ваша Констанция» Атос прочел послание дважды, его острый ум выхватывал детали. «Ваш приказ выполнила в точности» — уничтожение письма. «Надеюсь, в ближайшее время вернусь» — значит, ее удерживают не против воли, но и не отпускают. Или она сама боится выйти. И главное — указание места. Слишком подробное для письма, которое могло попасть в чужие руки. Если это не ложь. Он поднял взгляд на Рауля, все так же не отходя, почти прижимаясь к нему. Его нос почти касался его шеи, и он не мог удержаться, чтобы снова не вдохнуть его запах — чистый, живой, свой. Этот запах был его якорем. — Это её почерк? — спросил он, его голос был тихим и немного хриплым от только что пережитого. Рауль смущенно кивнул, чувствуя, как жар разливается по его щекам от такого близкого, почти животного внимания. Он не знал, что Атос может быть настолько… ласковым, постоянно ищущим физического контакта, как будто боясь, что он исчезнет. — Да, видите в конце послания нарисована лилия? Это их условный знак. Матушка показывала мне однажды, как Констанция помечает для нее особо важные записки. Атос взглянул. Действительно, в самом низу, рядом с подписью, был аккуратно выведен маленький, стилизованный цветок лилии. Знак, известный только королеве и ее горничной. Значит, записка подлинная. Констанция жива и находится у герцогини. Это снимало один груз с плеч — девушку не убили. Но накладывало другой: теперь она была пешкой в руках Марии де Шеврёз. И пешкой, чье местоположение они, по сути, теперь знали. Мысли Атоса заработали с новой силой. Герцогиня не просто сообщила о спасении Констанции через Арамиса. Она официально, через служанку, уведомила королеву, снабдив ее доказательством. Значит, она делает ход, пытаясь взять ситуацию под свой контроль, представить себя спасительницей. Зачем? Чтобы заслужить доверие королевы? Чтобы получить над ней рычаг? Или… чтобы выманить кого-то (их? кардинала?) на открытое действие? И снова, как черная змея, вползла мысль о платке в церкви. Связана ли герцогиня с той «парой в черном» и с этим ароматом? Или это отдельная, еще более мрачная нить? Он сложил записку и осторожно сунул ее обратно в карман Рауля, позволив своей руке задержаться там на мгновение дольше, чем нужно. — Это хорошо, что она жива, — наконец сказал он. — Но теперь она заложница. Герцогиня держит ее не из милосердия. Она ждет, что мы сделаем следующий шаг. Или что это сделает кардинал. Нам нужно найти этот загородный дом. И понять, какая игра ведется на самом деле. Он посмотрел в зеленые глаза Рауля, и в его собственном взгляде была вся серьезность надвигающейся бури. — И нам нужно быть очень осторожными. Особенно тебе. Кардинал знает о твоем интересе к этому делу. А теперь, после вчерашнего… Он не договорил, но его сжавшиеся пальцы на талии Рауля сказали все. После вчерашнего Атос был связан с ним неразрывно. И любая угроза Раулю становилась угрозой ему самому. И наоборот. Он знал, что их час истекает. Что скоро придется выпустить его из объятий и снова погрузиться в мир интриг и опасностей. Но в этот миг, чувствуя под ладонью тепло его тела и слушая его ровное дыхание, Атос поклялся себе, что никакие игры герцогини и козни кардинала не отнимут у него этого солнца. Он защитит его. Даже если для этого придется пройти через ад, который когда-то уже сжег его душу. На этот раз у него была причина бороться до конца. *** Тихий, мелодичный перезвон колокольчика где-то в глубине коридора прозвучал как похоронный звон по их краденому часу. Атос вздрогнул, не от страха, а от резкого, почти физического нежелания возвращаться в реальность. Он прислушался и вопросительно посмотрел на Рауля. И только сейчас, в этот миг, он с ясностью осознал, насколько ему было глубоко наплевать на все остальное. Куда и зачем нужно было идти дальше? Какие у принца планы, поручения от короля, придворные обязанности? Все это казалось мелким, ничтожным суетным шумом. Едва он увидел свое рыжее Солнце на пороге гостиной, все мысли о чем-либо еще были просто сметены мощной волной чувств. Теперь же этот проклятый колокольчик напоминал, что мир с его правилами и опасностями никуда не делся. — Матушка сказала, что хочет выслушать вас, так что идемте сейчас к ней и… в своей записке, как я понял, герцогиня сообщила о своем приезде. Мы можем её застать там, — сказал Рауль, и в его голосе звучала деловая собранность, контрастирующая с томной негой, что царила в комнате минуту назад. Слова прозвучали как удар. Герцогиня де Шеврёз. Здесь. Сегодня. И желает видеть именно его, Атоса, а не Арамиса, с которым уже вступила в контакт. Мысль пронеслась в голове Атоса молнией: «Она решила увидеться со мной, а не встретиться с Арамисом?» Он знал о ее давнем, нездоровом интересе к себе. Знавал и ее историю с Арамисом — запутанную, полную страсти и предательства. Теперь, зная об их дружбе, герцогиня могла играть на этой связи, лавируя между двумя мужчинами, стравливая их или используя одного против другого. Но вот что заставляло его внутренне сжаться в ледяной комок: а что, если она узнает о его новых отношениях? Не о мимолетном увлечении, которое можно скрыть, а о том, что стало его новым смыслом, его воздухом? О Рауле? Невольно, почти рефлекторно, его рука на талии Рауля сжалась крепче, прижимая юношу к себе так тесно, словно герцогиня де Шеврёз уже стояла в дверях и была готова действовать. В его памяти всплыли ее холодные, оценивающие глаза. «Мужчины для неё — как фигурки для коллекции. И чем более недоступен объект, тем ценнее кажется в её глазах», — мрачно хмыкнул он про себя. Атос был для нее когда-то именно таким — мрачным, неприступным, отвергающим все ее попытки. Теперь же, если она заподозрит, что у него появилось настоящее, живое чувство… Эта «фигурка» обрела невероятную ценность. И опасность для Рауля возрастала в геометрической прогрессии. — Ты с ней знаком? — спросил Рауль, ощутив внезапное напряжение в объятиях и легкую дрожь в руке Атоса. — Да, — ответил граф, и его голос был сухим, как осенний лист. Судя по мрачному, стальному блеску, вспыхнувшему в его обычно непроницаемых глазах, то знакомство вряд ли имело романтический или приятный характер. Скорее, это было столкновение двух сильных, опасных воль, закончившееся взаимным отторжением и скрытой войной. — В любом случае, матушка сейчас одна, давай воспользуемся этим и она тебя выслушает? Расскажи ей то, что говорил мне. Рауль был прав. Сейчас был момент, когда можно было донести информацию до королевы напрямую, без посредников и ушей кардинала. Атос медленно, с явным нежеланием, разжал объятие, но тут же взял Рауля за руку, сплетя их пальцы. Этот контакт был ему сейчас необходим как воздух — связь с реальностью, с тем, ради чего он теперь должен был действовать. Они вышли в коридор. Их провели в ту самую малую гостиную, где когда-то королева давала первое задание четверым мушкетерам. Комната была залита утренним солнцем. Анна Австрийская стояла у окна, ее стройная фигура в темно-синем платье была напряжена. Увидев их, она обернулась. Ее лицо было бледным, но в глазах горела решимость, смешанная с тревогой. — Ваше величество, — Атос склонился в почтительном, но не раболепном поклоне, не выпуская руки Рауля. — Месье Атос. Рауль сказал, что у вас есть новости. — Голос королевы был тихим, но твердым. Она явно собрала всю свою волю, чтобы не поддаться панике. Атос отпустил руку Рауля, но остался стоять рядом. Его отчет был краток, точен и лишен эмоций, как военное донесение. Он рассказал о поисках, о найденной в таверне корзинке и обрывках кружева, о рассказе Анны про пару в черном, о том, что Констанция, судя по всему, была в четвертой комнате и там же уничтожила улику. Он опустил лишь встречу Арамиса с герцогиней и свой личный шок от запаха в церкви. Но добрался до сути. — На основании найденных нами обрывков бумаги в той же комнате, — произнес он, глядя прямо в глаза королеве, — мы можем с уверенностью утверждать, что мадемуазель Бонасье выполнила ваш приказ в точности. Документ был уничтожен ею до того, как она покинула это место. Обрывки были выброшены в такое место, где их невозможно было восстановить. Никто из нашей группы их не читал и не пытался сложить. Он сделал небольшую, но значимую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. Он не сказал «письмо». Он сказал «документ», «ваш приказ». Это была кодировка, понятная им обоим. И самое главное — он дал ей гарантию: улика мертва. Ее тайна, пока что, в безопасности. Королева замерла, ее пальцы вцепились в спинку ближайшего кресла. В ее глазах мелькнуло острое, щемящее облегчение, быстро смененное новой волной тревоги. — А сама Констанция? Вы знаете что-нибудь? — выдохнула она. — Мы получили информацию, что она жива и находится в безопасности, — осторожно сказал Атос. — Подтверждение этому, как я понимаю, уже у вас есть. Он кивнул в сторону Рауля, намекая на записку. Анна Австрийская медленно кивнула, ее взгляд стал пронзительным. — Да. И та, кто предоставила это подтверждение, скоро будет здесь. Вы, месье Атос, останетесь. Мне кажется, вам стоит услышать, что она скажет, из первых уст. В ее голосе звучало не просто предложение, а приказ. И в нем была надежда — что этот мрачный, непоколебимый мушкетер сможет разглядеть правду там, где она, ослепленная дружбой или страхом, уже не видела. Атос склонил голову в согласии. Предстояла встреча с герцогиней. Игра входила в самую опасную фазу — фазу открытых переговоров. И ему предстояло защищать не только тайну королевы, но и своего принца, чья рука теперь снова нашла его и сжала в немом жесте поддержки. Битва только начиналась. Рауль принёс матери один из стульев, обитых шелковой парчой, что стояли у стены и помог сесть. Сцена, разворачивавшаяся перед Атосом, была исполнена такой интимной семейной драмы, что он на мгновение почувствовал себя чужаком, вторгшимся в святая святых. Рауль, рыцарственный и заботливый, суетился вокруг матери, поднося стул, усаживая ее. Лицо королевы Анны было не просто бледным — оно было прозрачным от ужаса, который она пыталась скрыть за фасадом королевского достоинства. Тот самый кружевной платок, что она нервно комкала в руках, а другой был накинут на плечи, был красноречивым свидетельством ее состояния. Атос помнил его — знак ее набожности, ее тайных молитв. Он стоял чуть в стороне, у стены, в тени драпировки, его темная фигура сливалась с интерьером. Он был наблюдателем, стражем, но не участником. Пока. Рауль пытался успокоить мать, его голос звучал мягко и обнадеживающе: — Матушка, может, всё не так уж плохо? Мы знаем о Констанции... Атос внутренне отметил эту «мы» — принц уже мысленно ставил их с Атосом в один ряд, как союзников в защите королевы. Это было и лестно, и страшно ответственно. Он не успел закончить - сев на предложенный стул, королева нервно скомкала кружевной платок в руках и вздохнула. На её плечах лежал платок, тот самый, что Анна Австрийская использовала во время молитв. — Ах, если бы! Ваш отец перед своим отъездом поделился со мной грандиозными идеями — он хочет отметить годовщину вашего появления при дворе и устроить бал, — она буквально вытащила это из себя, всё также комкая платок. Затем посмотрела на сына, севшего на колени перед ней. — Я пропала, Рауль! Принц, ещё не понимая, в чем дело, взял её за руки, ласково сжал в своих. — Матушка, ну подумаешь бал! Да, я их не слишком люблю, но одним балом больше, одним меньше, почему вы так боитесь? Королева помолчала немного, затем подняла взгляд на Атоса. — На последней нашей встрече с герцогом Бэкингемом, я подарила ему алмазные подвески. 12 подвесок, которые он увёз с собой. И король, супруг мой предложил мне надеть их на бал! - вскочив, Анна Австрийская отошла к окну. - Меня спасёт только чудо... я ведь знаю, кто подал ему эту идею! Кардинал Ришелье не устаёт копаться в чужом белье с каким-то садистическим удовольствием! Но королева, сдавленным голосом, почти выплеснула на них новую, страшную беду. Не о пропаже горничной, а о надвигающемся публичном позоре. Бал в честь Рауля. Идея, поданная королем, но, как все понимали, нашептанная кардиналом. Атос слушал, и его лицо, обычно непроницаемое, стало еще более каменным. Его пальцы медленно сжались в кулаки. «Алмазные подвески... Подаренные Бэкингему... Король требует надеть на бал...» Рауль замер, обдумывая услышанное. — Надеть на бал... и отговориться, что вы их потеряли, не выйдет. Пока Рауль пытался найти логический выход («отговориться, что вы их потеряли»), Атос уже видел всю картину целиком. Это была не просто интрига. Это была идеально расставленная ловушка. Ришелье знал о подвесках. Он знал, что они у Бэкингема. И он знал, что королева не сможет их предъявить. Публичное требование короля делало любое отговорки невозможными. Это был удар на поражение. Политический и личный крах. Потеря чести, доверия короля, а возможно, и свободы. Для испанки, как сама королева сказала, честь — все. —Нет! Король настоял на том, что хочет видеть их на мне. Господи, я погибла, погибла! Для испанки нет ничего дороже чести! Ее отчаянный крик: «Господи, я погибла, погибла!» прозвучал в тишине комнаты как приговор. Рауль бросился к ней, обнял, пытаясь влить в нее свою юношескую силу и уверенность: — Матушка, ещё не всё потеряно. До бала у нас есть время, мы что-нибудь придумаем. Я обещаю. Не впадайте в отчаяние, прошу вас. Но Атос знал, что придумать можно только одно. Единственное. И это было безумием. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью. «Подвески в Лондоне. У герцога Бэкингема. До бала… сколько дней? Нужно выяснить. Нужен гонец. Быстрейший. Рискующий всем. Нужно добраться до Англии, до Бэкингема, объяснить ситуацию, получить подвески и вернуться. Через патрули кардинала, через шпионов, через Ла-Манш. За считанные дни.» Это была миссия на грани самоубийства. Миссия, которую нельзя было доверить первому встречному. Нужен был человек с железной волей, безупречной верностью, отчаянной храбростью и… не имеющий личной привязанности к Раулю, которая могла бы его остановить. Потому что шансы вернуться живым были ничтожны. Взгляд Атоса, тяжелый и аналитический, скользнул с рыдающей у окна королевы на спину Рауля, крепко обнимавшего мать. Внутри него что-то остро и болезненно сжалось. Он только что обрел этого человека. Только что поклялся себе защищать его. А теперь сама судьба требовала от него, возможно, самого страшного — отправиться на верную гибель. Или послать на нее друзей. Он медленно, почти бесшумно, сделал шаг вперед, выходя из тени. Его движение привлекло внимание. Рауль обернулся, и в его зеленых глазах, полных боли за мать, читалась мольба о помощи, о решении. Королева тоже подняла на него заплаканный взгляд — взгляд человека, цепляющегося за соломинку. Атос не стал произносить громких слов утешения. Он говорил тихо, но так, чтобы каждое слово падало, как камень, в полной тишине. — Ваше величество. Его высочество. Времени на отчаяние нет. — Его голос был низким и абсолютно спокойным, как поверхность глубокого озера перед бурей. — Есть только один путь. Подвески должны быть здесь, в Париже, к началу бала. Он сделал паузу, дав им осознать невозможность этого утверждения. — Значит, кто-то должен доставить их из Лондона. Быстро. Тайно. Преодолев все преграды, которые кардинал наверняка уже расставил на всех дорогах к побережью и, возможно, в самом Лондоне. Он посмотрел прямо на Рауля, и в его темных глазах была не просьба, а констатация тяжелой, неизбежной истины. — Это задача для нас. Для мушкетеров. Но ее нельзя решать вчетвером, привлекая внимание. Это должен сделать один человек. Лучший из нас. И он должен отправиться немедленно, как только мы узнаем точную дату бала. Он не назвал имени. Не предложил себя. Пока не было всей информации. Но в его тоне, в его осанке, в ледяном огне глаз было ясно: он уже принял это как боевую задачу. Он видел путь. Страшный, кровавый, почти безнадежный. Но единственный. И в этот момент, глядя на бледное лицо Рауля, он думал не о славе, не о долге перед короной. Он думал о том, что если он погибнет в этой безумной гонке, то оставит своего принца одного. Один на один с кардиналом, с интригами, с опасностью. Эта мысль была горше любой физической боли. Но иного выбора не было. Защитить честь королевы — значило защитить и Рауля от последствий ее падения. Игра стоила свеч. Даже если ставкой была его собственная, только что обретенная жизнь. Рауль несколько секунд стоял молча, обдумывая ситуацию, затем посмотрел на мать: — Когда состоится бал? Королева вздохнула: — Это единственное, что я сумела протянуть - время. Сейчас зима, годовщина твоего появления в Париже по-хорошему наступает через две недели, но официально ты был представлен двору позднее. Месяц. У нас есть месяц. — Месяц, — повторил принц. — Хорошо. Одному в такой путь отправляться - безумие, люди кардинала скорее всего будут ждать его. Нам нужно всё тщательно продумать — маршрут, состав группы, финансовое обеспечение, сроки. И скорее всего использовать порт в Кале, а значит... Анна ахнув, посмотрела на сына, Рауль кивнул: — Да, матушка. Я отправлюсь тоже. — Это опасно! Если кардинал узнает... — Мало кто знает, как я выгляжу, на смотрах войск я не участвую. Максимум, что будет у людей кардинала - словесный портрет. Вдобавок, мне как раз надо в Кале, я не говорил ещё, — он посмотрел на Атоса. — Отец отправляет меня с заданием в порт, проверить торговые маршруты, снарядить судно. Я не смогу перейти границу, но отправить группу людей на корабле - пожалуйста. И в обход кардинала, потому что мой наставник, обучавший меня много лет с детства, он капитан своего корабля и... скажем так, не слишком религиозен, — Рауль улыбнулся, широко и уверенно. Явно довольный тем, что может что-то противопоставить Ришелье, а именно — своё прошлое, в котором так хочет покопаться кардинал. — Таким образом для меня риск не будет так велик. Я буду ждать в порту Кале. Без этого там скорее всего будет проверка документов, а достать поддельные за короткий срок сложно. Слова королевы о месяце повисли в воздухе, как милость, но и как приговор. Месяц — это и много, и ничтожно мало для такой авантюры. Атос мысленно прикидывал маршруты, сроки, риски. Его аналитический ум уже рисовал карту: Париж — Кале — Дувр — Лондон — и обратно, с драгоценным грузом. Каждая лига пути была чревата засадой, предательством, штормом. И тогда заговорил Рауль. Его голос, сначала задумчивый, стал набирать уверенность, превращаясь из голоса встревоженного сына в голос стратега, принца, который не намерен быть просто зрителем в драме, грозящей уничтожить его мать. Атос слушал, и его первая реакция была ледяным шоком, смешанным с яростным, первобытным протестом. «Я отправлюсь тоже». Сердце Атоса сжалось так, что на миг перехватило дыхание. Нет. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Отправить его, своего принца, свое солнце, в самое пекло, прямо навстречу сети кардинала? Мысль была невыносимой. Он готов был скорее связать его и запереть здесь, во дворце, чем допустить такое. Но затем Рауль начал излагать план. И чем дальше он говорил, тем более железной становилась логика его доводов. Атос, хоть и с величайшим внутренним сопротивлением, вынужден был признать: принц мыслит здраво и дерзко. Использование его официальной командировки в Кале под предлогом проверки торговых маршрутов — блестящая легальная крыша. Кардинал, конечно, может заподозрить, но открыто воспрепятствовать приказу короля он не посмеет, особенно если это будет выглядеть как рутинная поездка наследника для изучения дел королевства. И самое главное — капитан, его старый наставник, «не слишком религиозный». Атос мгновенно расшифровал эту эвфемизм: капитан — контрабандист, пират или, как минимум, человек, живущий вне закона кардинала. Человек, которому можно доверить тайную переправку людей и ценностей через Ла-Манш, минуя официальные проверки. Такие связи, выкованные в детстве и юности Рауля, были его тайным оружием, о котором кардинал, при всем своем могуществе, мог и не знать. Мысли Атоса метались между паническим страхом за Рауля и холодным признанием практической целесообразности его участия. Риск для принца, конечно, был. Но, как справедливо заметил Рауль, его лицо не было так известно, как лицо короля или самой королевы. А под прикрытием официальной миссии, с надежным капитаном в Кале… это могло сработать. Более того, присутствие Рауля в Кале резко повышало шансы группы на успех. Он мог обеспечить прикрытие, финансирование, быстрый отход на корабль. Без него группа мушкетеров, пусть даже лучших, была просто кучкой подозрительных незнакомцев в незнакомом порту, которых легко было задержать по малейшему подозрению. И тут в голове Атоса родился новый, ужасающий и одновременно единственно возможный план. Если уж Рауль едет в Кале и берет на себя логистику и прикрытие… то кто должен быть тем «одним лучшим», кто поедет в Лондон? Кто будет лицом к лицу с Бэкингемом, кто пронесет подвески через все кордоны? Кто будет тем, кому Рауль доверит самое ценное — честь матери и успех всей операции? Ответ был очевиден. И мучителен. Атос посмотрел на Рауля, который стоял, излучая уверенность и готовность к действию. Юноша был счастлив, что может наконец-то действовать, противостоять, использовать свои знания и связи. И Атос понимал, что не может, не имеет права отнять у него эту возможность быть героем, защитником. Но это означало, что они будут разлучены. На месяц. Атос — в смертельной опасности в Англии и на дорогах Франции. Рауль — в относительной, но не меньшей опасности в Кале, где кардинал наверняка попытается его контролировать или устранить, если что-то заподозрит. Он медленно подошел к ним. Его лицо было суровым, но в глазах, когда он смотрел на Рауля, читалась не просто решимость, а тяжелая, выстраданная готовность принять эту участь. — План… имеет право на существование, — произнес Атос, и его голос звучал глухо, как будто сквозь гранит. — Ваше официальное присутствие в Кале снимает множество проблем. Но это не делает путь безопасным. Кардинал не дурак. Он будет следить. За вами, вашей свитой, каждым кораблем, который может быть связан с вами. Он перевел взгляд на королеву. — И задача поездки в Лондон и возврата подвесок… это отдельная миссия. Самая опасная. Тот, кто ее возьмет на себя, должен быть готов ко всему. Он должен знать герцога, уметь с ним говорить. Он должен быть незаметным, но при необходимости — действовать решительно. Он не должен вызывать подозрений у людей кардинала на границе. Он сделал паузу, и в этой паузе повис невысказанный вопрос. Он не предлагал себя прямо. Он давал Раулю и королеве сделать вывод. Но всем в комнате было ясно, о ком он говорит. Арамис? Он знает двор, умен, но его связь с герцогиней делала его уязвимым. Портос? Слишком заметен. Д’Артаньян? Неопытен и горяч. Атос смотрел на Рауля, и в его взгляде была вся сложность его чувств: гордость за его смелость, леденящий страх за его безопасность, и твердая, как сталь, решимость взять на себя самый смертельный участок пути, чтобы максимально обезопасить того, кто теперь был для него всем. Если ему суждено погибнуть, пусть это случится на чужой земле, вдали от Рауля, чтобы хоть эта смерть не омрачила его напрямую. И если ему суждено выжить и вернуться с подвесками… то он вернется к нему. Это была новая клятва, данная молча, в глубине души. — Нам нужно обсудить детали с Арамисом и другими, — наконец сказал он. — И узнать точную дату вашего отъезда в Кале, ваше высочество. Каждый час на счету. И каждый шаг должен быть просчитан. Его слова были деловыми, но рука, лежавшая на эфесе шпаги, сжалась так, что костяшки побелели. Он уже мысленно прощался. И начинал готовиться к войне. Голос служанки, прозвучавший за дверью, как щелчок бича, оборвал их мрачное обсуждение. В комнате воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом паркета под ногой Анны Австрийской. Рауль, движимый внезапным инстинктивным порывом, сделал почти незаметный шаг в сторону, оказавшись чуть впереди Атоса, как живой щит. Его спина выпрямилась, в зеленых глазах вспыхнула не детская решимость. Этот жест — молчаливая защита своего возлюбленного от «самой опасной и одновременно желанной женщины Франции» — не ускользнул от Атоса. Он почувствовал смешанное чувство: острую, сладкую нежность от такой заботы и леденящий холод от осознания, что Рауль уже видит в герцогине угрозу именно для него. Дверь открылась, и в комнату вплыла герцогиня де Шеврёз. Ее походка была легкой, уверенной, полной того особого шика, который не купишь ни за какие деньги. Она была воплощением светской власти и опасной притягательности. Но взгляд Атоса скользнул мимо нее, к фигуре, что вошла следом. В простом темном платье и закрывающем лицо капоре стояла девушка. Ее поза была скромной, но не рабской. И когда она подняла голову, сдернув капюшон, сомнений не осталось. — Констанция! — вырвалось у королевы, и в этом возгласе было столько облегчения, боли и радости, что даже Атос, стоявший неподвижно, почувствовал, как что-то дрогнуло в его каменном сердце. — Моя госпожа, — улыбнулась девушка, и в ее улыбке была та самая преданность, о которой говорил Рауль. Они бросились друг к другу, и на несколько минут комната перестала быть местом интриг. Это были просто две женщины — госпожа и служанка, связанные узами доверия, которые оказались крепче дворцовых стен. Они стояли, сжимая друг другу руки, и в их молчаливом общении было больше правды, чем во всех речах. Герцогиня, не мешая им, совершила изящный, чуть ироничный реверанс в сторону принца, а затем ее взгляд, острый и оценивающий, упал на Атоса. Он встретил этот взгляд, не моргнув. В ее глазах он прочел не просто интерес, а живой, азартный расчет. «О, кажется, все заинтересованные в предстоящей операции лица собираются вместе? Я взяла на себя смелость пригласить остальных, если вы не против, ваше величество.» Королева, все еще держащая Констанцию за руки, лишь кивнула. Она была слишком потрясена и благодарна за возвращение горничной, чтобы противиться. Дверь открылась снова, и в комнату вошли Арамис, Портос и смущенный, раскрасневшийся д’Артаньян. Юноша явно был ошеломлен красотой и харизмой герцогини, смотрел на нее, как кролик на удава. Арамис, войдя, мгновенно оценил обстановку: слезы на глазах королевы, живая Констанция, мрачный Атос рядом с принцем, и в центре — сияющая Мария. Легкая, почти невидимая усмешка тронула его губы. Портос же, увидев Констанцию, радостно хмыкнул: «Ага, жива!» Вскоре королева, собравшись с духом, повторила для всех горькую историю про бал и злополучные подвески. Она понимала, что скрыть это от Марии, которая только что вернула ей Констанцию, уже невозможно. Герцогиня выслушала, лицо ее стало серьезным. Она сложила свой веер с решительным щелчком и подошла к королеве, сжав ее руку в своей изящной, но сильной ладони. — Дорогая, мне так жаль! Некоторые люди просто не могут видеть других счастливыми. Они завидуют и, погрязнув в своей темноте, стремятся погасить свет и для остальных. «Это она про кардинала», — подумал Рауль, стоя рядом с Атосом. Принц интуитивно чувствовал исходящую от нее опасность, но не для себя, а для своего Атоса. Мысль «Своего, звучит… очень приятно» промелькнула у него в голове, согревая изнутри даже в этой напряженной обстановке. — Что вы, всё случилось по моей собственной вине, вы не должны винить себя, — с печальной улыбкой ответила королева, переводя взгляд на собравшихся мушкетеров и сына. — Мне горько и в то же время светло видеть столько людей, готовых прийти на помощь своей королеве в беде. Арамис стоял, скрестив руки на груди, его лицо было вежливо-внимательным маской. Внутри же его ум работал, как часовой механизм. Он видел игру герцогини: сначала она возвращает Констанцию, заслуживая доверие, затем демонстрирует сочувствие и готовность помочь. Классический ход Марии — втереться в доверие, стать незаменимой. Он ловил каждый ее взгляд, особенно брошенный на Атоса, и внутренне напрягся. Он знал, какое разрушение она могла принести. Его собственная прошлая история с ней заставляла его быть настороже вдвойне. Д’Артаньян был красным как рак. Он сгорал от стыда за свое смущение, но не мог оторвать восхищенного взгляда от герцогини. Она казалась ему воплощением всего, что он представлял себе о высшем свете: красота, изящество, смелость (раз она противостоит кардиналу!). Он ловил каждое ее слово, готовый броситься выполнять любое ее поручение, даже не осознавая, насколько это может быть опасно. Атос оставался недвижим. Его лицо было словно высечено из гранита, а внутри бушевала буря. Вид Констанции, живой и невредимой, снимал одну заботу, но тут же накладывал другую: теперь они были обязаны герцогине. А это значило, что она получила над ними рычаг. Ее слова о «гасящих свет» были сладким ядом, направленным прямо в сердце королевы и… Рауля. Он видел, как принц слушает ее, и его собственная, ревнивая ярость смешивалась с холодным страхом. Герцогиня смотрела на него, и в ее взгляде он читал не просто старый интерес, а новый, острый азарт охотника, который учуял самую ценную добычу. Она видела его рядом с Раулем. Видела их молчаливую солидарность. И это делало ее в тысячу раз опаснее. Его пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Он поклялся защищать Рауля. И теперь этот защитный круг должен был включать в себя и защиту от ядовитого обаяния Марии де Шеврёз. Первый шаг в этой новой битве был сделан. И он чувствовал, что это лишь начало. Когда первая буря эмоций улеглась и королева, все еще держащая Констанцию за руку, уселась в кресло, в комнате воцарилась деловая, хоть и наэлектризованная тишина. Пора было переходить от трагедий и спасений к холодному планированию. Герцогиня, заняв место у камина, словно хозяйка салона, первой нарушила молчание. Ее взгляд, острый и насмешливый, скользнул к Раулю. — Вы, принц, тоже хотите отправиться? — спросила она, и в ее тоне звучало легкое, почти материнское удивление, призванное слегка поддеть юношу. Рауль, все еще стоявший чуть впереди Атоса, в той защитной позиции, что он инстинктивно занял, выпрямился. — Да, мне нужно отправиться в Кале с неофициальным визитом, — ответил он четко, без тени сомнения. — Понятное дело, что мои наставники тоже поедут со мной. Это была безупречная логика. Король Людовик ни за что не отпустил бы наследника в потенциально опасную поездку без надежной охраны, и кто мог быть надежнее его официальных наставников-мушкетеров? Де Тревиль получил бы официальный запрос из дворца и без проблем оформил бы Атосу и Арамису командировку. С Портосом и д’Артаньяном было сложнее, но, обсудив ситуацию с капитаном по-мужски, «как есть», можно было найти предлог — дополнительная охрана, сопровождение груза, что угодно. Арамис, всегда выступавший голосом благоразумия (или его видимости), мягко вступил: — Это очень опасное дело, полное пыли дорог, грязи в дешевых гостиницах или вовсе ночевок в сараях. Вам не стоит так рисковать собой, ваша светлость. Он сделал многозначительную паузу. — Ехать в компании мужчин... Его слова были ширмой. На самом деле он думал о тысяче других опасностей: засадах, яде, кинжале в спину в толчее порта. И о том, что присутствие принца делало всю миссию в тысячу раз заметнее и рискованнее. Казалось, герцогиня только и ждала этого возражения. Легкая, победоносная улыбка тронула ее губы, и она покачала головой, словно взрослый, слушающий наивные доводы ребенка. — Есть одна причина, вынуждающая меня принимать крайние меры, — произнесла она, и ее голос стал тише, значительнее. — Мужчины сильны и смелы, но… могут быть беззащитными против женщин. А у кардинала среди верных ему людей есть некая леди в черном. Думаю, вы уже слышали о ней или видели? Пока точно неизвестно, кто она, лица и имени у меня нет. Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание, а затем продолжила, и каждое слово падало, как отточенный клинок: — Свидетели описывают лишь изящные манеры и… белокурые волнистые волосы. Говоря это, она пристально смотрела то на Атоса, то на Арамиса. Она не просто сообщала информацию. Она бросала приманку в темные воды и ждала, кто клюнет. Реакция Арамиса была мгновенной и мастерски скрытой. Лишь легкое, почти незаметное подрагивание век выдавало внутренний шок. Его ум, привыкший к многослойности лжи, тут же начал работу. «Белокурые волнистые волосы. Изящные манеры. Леди в черном. Та, что была в церкви и в таверне? Та, чей запах…» Он бросил быстрый, почти невидимый взгляд на Атоса, пытаясь прочитать его реакцию. Он знал историю графа. Знал о Миледи. И теперь подозрение, которое витало в воздухе с момента находки платка, обретало ужасающие очертания. Если это она… то игра только что стала в миллион раз опаснее. Но внешне Арамис лишь слегка нахмурился, приняв вид человека, обдумывающего новую, неприятную загадку. Реакция Атоса была иной. Если до этого он стоял, как скала, холодный и непроницаемый, то теперь по его телу пробежала едва уловимая, но жестокая дрожь. Она была настолько сильной, что Рауль, стоявший так близко, почувствовал ее через ткань своих одежд. Лицо Атоса не изменилось — оно осталось маской из бледного мрамора. Но его глаза… Его темные, глубокие глаза, в которые смотрела герцогиня, на мгновение вспыхнули таким ледяным, абсолютным, немым ужасом, что, казалось, в них отразилась сама смерть. Это была не просто тревога. Это было узнавание. Узнавание кошмара, который он считал похороненным. Внутри него все рухнуло. «Белокурые волнистые волосы. Изящные манеры.» Описание совпадало. Совпадало с тем призраком, что преследовал его двадцать лет. С запахом из кареты. С платком в церкви. Его худшие подозрения, от которых он отмахивался, называя безумием, оказались правдой. Она была жива. И работала на кардинала. Или сама вела с ним свою игру. И теперь она здесь, в Париже, вплетенная в ту же паутину, что угрожала Раулю и королеве. Мысль о том, что эта женщина, эта демон в облике ангела, может оказаться где-то рядом, может увидеть Рауля, может навредить ему, вызвала в Атосе такую волну слепой, животной ярости, что у него потемнело в глазах. Его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги. Единственное, что удержало его от какого-либо внешнего проявления, — это теплое, живое давление плеча Рауля, чуть касающегося его. Этот контакт был якорем. Он заставил его сделать глубокий, беззвучный вдох и снова обрести контроль над собой. Но в его душе что-то окончательно сломалось и перестроилось. Теперь это была не просто миссия. Это была личная война. Война не на жизнь, а на смерть. И он будет вести ее без правил и без пощады. Д’Артаньян же лишь вытаращил глаза, ошеломленный новой порцией таинственности. Еще одна загадочная незнакомка! Для него это было как новый, увлекательный роман, полный интриг. Он и не подозревал, какую бездну ужаса открыли эти простые слова для двух мужчин, стоявших рядом с ним. Казалось, такое решение полностью устроило герцогиню. Мария встала, сделала легкий, отточенный реверанс перед королевой, кивнула принцу и остальным, и ее взгляд, подобный скользкому лучу света, на мгновение задержался на Атосе. В нем была смесь старого интереса и нового, острого любопытства — будто она учуяла в воздухе переплетение невидимых нитей и была полна решимости распутать этот клубок. — Тогда встретимся для обсуждения деталей в другом месте. Как только день отъезда принца будет ясен, — произнесла она, и ее голос звучал как шелк, натянутый над лезвием. — Сообщите мне через верного человека — вы увидите его у казарм, не пройдёте мимо. Записки будет достаточно. С этими словами она плавно развернулась и вышла, унося с собой шлейф дорогих духов и атмосферу опасной игры. Дверь закрылась за ней почти бесшумно. В комнате воцарилось тяжелое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Воздух, казалось, все еще вибрировал от ее присутствия. Первым его нарушил Арамис. Его лицо, обычно столь безмятежное, было серьезным. — Ваше величество, — начал он тихо, но четко, и кивнул д’Артаньяну. Тот, мгновенно поняв жест, неслышно подкрался к двери, приоткрыл ее и заглянул в пустой, освещенный факелами коридор, затем так же тихо прикрыл и обернулся, отрицательно покачав головой. Подслушивающих не было. — Насколько вы доверяете ей? Королева не ответила сразу. Она медленно разжала пальцы, выпуская измятую кружевную ткань веера, и положила его на стол. Ее лицо, обрамленное темными волосами, было усталым, но в глазах горел недетский, выстраданный ум. — Я не наивна, месье, — сказала она, и в ее голосе прозвучала горькая усмешка. — Я приехала в эту страну ребёнком, чтобы выйти замуж за человека, которого не видела никогда. Мы оба... были полны решимости узнать друг о друге. Мой супруг даже не выдержав ожидания, приехал к карете, где я ехала и заглянул внутрь. Он явно обрадовался увиденному. Она замолчала, глядя в прошлое, на тех двух испуганных и взволнованных подростков в пышных одеждах. — Нам... не дали много времени на юность, не дали возможности взрослеть без спешки, узнавать этот мир. Нет, взрослый мир распахнулся перед нами вскоре после свадьбы, со всеми обязанностями и правилами. А кроме явных правил двора есть тайные, более полезные, написанные кровью. И одно из них — не доверять никому из игроков, каждый действует ради своей выгоды. По-настоящему верных людей очень мало... Ее взгляд обвел всех присутствующих мушкетеров и остановился на сыне, а затем снова вернулся к ним. Неожиданно на ее губах расцвела теплая, искренняя улыбка. — ...а в вас я уверена. — Конечно! Я жизнь отдам за королеву! — горячо отозвался д’Артаньян, покраснев от собственного пыла. — Вы настоящие друзья, — кивнула Анна Австрийская, — а ещё... — ее взгляд стал проницательным, она перевела его на Атоса, стоявшего чуть поодаль, все еще бледного и замкнутого. — ...граф кажется, лично заинтересован в результате. От её глаз не укрылись ни скрытые переглядывания, ни тот инстинктивный шаг, что сделал Рауль, защищая Атоса от взгляда герцогини, ни молчаливая, но ощутимая связь, тянущаяся между ними, как натянутая струна. Она вздохнула, и в этом вздохе была не осуждение, а грусть и понимание. — Я не могу осуждать или пытаться пресечь это, наоборот, мне хочется видеть сына счастливым. Жаль только, Мария права — есть люди, которые не могут видеть других счастливыми. — Матушка! — Уши Рауля вспыхнули густым румянцем, когда он понял, что «разоблачён». Он потупил взгляд, но не от стыда, а от нахлынувшей смущенной радости. Его рука непроизвольно потянулась к Атосу, но, осознав присутствие других, замерла в воздухе и опустилась. Слова королевы пронзили ледяную скорлупу, в которую он пытался заключить себя с момента упоминания о белокурых волосах. «Лично заинтересован» — это было сказано так мягко, с таким пониманием, что в его окаменевшей груди что-то дрогнуло. Это не было приказом или угрозой разоблачения. Это было молчаливое благословение, данное матерью, которая сама знала, что такое несчастье в браке. Это признание снимало один слой страха — страх быть отвергнутым двором, королевой, миром. Но оно же накладывало чудовищную ответственность. Теперь его связь с Раулем, его счастье, становилось не просто их тайной, но и частью этой битвы. Объектом зависти и мишенью для таких, как герцогиня… и та, другая. Взгляд его, темный и глубокий, встретился со взглядом королевы. В нем не было ни просьбы, ни оправданий. Был лишь безмолвный обет — обет защиты. Он слегка, почти незаметно кивнул, подтверждая ее догадку и принимая возложенную на него миссию. Его сердце, заледеневшее от ужаса при мысли о ней, отозвалось болезненным, теплым толчком при взгляде на раскрасневшегося Рауля. Он хотел коснуться его, успокоить, сказать, что все в порядке. Но не здесь. Не сейчас. Герцогиня назначила встречу. «Верный человек у казарм». Это могла быть ловушка. Им нужен был план, нужны были детали. И прежде всего — нужно было обсудить с Арамисом то, о чем они оба теперь думали. О леди в черном. Его пальцы снова сжались. Если это Миледи… то дорога в Кале и Лондон только что превратилась в дорогу прямо в пасть ада. И он должен был вести туда своих друзей и своего принца. Арамис наблюдал за этой семейной сценой с привычной для него смесью участия и аналитической отстраненности. Его взгляд, умный и всевидящий, перешел с королевы на Атоса, и он прочитал в его лице все — и признание, и ужас, и решимость. Он видел, как граф внутренне содрогнулся при последних словах Анны. «Люди, которые не могут видеть других счастливыми» — это было точное попадание в самую суть угрозы, исходящей как от кардинала, так и, возможно, от той самой леди. Когда вспыхнувший Рауль замолчал, Арамис мягко, но твердо взял слово, возвращая всех к суровой реальности. Он подошел ближе к столу, оперся на него кончиками пальцев. — Ваше величество, ваше доверие для нас — честь и долг, — произнес он, и в его голосе не было обычной легкости, только сталь. — И именно поэтому мы должны быть предельно откровенны. Герцогиня сообщила нам важную и… тревожную информацию. «Леди в черном» — не просто шпионка кардинала. Ее описание… — он сделал короткую, значимую паузу, бросая быстрый взгляд на Атоса, ища подтверждения, стоит ли идти дальше. Увидев в его глазах молчаливое согласие (или отсутствие запрета), Арамис продолжил, опуская страшные подробности, но давая понять суть: — …слишком специфично. И слишком опасно. Если это та, о ком я подозреваю, то мы имеем дело не просто с противником, а с настоящим демоном, одетым в плоть. Ее появление в этой истории меняет все. И делает участие его высочества, — он кивнул в сторону Рауля, — еще более рискованным, но, возможно, и еще более необходимым. Потому что она охотится на слабости, на привязанности, на самую человеческую суть своих жертв. Он выпрямился, и его лицо стало холодным и решительным. — Нам нужно совещание. Вчетвером. Немедленно. Чтобы решить, кто поедет в Лондон, кто останется с принцем в Кале, и как мы будем защищаться от этой новой, смертельной тени. Каждая минута теперь на счету. «Вчетвером, значит, без меня», — подумал принц. В его сердце на миг кольнула легкая досада, быстро сменившаяся пониманием. Он не обиделся. Он видел, как взгляды Арамиса и Атоса встретились в молчаливом, тяжелом диалоге, полном невысказанных ужасов. Эта дружба, выкованная в битвах и походах, была крепостью, в которую сейчас впускали только своих. Им нужно было обсудить услышанное без свидетелей, даже без него. Рауль уважал это. Более того — он чувствовал себя частью чего-то большего, нежели просто принц, отдающий приказы. Он был союзником, чье место в этой игре еще предстояло определить. Шагнув вперед, произнёс четко и деловито, отсекая личные чувства: — Отец озвучил своё решение только час назад. Я могу посетить распорядителя и узнать, были ли даны указания казначею на подготовку средств для поездки. Конкретного дня мне не называли, только — «Ты поедешь». И мое желание отправиться быстрее не станет странным, — здесь в его глазах блеснула искорка. — Ведь я еду в город, где провел свое детство. Мое нетерпение будет выглядеть естественно. — А почему вы выросли там, Рауль? — не сдержал любопытства д’Артаньян, все еще находившийся под впечатлением от всего услышанного и увиденного. Рауль повернулся к нему, и на его лице появилась легкая, но теплая улыбка воспоминаний. — Климат. Вскоре после моего рождения, когда мне было года три, начались серьезные проблемы с легкими. Лекарь сказал, что мне нужен морской воздух. — Его взгляд на миг стал отрешенным, будто он видел не эту роскошную гостиную, а бескрайние серые воды Ла-Манша. — Я должен был вырасти там, где много моря, свежий бриз и много морепродуктов, чтобы «перерасти» эту слабость. Так и вышло. Я мог бы вернуться в Париж раньше, но матушка… — он посмотрел на королеву, — не хотела рисковать. Ждала, пока я окончательно окрепну и повзрослею. Королева лишь молча кивнула на слова сына, и в ее глазах мелькнула тень былых страхов и бессонных ночей у детской колыбели. — Там, наверно, очень красиво, — с неподдельным интересом заметил Портос, уже мысленно представляя себе портовые таверны и полные прилавки. — Тогда идёмте? — предложил он, переходя к действиям. — Ваше величество, моё почтение! — Он щелкнул каблуками своих сапог, отчеканил поклон, столь же мощный и прямой, как и он сам, и первым вышел в коридор, готовый немедленно приступить к делу. Арамис, в отличие от Портоса, задержался на мгновение. Его поклон был более изящным, почти балетным, а слова — не просто формальностью, а тихой молитвой-обетом. — Сначала мы идем к де Тревилю, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Держитесь стойко, ваше величество. Бог не оставит вас и станет нашим путеводителем в этом темном деле. — Аминь, — тихо, но твердо отозвалась Анна Австрийская. Благочестие Арамиса, его умение найти нужные, утешительные слова были ей очень близки в этот момент. — Шевалье, помолитесь за меня, прошу вас. — Я буду делать это постоянно, — кивнул Арамис, и в его глазах была неподдельная серьезность. Взяв свою шляпу с пером, он вышел вслед за Портосом. В голове Атоса, пока все говорили, зрела отдельная мысль. «С Констанцией всё равно стоит побеседовать наедине», — подумал он. Герцогиня могла что-то утаить или исказить. Нужен был свидетель, незамутненный придворными играми. Он сделал шаг к королеве, его голос был тихим, но настойчивым: — Ваше величество, перед тем как мы уйдем, можем мы побеседовать с вашей горничной? Наедине. Ее рассказ может содержать важные детали, которые она не стала говорить при герцогине. — Да, конечно, — сразу согласилась королева, жестом подзывая Констанцию, которая стояла чуть поодаль, все еще взволнованная и счастливая. — Идемте тогда в кабинет, — вызвался Рауль, указывая на небольшую дверь в глубине покоев. — Матушка, не вешайте нос! — Перед тем как уйти, он решительно подошел к королеве и крепко, по-мужски сжал ее руку в жесте поддержки, пытаясь передать ей часть своей юношеской уверенности. — Ваше величество, — неожиданно серьезно, перекрывая все другие звуки, произнес д’Артаньян. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и его юношеское лицо стало вдруг суровым и взрослым. — Или я вернусь с вашими подвесками. Или не вернусь совсем. Это моё слово дворянина. С этими словами, не дожидаясь ответа, он склонился в глубоком, почти рыцарском поклоне и вышел, оставив в воздухе звон своей клятвы. Королева смотрела ему вслед, и на ее глаза снова навернулись слезы, но теперь — от внезапной и глубокой благодарности. Кабинет принца был небольшим, уютным, заставленным книгами и картами. Атос закрыл дверь. Теперь здесь были только они четверо: Атос, Арамис, Рауль и Констанция Бонасье. Девушка нервно теребила край фартука, но смотрела на них прямо и честно. — Мадемуазель, — начал Атос, его голос был мягче, чем обычно, но в глазах горел все тот же аналитический огонь. — Нам нужно восстановить картину той ночи. Как можно подробнее. Как вас нашел Клод Дюваль и как вы оказались у герцогини? Констанция глубоко вздохнула и начала рассказывать, временами запинаясь от волнения: — В таверне… Это был не случайный выбор. Как мне теперь понятно, это давно точка наблюдения. За кем-то или за чем-то, связанная с другими делами кардинала… или самой герцогини, я не знаю. Меня заметили, когда я вбежала. Я бежала от него… от мужа. Он преследовал меня, я это поняла. Я думала, в толчее и в знакомом месте смогу оторваться и добраться до церкви. — Четвертый номер на втором этаже? — уточнил Арамис. — Да. Я ворвалась туда, заперла дверь. У меня было письмо ее величества. Я помнила приказ… — ее голос дрогнула. — Я порвала его. На мелкие-мелкие клочки. А затем… я не знала, что с ними делать. Сжечь было нельзя, нечем. И я увидела в углу, у стены, сливное отверстие. Для мытья полов, должно быть. Я затолкала все обрывки туда, протолкнула их как можно глубже. Только тогда немного успокоилась. Арамис и Атос переглянулись. Их догадка подтвердилась. Улика была уничтожена безвозвратно. — А потом? — мягко спросил Рауль. — Потом… потом дверь высадили. Вошел мужчина. Сильный, молчаливый. Я пыталась бороться, кричать, но он быстро скрутил мне руки. Я тогда не знала, что это Клод Дюваль. Он не сказал ни слова. Просто вывел меня через черный ход на улицу, где в переулке стояла неприметная карета без гербов. Там уже ждали двое других мужчин, сурового вида. Дюваль передал меня им, что-то коротко сказал, и карета тронулась. — Вы понимали, куда вас везут? — спросил Атос. — Нет. Мы ехали долго, я была с завязанными глазами. Привезли в какой-то загородный дом. Небольшой, уединенный. Там со мной обращались… правильно. Кормили, давали воду, не обижали. Но не выпускали из комнаты. Там, уже на второй день, я написала ту записку для ее величества. Мне дали бумагу и перо, сказали, что передадут. Писала я ее под диктовку служанки герцогини, но смысл… смысл был мой. Я действительно надеялась скоро вернуться. Записку забрали, а потом, сегодня утром, мне вернули платье, привезли сюда… и вот я здесь. Атос кивнул, обдумывая услышанное. Картина вырисовывалась: герцогиня через свою сеть (Дюваля) перехватила Констанцию, изолировала, а затем использовала как козырь для встречи с королевой, демонстрируя свою «спасительность». — Мадемуазель, — голос Атоса стал еще тише, но в нем появилась опасная напряженность. — Вы упомянали, что видели даму в черном. Где и когда? Констанция побледнела, но ответила сразу, как будто этот образ был выжжен в ее памяти. — У церкви. Не в ту ночь… раньше. Я сопровождала ее величество на молебен. Королева уже вошла внутрь, а я осталась ждать у кареты. И я увидела ее. Она выходила из боковой калитки церковного сада. Вся в черном, от платья до вуали, но вуаль была тонкой, и под ней… я видела белокурые волнистые волосы. И манеры… Она шла так, будто не касалась земли. Изящно, плавно. Она села в карету, которая ждала в тени. И когда дверца открылась, оттуда на миг пахло… — Констанция нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Сладковато, тяжело. Как дорогие восточные благовония, но с чем-то… горьким. Я тогда подумала, что это какая-то знатная дама, может, в трауре. Но теперь… теперь, после всего, мне стало страшно. Ее взгляд… он скользнул по мне, когда она садилась. Холодный, как лед. Без всякого выражения. Как у змеи. В комнате стало тихо. Описание совпадало. Слишком. Атос стоял недвижимо, но Арамис видел, как дрогнула мышца на его скуле. Рауль, слушавший с возрастающим беспокойством, невольно приблизился к Атосу, как бы чувствуя исходящую от него волну леденящего ужаса и ярости. — Большое вам спасибо, мадемуазель, — наконец сказал Арамис, нарушая тягостное молчание. — Вы были очень храбры. Идите к своей госпоже. И никому больше не рассказывайте об этой даме. Никому. Понятно? Констанция кивнула, широко раскрыв глаза, и быстро вышла. Когда дверь закрылась, Арамис обернулся к Атосу. — Это она, не так ли? Атос не ответил. Он только медленно, с трудом кивнул, и в его глазах бушевала целая буря. Теперь у них был свидетель. Теперь они знали наверняка. Призрак из прошлого Атоса вышел из тени и вступил в игру. И это меняло абсолютно всё.