я найду тебя везде.

Прошло с их встречи 3 дня. Ночь опускалась на город медленно, как тяжёлая, пропитанная гарью ткань. Улицы пустели, витрины гасли одна за другой, и только фонари продолжали лить на асфальт жёлтый, болезненно-блеклый свет, словно пытаясь скрыть, а не осветить происходящее. Гарольд возвращался домой поздно. Смена выдалась странной — суетливой, нервной, будто сам воздух в кафе был наэлектризован. Клиенты приходили и уходили, но ощущение чужого присутствия не исчезало. Он ловил себя на том, что вздрагивает от каждого шороха, от отражений в стекле, от собственного имени, произнесённого кем-то слишком громко. Джейн предлагала проводить его. Он отказался. Не потому, что был уверен в себе — наоборот. Ему казалось, что если он останется один, то хотя бы не втянет в это странное, липкое чувство тревоги никого ещё. Переулок, по которому он обычно сокращал путь, встретил его тишиной. Слишком глубокой. Шаги раздались внезапно. Один. Второй. Третий. — Эй. Голос был грубым, хриплым, пропитанным алкоголем и чем-то ещё злым, голодным. Гарольд обернулся. Их было трое. Он понял это сразу, ещё до того, как увидел всех: по интонации, по уверенности, по тому, как они расходились полукругом, отрезая ему путь назад. — Куда так спешишь, красавчик? — усмехнулся один, выходя ближе к свету фонаря. Гарольд отступил на шаг. — Мне не до разговоров, — тихо сказал он. — А нам до тебя, — ответил другой и рассмеялся. Первый удар пришёлся неожиданно — в живот. Воздух вышибло из лёгких резко, болезненно, и Гарольд согнулся, хватая ртом пустоту. Его схватили за ворот куртки, дёрнули вверх, заставляя смотреть в лицо. — Расслабься, — прошипел мужчина. — Просто будь послушным, и, может, уйдёшь на своих ногах. Гарольд почувствовал вкус крови во рту. И именно в этот момент что-то сломалось.

***

В Малфой-мэноре лопнул бокал. Стекло разлетелось о пол, и тёмное вино расплескалось, напоминая кровь. Волдеморт даже не моргнул. Его глаза вспыхнули ярче обычного — алым, хищным светом. — Где он? — спросил он. — Лондон. Юго-восток, — выдохнул Люциус, с трудом удерживая зрительный контакт. — Его… окружили. Мне отправить патронус шпиону чтобы он вмешался? Ответа больше не последовало. Магия рванула вперёд, рвя пространство, как тонкую ткань.

***

Первый нож вошёл в плечо Гарольда неловко, неглубоко, но боль была ослепляющей. Он закричал — коротко, сорвано, и попытался вырваться, но его прижали к стене, холодной и шершавой, с запахом сырости и мусора. — Тихо, — прошептал кто-то ему в ухо. — Не порть момент. Удар по голове выбил искры из глаз. В ушах звон. Черный экран сменялся ослепительно белым. Он уже не видел, кто и куда бьёт — только чувствовал: боль, снова боль, резкую, тупую, рвущую. Кровь текла по шее, впитывалась в воротник, капала на асфальт. И вдруг — тишина. Не та, что была раньше. Другая. Давящая. Предвещающая. Воздух сгустился. Один из мужчин не успел даже вскрикнуть. Его тело дёрнулось, словно невидимая рука сжала позвоночник, а затем хруст. Громкий, влажный, отвратительный. Он упал, вывернувшись под невозможным углом. Второму оторвало руку. Буквально. Кость треснула, плоть разорвалась, и кровь хлынула фонтаном, заливая стену переулка тёмными, липкими потоками. Крик был коротким. Горло перерезало магией быстрее, чем сознание успело осознать боль. Третий попытался бежать. Не успел. Его подняло в воздух, медленно, как куклу, и швырнуло о землю с такой силой, что череп раскололся на двое, словно перезрелый плод. Тишина вернулась. Волдеморт стоял посреди переулка. Он пылал яростью. Зрачки начали судорожно бегать, ища Гарри. Его взгляд скользнул по телам — без интереса, без эмоций — и остановился на Гарольде. Тот сползал по стене, оставляя за собой кровавый след. Лицо было бледным, губы дрожали, дыхание срывалось. — Том…Помогите — выдохнул он, сам не понимая, почему. Волдеморт опустился перед ним на одно колено. — Я говорил, — тихо сказал он, почти ласково. — Я не позволю. Он протянул руку, и магия мягко, но неумолимо сомкнулась вокруг ран, останавливая кровь. Боль не исчезла — она притупилась, стала далёкой, словно чужой. Гарольд смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он что с ума сходит? Ему точно не мерещилось? Как Том убил их так легко? Как?! Почему раны затягиваются.. Что черт возьми происходит? — Вы… убили их…? но как..? вы..не человек, вы дьявол..! —Из последних сил кричал Гарольд. — Они прикоснулись к тебе, — Он предпочел проигнорировать последние брошенные слова Эванса, — Это было ошибкой. Он наклонился ближе. — Запомни это чувство, Гарольд Эванс. Мир жесток. А я — единственный, кто встанет между тобой и этим миром. Гарольд потерял сознание, так и не поняв, что произошло.

***

Гарольд очнулся в тишине. Не той умиротворяющей, что бывает ранним утром, а глухой, вязкой, будто мир затаил дыхание и наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки. Потолок был незнакомым. Слишком высоким, слишком белым, без трещин и следов времени. Воздух пах лекарствами, чистотой и чем-то ещё… металлическим. Он попытался пошевелиться. Тело откликнулось болью. Не острой, но глубокой, тянущей, разлитой по мышцам и костям, словно его медленно собирали заново, не заботясь о комфорте. Гарольд тихо застонал и тут же услышал шаги. — Не спеши, — сказал знакомый голос. Он повернул голову. Том сидел в кресле у окна. Безупречно одетый, спокойный, будто не он стоял среди крови и изломанных тел всего несколько часов назад. Красные глаза смотрели внимательно, цепко, словно он изучал не человека — процесс. — Где я? — хрипло спросил Гарольд. — В безопасности, — ответил Том. — Это сейчас главное. Гарольд попытался вспомнить. Переулок. Крики. Нож. Хруст костей. Стоны боли. И..какой-то теплый свет… — Ты… убил их, — прошептал Гарольд, и в его голосе не было упрёка. Только факт,— но..как?.. я видел что..один из них взлетел, а затем… Том не стал отрицать. Не оправдывался, но использовал маленькую ложь. — Да, я убил их, но Гарольд.. о чем ты? Как человек мог взлететь? Думаю ты сильно ударился…Не болит голова? Гарольд замолчал, и вправду. Как такое могло быть. — Я..не знаю..если честно не соображаю. Эм..Том. Спасибо вам..я..не сдам вас полиции..если они сами не узнают. Гарольд заметил, что окна в комнате занавешены плотными шторами, а на стенах — странные символы, едва заметные, словно выцарапанные тенью. Глаза Волдеморта странно сверкнули. — Врач говорил у тебя сотрясение. Они причинили тебе вред, — продолжил Том. Он отложил книгу, взял с тумбочки мандарин и стал чистить. — Мир таков. Он берёт, если ты позволяешь. — Я не позволял… — прошептал Гарольд. Он внимательно смотрел как красивые и изящные пальцы Тома чистили мандарин. — Позволял, — мягко, но твёрдо поправил Том. — Просто не знал об этом. Он отложил мандарин и протянул руку остановившись в нескольких сантиметрах от груди Гарольда. В этот момент воздух дрогнул. Лампа у потолка моргнула. Стеклянный стакан на тумбочке треснул с резким звуком. А боль внутри Гарольда вспыхнула. Он вскрикнул. Это было похоже на огонь под кожей. Не сжигающий, а ищущий выход. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбилось, а в голове зашумело, будто сотни голосов заговорили одновременно. — Вот так.. Тшш, чише. Сейчас полегчает, потерпи, — тихо сказал Том. Второй рукой он гладил щеку зеленоглазого. В его голосе впервые за всё время прозвучало настоящее чувство. Не ярость. Не одержимость. А… удовлетворение. — Ты чувствуешь это? — Что… со мной… — Гарольд с трудом выдавливал слова. Это было последнее, что успел сказать Гарольд перед тем как начать терять сознание. Раны быстро затягивались, гематомы исчезали один за другим. Даже царапины не осталось. Стены комнаты дрогнули. По потолку пошли тонкие трещины, словно паутина. Магия, долгое время спавшая, наконец начала пробиваться наружу — неумело, хаотично, опасно. — Спокойно, — сказал Том, — Слушай мой голос. И Гарольд послушался. Сам не зная почему.

***

Гарольд спал беспокойно. Его сон был рваным, неровным, наполненным обрывками образов, которые не складывались в цельную картину: вспышки света, искажённые лица, чьи-то руки, запах железа и влажного асфальта. Он метался, тихо стонал, будто пытался выбраться из ловушки, не зная, где именно захлопнулась дверь. Том сидел рядом. Он наблюдал долго — слишком долго для человека, которому безразлично. Красные глаза скользили по бледному лицу, по сжатым губам, по подрагивающим векам. Внутри него медленно, мучительно зрел выбор. Он не должен помнить. Не так. Не сейчас. Волдеморт знал цену памяти. Знал, как она разъедает. Знал, как страх может превратиться в ненависть, а этого он допустить не мог. Он поднялся, бесшумно, как тень, и встал у изголовья кровати. Палочка появилась в его руке. Он сжал ее крепче обычного. — Это не наказание, — прошептал он, хотя Гарольд не мог его слышать. — Это защита. Заклинание сорвалось с губ тихо, но в воздухе что-то дрогнуло, словно сама реальность напряглась. — Обливэйт. Магия вошла в разум Гарольда не резко, а медленно. Вязкой, холодной волной. Она не стирала всё подряд. Она искала. Перебирала воспоминания, как страницы книги, останавливаясь на нужных. Переулок. Крики. Лезвие. Тела, падающие на мокрый асфальт. Кровь. Слишком много крови. И магия, которую Гарольд видел. Магия сомкнулась вокруг этих образов и вырвала их с корнем. Гарольд резко вдохнул, выгнулся дугой, пальцы судорожно сжали простыню. По вискам покатился холодный пот. Болезненный стон сорвался с губ. Том не отвёл взгляда. Он видел, как память сопротивляется. Лампа снова моргнула, стены глухо задрожали. — Тише, — сказал Том жёстко, в его голосе прозвучала власть и строгость. — Я решаю, что ты должен помнить. Он усилил нажим. Воспоминания исчезали одно за другим, оставляя после себя пустоты — аккуратные, незаметные, замаскированные. В сознании Гарольда теперь была другая версия событий: Он возвращался с работы. Ему стало плохо. Он потерял сознание. Его нашёл Том. Просто Том. Странный, пугающий — но спасший. Когда всё закончилось, Волдеморт опустил палочку. Комната снова стала неподвижной. Гарольд дышал ровнее. Лицо разгладилось, будто с него сняли невидимое напряжение. Том медленно сел рядом и впервые позволил себе прикоснуться кончиками пальцев к тёплой коже запястья. Пульс бился. Живой. — Так лучше, — Нежно прошептал он. — Так безопаснее, — Волдеморт наклонился и убрав пряди волос со лба любимого чмокнул его, — Это ради нашего счастья. Кровь за кровь, любимый.