Правила ненависти

Лимузин был тихим, как склеп. Мягкие кресла, в которых тонуло тело, и гулкий, приглушенный звук мотора — все это давило на Вай сильнее, чем звуки города за окном. Она сидела, сгорбившись у окна, и с ненавистью разглядывала свое отражение в тонированном стекле. Ее волосы, короткие и ярко-красные, будто вспышка алого пламени, были неестественно гладко зачесаны назад. Эта строгая, чуть ли не солдатская укладка, навязанная ей, открывала все черты лица, которые Вайолет так старалась бы скрыть. Высокий лоб, четкая линия бровей и — больше всего — ее кожу, усыпанную мелкими, будто рассыпанный мак, веснушками. Они покрывали переносицу и щеки, придавая юному лицу наивное и беззащитное выражение, которое она в себе ненавидела. Но хуже всего было платье. Темно-синее, с дурацким белым воротничком и тугим поясом, который впивался в талию. Оно чесалось. Каждый его стежок, каждая синтетическая ниточка казались сотканы из чистой ненависти к людям. Вай чувствовала себя переодетой обезьяной в цирке. Куклой, которую нарядили для чужого праздника. Она потянула за воротник, пытаясь ослабить хватку, но все было бесполезно. — Ну, милая, почти приехали, — раздался рядом голос Вандера. Она не поворачивалась, продолжая смотреть в окно. Бруклин — ее Бруклин, с разрисованными гаражами, знакомыми вывесками закусочных и огнями моста — оставался позади, словно его стерли ластиком. Теперь за окном плыл чужой, слишком чистый и нарядный Манхэттен. Он сверкал, как стерильный скальпель. — Мое платье душит, — мрачно сообщила она стеклу. Вандер вздохнул. Она слышала, как скрипнула кожа сиденья, когда он повернулся к ней. — Я знаю. Спасибо, что надела. Эта встреча… она важна. Вай сжала кулаки на коленях, сминая ненавистную ткань. — Для кого? Для твоего бизнеса? Он не ответил сразу. Эта пауза была красноречивее любых слов. Пять лет. Пять лет с тех пор, как мамы не стало. И за эти пять лет Вандер прошел путь от владельца пары закусочных до человека, который мог позволить себе этот лимузин и этот отвратительный галстук, в который он сейчас был упакован. И каждая его «важная встреча» с очередным представителем из этого блестящего мира была очередным шагом прочь от их старой жизни. — Для нас, — наконец сказал он, но звучало это слабо и неубедительно. — Она кто? — спросила Вай, все еще глядя в окно. — Банкирша? Модель? — Сенатор. Кассандра Кирамман. Сенатор. Слово упало между ними, как камень. Оно объясняло и этот лимузин, и это дурацкое платье, и напряжение в плечах отца. — Звучит, как порода собак, — буркнула Вай, дернув плечом, чтобы смахнуть невидимое раздражение с ключицы. — Вай… Постарайся, а? — его голос снова стал тихим, почти умоляющим. Она молча кивнула, челюсти сжаты, дыхание поверхностное. Она сделает это для него. Переживет этот ужин. Но она не станет милой. Она не станет притворяться. Машина плавно остановилась у подъезда пафосного ресторана с золоченой вывеской. Шофер открыл дверь. Вай вылезла неохотно, чувствуя, как ее нервы натягиваются, словно провода. Холодный вечерний воздух обжигал ее оголенные коленки. Она ненавидела ощущение ветра на ногах без привычных джинсов. Она чувствовала себя голой. Вандер вышел следом, поправив пиджак. Он выглядел массивно и немного неуклюже в этом новом, чужом образе. Он протянул ей руку, но Вай проигнорировала ее, уставившись на свои начищенные туфли, в которых чувствовала себя предательницей самой себе. Он повел ее внутрь. Вай чувствовала, что ее походка слишком угловатая и резкая для этого места. Воздух ресторана был густым от запаха дорогих духов, цветов и еды, которая пахла не едой, а деньгами. Все официанты были похожи на манекенов, а гости говорили так тихо, будто боялись потревожить собственное величие. Вай с трудом заставила себя не шаркать ногами по ковру. И тогда она их увидела. За столиком у окна. Женщина. Идеальная, как с обложки журнала, которую Вай однажды порвала на лоскуты для своего арт-проекта. Темные волосы, строгий костюм, взгляд, который сканировал комнату. Кассандра. А рядом с ней… девочка. Примерно на два года младше. В платье, еще более нарядном и глупом, чем у Вай. Ее темно-синие волосы были убраны в косичку, ни один волосок не выбивался. Она сидела с прямой спиной, положив руки на колени, и внимательно изучала меню, будто это был учебник по ядерной физике. Вай почувствовала, как по телу разливается волна жгучей, знакомой раздражительности, усиленная нарастающим зудом под воротником. «Идеальная маленькая леди», — прошипело у нее в голове. Вандер широко улыбнулся, подошел к Кассандре и чмокнул ее в щеку. Этот простой, приветственный жест показался Вай таким неестественным и чужим, что ее передернуло. — Кассандра, это моя дочь, Вайолет. Вай, это Кассандра и ее дочь, Кейтлин. Девочка подняла на Вай глаза. Большие, голубые, не по-детски серьезные. Её взгляд был холодным, аналитическим, будто Вай была не человеком, а сложным пазлом. Кассандра кивнула с холодной вежливостью. — Очень приятно, Вайолет. Я много слышала о тебе. Губы женщины сложились в отработанную улыбку. — Надеюсь, не всё, — парировала Вай, чувствуя, как на ее плече ложится твердая ладонь отца. — Дочка, — предупредительно произнес Вандер, и его пальцы слегка сжали ее кость. — Давай присаживайся. Они устроились за столом. Вай уселась на самый краешек стула, чтобы минимизировать контакт с тканью платья, наклонив голову и неосознанно почесывая краешек шеи у линии волос. Появился официант с меню в бархатных обложках. — Чего изволите? — обратился он ко всем, но взгляд его скользнул в первую очередь по Кассандре. — Я не голодна, — отрезала Вай, отводя глаза и нервно почесывая плечо. Проклятая ткань кололась, как сотня иголок. — Для нее будет шоколадный Брауне, — мягко, но твердо парировал Вандер, даже не глядя на дочь. Он заказал себе стейк, затем повернулся к Кассандре: — Вы успели определиться? Кассандра назвала два блюда с такими названиями, которые Вай не смогла бы выговорить с первого раза. Официант почтительно кивнул и удалился. За столом повисло тяжелое молчание. Вай уставилась на сверкающие столовые приборы, нервно перебирая пальцами по кромке стола и чувствуя, как на нее давит взгляд женщины. — Сколько тебе лет, Вайолет? — наконец спросила Кассандра, разламывая тишину, как лед. — Четырнадцать, — буркнула Вай, не поднимая глаз. Она почувствовала, как по ее спине, между лопатками, пробежал особенно сильный зуд, заставивший ее слегка поерзать. — Четырнадцать. Как интересно. Кейтлин только двенадцать, — произнесла Кассандра, и ее голос зазвучал сладко, словно сироп. — А чем ты увлекаешься? Вопрос повис в воздухе. Вай сжала губы, не желая выдавать этому миру ни крупицы информации о себе. — Вай обожает музыку, — поспешно вступил Вандер. — У нее даже есть своя группа. — Понятно, — сказала Кассандра, и в ее тоне было столько снисходительности, что Вай чуть не скрипнула зубами. — Кейтлин, напротив, больше склонна к интеллектуальным играм. Она только что заняла первое место на школьном турнире по шахматам. — Молодец! — Вандер одобрительно кивнул Кейтлин, и Вай показалось, что он делает это с чрезмерным энтузиазмом. Затем он обернулся к дочери, и его лицо озарилось вымученно-бодрой улыбкой. — Слышала, дочка? Могла бы попросить Кейтлин, чтобы она тебя научила. Шахматы — это очень занимательная игра. Это была последняя капля. Представление, что эта «идеальная кукла» будет ее чему-то учить, показалось Вай таким унизительным и несправедливым, что кровь бросилась в лицо. Зуд платья превратился в физическую, отвлекающую боль. Она резко подняла на отца глаза, и в ее серых глазах вспыхнул открытый, яростный бунт. — Мне не нужны ее уроки, — прошипела она так, что слышно было только ему. — И вообще, я не хочу здесь быть. Она резко отодвинула стул. Скрип ножек о паркет прозвучал, как выстрел. Ее тело требовало движения, освобождения от тесной, ненавистной одежды. Вандер положил руку ей на плечо. — Мне нужно в туалет, — заявила она громко, не глядя на него. Вандер наклонился к ней ближе, его улыбка стала жесткой, натянутой маской. Его голос прозвучал тихо, но с неоспоримым давлением, которое она знала слишком хорошо. — Дочка, мы это обсуждали. Ты обещала вести себя хорошо. Помнишь? Он не ждал ответа. Его рука, все еще лежавшая на ее плече, мягко, но неуклонно прижала ее обратно к стулу. Это был не жест нежности, а акт удержания пленника. Вай грузно поерзала на стуле, судорожно втянув воздух, чувствуя, как жар от обиды и унижения разливается по ее щекам. Она уперлась взглядом в сверкающую вилку, лежащую перед ней. Кассандра наблюдала за этой сценой с холодным, отстраненным интересом, будто изучала неудачный эксперимент. Кейтлин, напротив, не отводила от Вай своего пронзительного голубого взгляда. В ее глазах читалось не детское любопытство, а скорее аналитическое понимание, будто она разгадала весь механизм бунта девушки и теперь просто наблюдала за его работой. И от этого становилось еще гаже. — Шахматы — это действительно прекрасный способ развить стратегическое мышление, — Кассандра нарушила молчание, обращаясь больше к Вандеру, чем к Вай. Ее тон был ровным, будто маленькой сцены и не было вовсе. — В академии, где учится Кейтлин, это обязательный предмет с пятого класса. — Да, я слышал, — Вандер кивнул, слишком оживленно, стараясь вернуть беседе прежнее, деловое русло. — У вас там сильная программа, учебный план существенно лучше, чем в школах Бруклина. — Может, Вайолет стоит записаться на дополнительные занятия? — Спросила Кассандра. Вай почувствовала, как ее сердце сжимается от новой обиды. «Подтянуть». Словно она — отстающая. Словно с ней что-то не так. — Мне и так нормально, — пробормотала она под нос, подняв ладонь и неловко потерев шею, чтобы заглушить зуд, который теперь казался симптомом ее ярости. — Кейтлин с недавних пор заниматься стрельбой в тире, — продолжила Кассандра, делая небольшой глоток воды. — Дисциплина и самоконтроль — ключ к успеху. Взгляд Вай непроизвольно метнулся к Кейтлин. Стрельба? Эта кукла, которая, казалось, боялась бы испачкать свои белые носочки? Невероятно. Вандер, почувствовав возможную точку соприкосновения, снова попытался вступить в игру. — О, Вай у меня меткий глаз! Помнишь, милая, как мы с тобой бутылки на крыше… Он не успел договорить, когда Вай почувствовала, как по спине пробежали мурашки ужаса. Он собирался рассказать случай, когда она случайно выстрелила из самодельного ружья и попала в стекла соседнего дома. — Пап! — резко перебила она его, ее глаза широко распахнулись от паники и предупреждения. Вандер запнулся, понял свою оплошность и смущенно кашлянул. — Кхм… Ну, в общем, она у меня меткая. Кассандра подняла одну идеально выщипанную бровь. — Как… интересно, — произнесла она, и было ясно, что слово «интересно» означало ровно противоположное. Вай больше не могла этого выносить. Каждое слово, каждый взгляд, каждое молчаливое сравнение с этой идеальной, как картинка, Кейтлин, жгло ее изнутри. Она почувствовала, что если не почешется прямо сейчас, то закричит. Она снова отодвинула свой стул. И в этот момент, когда она уже была готова сбежать, раздался тихий, но четкий голос. — А как называется ваша группа? Вай медленно перевела взгляд на Кейтлин. Та смотрела на нее с тем же невозмутимым выражением лица, но теперь в ее голубых глазах читалась не просто оценка, а неподдельный интерес. — …Что? — только и смогла выжать Вай, не веря своим ушам. Кейтлин не моргнув глазом повторила, отчеканивая каждое слово с присущей ей педантичностью: — Вандер сказал, что ты увлекаешься музыкой. Как называется ваша группа? Вай медленно сузила глаза, не в силах оторвать от нее взгляда. Все ее существо было настороже. Это ловушка? — У меня нет группы, — ответила она с вызовом, ожидая усмешки. — Я просто играю с друзьями. Иногда. В гараже. — На гитаре? — уточнила Кейтлин. — Нет… Барабаны. — А ты поешь? — Нет, — солгала Вай, хотя иногда, когда никого не было дома, она ревела в микрофон старые панк-песни, найденные в интернете. — Музыка — это, конечно, милое хобби, Вай, — начала Кассандра, и ее голос звучал, как скрежет льда по стеклу. — Но если ты хочешь чего-то добиться в жизни, тебе уже сейчас стоит задуматься о будущем. О карьере. О чем-то серьезном. Вай почувствовала, как по ее спине пробежала горячая волна. Она медленно перевела взгляд с Кейтлин на ее мать. — Бессмысленное битье по барабану, — Кассандра сделала небольшой глоток воды, ее слова повисли в воздухе, как приговор. — Это пустая трата времени, которая ни к чему не приведет. Брови Вай резко улетели вверх, а затем так же резко сдвинулись, образуя две грозные темные стрелы, направленные прямо на Кассандру. Плотно сжатые губы побелели от напряжения, растянувшись в тонкую, безжалостную линию. Нижняя челюсть сдвинулась вперед, придавая ее лицу упрямое и ожесточенное выражение. Она буквально впилась зубами в собственную ярость, чтобы не выкрикнуть то, что рвалось наружу — поток отборного, бруклинского мата, который она подцепила в подворотнях и который точно отправил бы эту идеальную леди в обморок. Но в этот самый момент к их столу бесшумно подошел официант. — Ваши блюда, — вежливо произнес он, нарушая напряженную тишину. Он поставил перед Вандером сочащийся кровью стейк, перед Кассандрой и Кейтлин — их изысканные блюда, а перед Вай — порцию шоколадного Брауни, который сейчас казался ей не десертом, а символом всей этой фальши и снисходительности. Момент был упущен. Порыв схлынул, оставив после себя лишь ледяную, липкую ярость и физическое истощение. Вай не произнесла ни слова. Она медленно опустила руки под стол и вцепилась пальцами в ткань платья, чувствуя ее ненавистную, колючую текстуру. Ее лицо еще пылало, но взгляд стал остекленевшим и отстраненным. — Вай, брауни ведь твой любимый, — тихо, почти умоляюще сказал Вандер. Она ничего не ответила. Просто отодвинула тарелку на несколько сантиметров, всем своим видом показывая, что даже не рассматривает возможность подчиниться. Ей было больно дышать, а сердце колотилось в груди, словно пыталось пробить ей ребра. Кассандра, закончив свой изысканный первый кусок, отпила воды и снова обратилась к Вай, но на этот раз ее тон был сладким, как сироп, и оттого еще более ядовитым. — Ты, наверное, не поняла меня, дорогая, — снова заговорила Кассандра. — Я не хотела обидеть твое увлечение. Просто я, как человек, который многого добился, могу дать тебе совет. Мир жесток к тем, кто не делает осознанного выбора. Посмотри на Кейтлин. Кейтлин, услышав свое имя, оторвалась от тарелки. Ее взгляд был чистым и пустым. — Она с детства знает, что будет юристом. Как и я. И она строит свою жизнь вокруг этой цели. Это и есть сила, Вай. Сила цели. Вай медленно перевела взгляд с окон на Кассандру. В ее глазах уже не было открытого огня. Там был холодный, стальной блеск. Она почувствовала, как по ее позвоночнику медленно течет холодный пот, смешиваясь с зудом от платья. — У меня есть цель, — тихо сказала Вай. Ее голос был хриплым, но твердым. Кассандра снисходительно улыбнулась. — И какая же? Вай наклонилась вперед, положив локти на стол, презирая все правила этикета, и посмотрела прямо на Кассандру. — Моя цель — никогда не стать такой, как вы, — произнесла она с ледяной четкостью. Она откинулась на спинку стула, наслаждаясь наступившим шокированным молчанием. Даже Вандер онемел, его вилка замерла на полпути ко рту. — А музыка… — Вай бросила последний взгляд на свой нетронутый десерт и встала. На этот раз ее движения были плавными и полными презрительного достоинства. Она расправила плечи, игнорируя дикий зуд, и подняла голову. — Она не для того, чтобы «к чему-то привести». Она для души. Вам я этого не объясню.

***

Лифт со скрипом поднялся на последний этаж и остановился, издав глухой щелчок. Вандер толкнул тяжелую металлическую дверь и вошел в квартиру, и его сразу же обняло знакомое, уютное тепло. Воздух был густым и насыщенным — запах старого дерева, впитавшего за годы ароматы специй и жареного мяса из кухни внизу, смешанный с едва уловимыми нотами краски и лака, которые Вай таскала из гаража. Просторная лофт-квартира в Бруклине была их настоящей крепостью. Высокие потолки с открытыми балками, огромные панорамные окна, из которых открывался вид на огни их района — вывески соседних баров, неоновые буквы, отражение моста вдалеке. Полы были из потертого дуба, по которому Вай в детстве гоняла на самокате, оставив несколько вечных царапин. Это место дышало жизнью. Их жизнью. Вандер бросил ключи на массивный деревянный комод у входа. Его взгляд скользнул по полкам, заставленным книгами. Там были учебники по менеджменту, биографии магнатов и потрепанные тома по истории кулинарии. Но между этими строгими корешками царил хаос другого рода — рисунки Вайолет. Листы, пожелтевшие от времени, с кривыми домиками и трехногими собаками. Более поздние, угловатые наброски мотоциклов, сделанные шариковой ручкой на полях тетрадей. И совсем свежие, мрачные граффити-эскизы, где ее имя «Vi» было выведено яростными, рваными линиями. Он не мог выбросить ни один. Каждый был вехой, моментом ее жизни, который он пропустил, строя свой бизнес, или, наоборот, застал, и этот миг навсегда остался запечатленным в кривых линиях. Его глаза остановились на ряде фоторамок. Он подошел ближе. Вот она, маленькая Вай, лет шести, с перемазанным шоколадом лицом, заливается счастливым смехом на его плечах. А вот и они втроем. Он, молодой и еще не обремененный грузом миллионов, с обветренным лицом. Фелиция, его Фелиция, с темно-фиалетовыми волосами и улыбкой, которая могла осветить всю комнату. И между ними — Вай, крошечная, с двумя передними зубами, которые только-только прорезались. Вандер протянул палец и коснулся стекла над лицом Фелиции. По его грубому лицу пробежала тень боли. — Прости, любимая, — тихо прошептал он. — Не знаю, правильно ли я все делаю. Грустный вздох вырвался из его груди. Он оторвался от фотографии и огляделся. — Милая? Я дома! Тишина. Ни привычного топота босых ног, ни ворчливого «Привет» из глубины комнаты. Беспокойство, знакомое и острое, как игла, кольнуло его под сердце. Он прошел по квартире, заглянул в ее комнату — постеры полузабытых панк-групп, фотографии мотоциклов, на диване вечно лежащая гитарная струна, а на полу у телевизора пирамида из пивных крышек — арт-объект, который Вай создала в десять лет, но самой дочки не было. Тогда он повернулся и направился к металлической лестнице в углу лофта, которая вела прямиком вниз, в частный гараж. Он всегда знал, где ее искать, когда мир становился для нее слишком тесным. Еще не спустившись, он услышал это. Не просто грохот, а ритм — яростный, сложный, живой. Грохот барабанов, переплетающийся с грязным, рычащим басом Клэгора и резкими, словно рубящими, гитарными риффами Майло. Гараж был святая святых Вай. Запах бензина, машинного масла и свежей краски висел здесь густым туманом. Стены были испещрены граффити, на полу стояли разобранные мотоциклы, а в центре, на импровизированной сцене, была она. Вай не просто играла. Она была дирижером этого хаоса, ее тело было напряжено в экстатическом усилии, волосы, выбившиеся из хвоста, мокрыми прядями прилипли к вискам и шее. Она не замечала ничего: ни потока, заливавшего лицо, ни Вандера, застывшего в дверях. Он засмотрелся. В такие моменты, редкие и подлинные, он видел в ней не колючего, обиженного подростка, а чистую, ничем не сдерживаемую энергию. Ту самую силу духа, которую он в ней безумно любил и которую теперь ему предстояло обуздать ради ее же будущего. Уголки его губ дрогнули в слабой, горькой улыбке. Вот она, его девочка. Настоящая. Он не решался пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. Но Майло, подняв взгляд от гитары, заметил его в дверном проеме. — Здравствуйте, мистер Вудс. Музыка рухнула в тишину. Клэггор, отрывая пальцы от струн, неуклюже поправил очки. Вай резко обернулась, палочки замерли в воздухе. Увидев отца, ее лицо, секунду назад бывшее олицетворением полного растворения в музыке, мгновенно окаменело. Живой огонь в глазах погас, сменившись знакомой Вандеру настороженной броней. — Ты рано! — выкрикнула она поверх затихающего гула усилителя, скорее констатируя факт, чем выражая радость. Вандер сделал шаг вперед, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Сегодня работы не так много. Решил устроить семейный вечер. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла усталой. На лице Вай мелькнула быстрая, словно вспышка, искра удивления, а затем — редкая, почти забытая воодушевленность. Она перевела взгляд на Майло и Клэггора. — Нам... нам еще минут двадцать. Максимум. — Никуда не торопитесь, — мягко сказал Вандер, чувствуя, как камень беспокойства наконец скатывается с его души. Этот огонек в ее глазах был дороже любого заключенного контракта. — Я буду наверху. Сделаю нам бургеры, как ты любишь. С хрустящим луком. Он уже повернулся, чтобы уйти, стараясь не показывать, как сильно ему хотелось остаться и слушать, как шаг за шагом рождается эта оглушительная, прекрасная какофония. И в этот момент, когда он уже почти вышел, его ухо уловило обрывки их разговора, который тут же перешел в привычные, легкие подначки. — ...да ладно, Майло, у тебя в тот момент лицо было такое, будто ты увидел привидение! — грохнул своим низким голосом Клэггор. — Ага, а ты на своем басу в тот момент сыграл так, будто у тебя пальцы из сосисок! — парировал Майло, снимая гитару. Послышался короткий, сдержанный смех. Вай. Тот самый смех, который Вандер слышал все реже и реже — без злобы, без защитной брони, просто смех четырнадцатилетней девчонки, которая дурачится с друзьями. Спустя время Вай поднялась наверх в квартиру, она уже успела сменить пропитанную потом майку на старый, растянутый свитер серого цвета. Стоило ей зайти на кухню, аромат жареных котлет и специй ударил в нос. Вандер стоял у плиты, широкой спиной к ней, и переворачивал на сковороде котлеты. Они шипели, разбрызгивая жир, и этот звук был куда приятнее тихой, натянутой беседы. Не говоря ни слова, Вай прыгнула на высокий стул у барной стойки, сложив ноги калачиком. Она молча наблюдала за его движениями — уверенными, привычными. Он готовил так же, как жил — щедро, с душой и без лишних церемоний. Вандер, не оборачиваясь, прочистил горло и кивком указал на плетеную корзину, доверху наполненную ярко-желтыми лимонами. Вай с преувеличенным страданием закатила глаза, но уголки ее губ предательски поползли вверх. Она спрыгнула со стула и с привычной ловкостью принялась за дело. Это была их ритуал, их традиция, заведенная еще тогда, когда она не доставала до столешницы и стояла на табуретке. — Только, смотри, не переборщи с лимонами, как в прошлый... — начал Вандер, притворно-строгим тоном. — Да-да, я помню! — перебила его Вай, уже разрезая первый лимон пополам с таким напором, будто это было ее личное вращение. — Два лимона на литр воды и сахарный сироп, чтобы не было кислятиной. Я не маленькая уже. Она бросила на него вызывающий взгляд, выжимая сок в высокий графин. Вандер обернулся, сдвинув сковороду на холодную конфорку, и его лицо озарила широкая, неприкрыто счастливая улыбка. Вай с легким стуком поставила графин с лимонадом на барную стойку. Жидкость внутри, мутноватая от мякоти, еще колыхалась. Она схватила два высоких бокала, звонко стукнув ими друг о друга, и с преувеличенной важностью стала разливать напиток, стараясь не пролить ни капли. Сахар на дне графина поднимался золотистым вихрем, растворяясь в воде. — Ну, помогай собирать, шеф, — Вандер отодвинул в ее сторону тарелку с разрезанными пополам булками, миску со свежими листьями салата, нарезанными алыми помидорами и хрустящими маринованными огурчиками. Вайолет с готовностью подскочила, вытерла руки о джинсы и с профессиональным видом принялась за работу. Она щедро полила нижнюю половинку булки соусом, выложила салат, но когда дело дошло до огурцов, ее пальцы, будто против ее воли, схватили один кружок и моментально отправили его в рот. — Эй, полегче! — фыркнул Вандер, снимая со сковороды сочную, дымящуюся котлету. — Оставь хоть что-то для бургера, а то опять одни сухие булки жевать будешь. Вай с набитым ртом только виновато хмыкнула, но в глазах ее плясали озорные искорки. Она все-таки выложила на салат оставшиеся огурцы, затем помидоры, а сверху Вандер водрузил котлету, от которой шел соблазнительный пар. Вай накрыла все это верхушкой булки и с торжествующим видом вручила готовый бургер отцу, а затем принялась собирать свой, уже без воровства огурцов, но с еще более щедрой порцией соуса. Они уселись рядом на высоких стульях у стойки. И Вай впилась пальцами в булку, сминая ее, и откусила огромный, по-настоящему огромный кусок. Помидорный сок и соус выступили у нее в уголках губ. Она жмурилась от удовольствия, издавая тихое, похожее на мурлыканье, «ммм», и энергично жевала, покачивая головой. Ее плечи были расслаблены, а в глазах, обычно таких настороженных, теперь горел простой, детский восторг. Она облизывала пальцы, не стесняясь, и тут же тянулась за следующим куском, полностью отдаваясь примитивной радости вкусной еды. Вандер наблюдал, как дочка ест, и в его душе копилось тягостное молчание. Он отломил кусок от своего бургера, но так и не поднес его ко рту, разминая мягкую булку в пальцах. В голове прокручивались десятки начал фраз, но каждая казалась неправильной, слишком грубой или слишком слабой. Он ловил себя на том, как его взгляд снова и снова возвращается к ее лицу — к сосредоточенно нахмуренным бровям, к живому огню в глазах, когда она смаковала еду. Таким, как сейчас, простым и настоящим, он хотел ее запомнить. Это чувство, смутное и давящее, было похоже на то, что он испытывал перед подписанием самых важных в жизни контрактов — смесь решимости и сомнения, от которой слегка подташнивало. Он откашлялся, глядя на ее руки, испачканные в соусе, и нашел в этом какой-то утешительный знак — она была здесь, с ним, в их крепости. Но стены этой крепости скоро, возможно, придется сдвинуть, чтобы впустить кого-то еще, и он до смерти боялся, что они рухнут. Вай, откусив очередной кусок и заметив его задумчивый, растерянный взгляд, перестала жевать и с набитым ртом спросила: — Пап, ты почему не ешь? Его будто выдернули из глубокой воды. Он вздрогнул и посмотрел на бургер в своей руке, как будто видя его впервые. — Ах, да... — Вандер механически поднес его ко рту, но снова опустил, так и не откусив. Он покрутил его в руках, глядя на аппетитную котлету, будто надеясь найти в ней подсказку. Затем, с тяжелым вздохом, он опустил его обратно на тарелку. — Вай, мне нужно с тобой серьезно поговорить. Вай, не прекращая жевать с видом полной невинности, махнула рукой: — Если ты собираешься меня ругать за вчерашний инцидент в школе с жвачкой и волосами мисс Мэйл, то в свое оправдание скажу, что это Майло запустил ей в волосы, а я просто... находилась в зоне поражения. Вандер уставился на нее, его брови поползли к волосам. Все его тревожные мысли о будущем мгновенно испарились, уступив место более насущной проблеме. — Что? Нет... я не об этом... Какого черта, Вай, ты опять во что-то вляпалась?! — Я же сказала, не я, а Майло! — парировала дочь, наконец проглотив пищу и с обидой вытирая рот тыльной стороной ладони. — А ты о чем хотел поговорить? Он провел рукой по лицу, чувствуя, как его серьезный настрой разбивается вдребезги о суровую реальность отцовства. — Ладно, с мисс Мэйл разберемся позже, — он отложил эту мысль в дальний угол, снова пытаясь вернуть себе серьезность. — Я хотел поговорить о... о Кассандре Кирамман. Вай с подозрением посмотрела на него, сглотнула очередной кусок и нахмурилась. — Если ты хочешь, чтобы я извинилась за своё поведение на прошлой неделе в ресторане, то я не собираюсь. Она сама начала. Вандер глубоко вздохнул, и воздух в его легких внезапно показался ему густым и тяжелым, как сироп. Его пальцы, грубые и покрытые старыми шрамами, снова сомкнулись вокруг бургера, безжалостно сминая мягкую булку, превращая ее в липкий ком. Он заставил себя поднять взгляд и посмотреть на нее — на свою девочку, на ее живые, упрямые глаза, в которых всегда горел огонь ее матери. Он искал в себе ту стальную твёрдость, что помогала ему стоять насмерть в переговорах с самыми жесткими оппонентами, но нашел лишь зыбкую пустоту и леденящий страх. — Я... — его голос сорвался, и он с силой кашлянул, пытаясь вытолкнуть из себя слова. — Я сделал Кассандре предложение. Словно ледяная волна накрыла Вай с головой. Звук приглушился, свет померк. Она сидела, вцепившись пальцами в край стола, чувствуя, как ее тело превращается в камень. Полупережеванный кусок бургера во рту вдруг стал не едой, а комком глины, мерзкой и чужой. Она замерла, и секунда растянулась в вечность. Ее глаза, только что полные озорного упрямства, расширились, став двумя огромными, темными безднами чистого, животного недоверия. «Нет. Не может быть. Он не мог». Она попыталась сглотнуть, но кусок, словно кусок бетона, застрял в горле, перекрывая воздух. Паника, острая и стремительная, ударила в виски. В ушах зазвенело, сердце заколотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком. Она схватилась за горло, издавая хриплый, задыхающийся звук, и беспомощно закашлялась, ударяя себя кулаком в грудь, пытаясь выбить наружу и пищу, и эту чудовищную новость. — Вай! — Вандер вскочил со стула, за долю секунды превратившись из неуверенного отца обратно в человека действия. Он схватил её стакан с лимонадом и сунул ей в руку. — Пей! Мелкими глотками, давай! Она отпила несколько жадных глотков, всё ещё кашляя, слёзы выступили у неё на глазах от напряжения. Когда приступ наконец прошёл, она оттолкнула стакан и уставилась на отца. Её лицо было бледным. — Ты... что? — её голос был хриплым шёпотом. — Мы поженимся через месяц, — проговорил он, и каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто он вытаскивал его из собственной плоти. — Ты и Кейтлин… вы будете сестрами. Мы будем одной семьей. Слово «семья» в его устах прозвучало как яд. Оно обожгло ее изнутри. «Семьей? С ними?» В груди что-то рванулось, и по телу разлился жгучий, позорный жар. Она чувствовала, как краснеет, как по спине бегут мурашки стыда и гнева. — Одна семья? — ее голос был тихим и опасным. — С ней? С этой… ледяной сукой? И с ее идеальной куклой? — Вай! — голос Вандера прозвучал резко, с непривычной для него, отчаянной строгостью. В его глазах мелькнула боль, но он подавил ее. — Не смей так говорить! Я люблю ее, ты понимаешь? Кассандра — умная, сильная женщина. Она делает меня... лучше. И Кейтлин… — Что Кейтлин? — перебила его Вай, и ее голос, сорвавшись с цепи, взметнулся до пронзительного, истеричного крика, в котором звучала вся ее накопленная боль, все ночи одиночества и тоски. Ее будто рвало этим криком. — Она идеальна? Она лучше меня? Она та дочь, которую тебе всегда хотелось? — Да перестань ты, черт возьми! — Вандер выпрямился, его огромная фигура заслонила свет. Его собственное терпение, истощенное месяцами скрытого напряжения, лопнуло. — Это правильный шаг, малая! Правильный для нас! — Правильный? — Вай с непередаваемым презрением покачала головой, — Правильный для твоего бизнеса или для ее карьеры! — Для нашей семьи, Вай! — в его голосе прозвучали отчаяние и мольба. — У тебя будет настоящая семья! Полная... — У меня ЕСТЬ семья! Это МЫ! Ты и я! Нам никто не нужен! Мы справлялись! Мы всегда справлялись! — Жизнь не стоит на месте! Это про наше будущее! — попытался он возразить, но она уже не слушала. — Наше? — она горько рассмеялась, и в глазах у нее выступили слезы ярости. — Ты сказал «НАШЕ»? Ты все дальше и дальше уходишь в свой блестящий мир, а я тащусь за тобой, как привязанная собака в дурацком ошейнике! Ты думаешь, я не вижу? Ты женишься на ней не потому, что любишь! Ты женишься на ее связях, на ее фамилии! Ты продаешь нас, нашу память, нашу настоящую семью! Ощущение предательства было таким острым, таким физическим, словно он воткнул ей нож в спину. Ей нужно было действие, нужно было боль, чтобы заглушить другую, страшную внутреннюю боль. Она метнулась к стене, где висели их старые, затертые до дыр фотографии. Вандер с мамой, молодые, беззаботно смеющиеся на фоне первого, еще крошечного ресторанчика. Она, маленькая, с двумя косичками, на его могучих плечах, и он держит ее за ноги, а она тянет руки к небу. Она с силой сорвала одну из них — ту, где они втроем на Кони-Айленде, ветер развивает волосы Фелиции, а она, Вай, с мороженым по всему лицу, сидит у него на шее. — Ты ее предаешь! — она завыла, тряся фотографией перед его лицом, ее голос срывался на хриплые, неуправляемые, по-детски жалобные рыдания. Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь с соплями и слюной, она ничего не могла с собой поделать. — Предаешь маму! Ее память! И ты предаешь меня! Нашу семью! Ты стираешь нас! Стираешь ее! Вандер побледнел, словно его ударили ножом в самое сердце. Вся его собственная ярость, все оправдания мгновенно схлынули, смытые этой волной детской, абсолютной боли. Его собственная вина поднялась в горле горьким комом. Он посмотрел на счастливое лицо покойной жены на фотографии, и его собственные глаза наполнились влагой. — Твоя мама... она бы хотела, чтобы мы были счастливы. Чтобы у тебя было всё. Она бы не хотела, чтобы мы вечно жили в тени ее памяти, — его голос дрогнул, сломался, стал тихим и усталым. — Я всегда… Я все для тебя… Все, что я делал, было ради тебя… И сейчас — ради тебя. — Врешь! — прошипела она, и в этом слове был такой концентрированный яд ненависти и разочарования, что он невольно отступил на шаг. — Если бы ты думал обо мне, ты бы не тащил меня в этот ад! Я ненавижу их! Я ненавижу ее! Она замахнулась и швырнула фотографию на пол с такой силой, на какую только была способна, вложив в этот бросок всю свою разрывающуюся на части душу. Хрупкое стекло рамы треснуло с сухим, болезненным хрустом, застилая счастливые, улыбающиеся лица паутиной неизбежных, безвозвратных трещин. Вай стояла, тяжело дыша, как загнанный в угол зверь. Воздух свистел в ее горле. Каждое дыхание обжигало легкие. Ее плечи отчаянно подрагивали, а внутри все было пусто и громко одновременно. Она ждала. Ждала, что он закричит в ответ. Что рухнет на колени перед этим разбитым стеклом. Что обнимет ее, прижмет к своей грубоватой куртке, пахнущей дымом и его привычным запахом, и скажет, что это все ужасная ошибка, страшный сон. Но Вандер смотрел на осколки, и в его взгляде была не просто решимость, а тяжелая, трагическая необходимость. Он видел в этих трещинах цену, которую приходится платить. Он сделал еще один шаг назад, и его лицо застыло в маске не холодности, а безвыходной боли, которую он был вынужден превратить в действие. — Я не прошу твоего разрешения, Вайолет. Я сообщаю тебе о своем решении. Свадьба будет через месяц. Этот разговор окончен. Каждое слово падало, как молоток на наковальне, отчеканивая новый, чудовищный порядок вещей. «Вайолет». Он называл ее так только в самых крайних, самых безрадостных случаях, и это звучало как приговор. Дрожь в ее теле внезапно прекратилась. Вся ярость, все слезы, казалось, вымерли в одно мгновение, оставив после себя лишь ледяную, безмолвную пустоту. Ее лицо стало каменным. — Все понятно, — ее голос снова стал плоским, безжизненным, лишенным каких бы то ни было интонаций. Она повернулась и пошла к своей комнате, не взглянув ни на разбитую фотографию, ни на отца. Она оставила на столе недоеденный ужин — опрокинутый стакан, скомканный бургер, лужицу лимонада — немой свидетель того, как в одну секунду рухнул целый мир.