Прости,я предатель

Мы тебе поможем, обещаю. Эти слова крутились в голове, сталкиваясь с волнами накатывающей слабости. Кто мы? И почему она, Эмма..или..Наташа?.. Рискнула помочь ему? Это могла быть ловушка,но в ее глазах, когда она смотрела на следы от уколов, он увидел не поддельный ужас и сострадание. Тело становилось тяжелым, мысли расползались. Питер попытался сконцентрироваться, заставить свой ускоренный метаболизм бороться с ядом, или чем бы это ни было. Но вместо привычного ощущения силы, приходящей на смену слабости, его накрыла волна жара, а затем холода. Зрение помутилось, и он свалился на бок на кровать, погружаясь в глубокий, неестественный сон. Ему снились обрывки воспоминаний: лицо тети Мей, его комната,которая осталась в беспорядке, и… холодные глаза Джека Роллинса. Ему снилось, что он тонет в черной, вязкой смоле, а чей-то голос, похожий на голос рыжей девушки, звал его с берега.

***

Тем временем Наташа, сделав вид, что поправляет прическу, смахнула предательскую слезу в лифте. Ее сердце бешено колотилось. Она только что нарушила первое и главное правило, переступила через профессиональную холодность, которую оттачивала месяцами. Один неверный шаг, один замеченный взгляд — и все будет кончено. И для нее, и для того бедного парня, и для всего их плана. Она прошла по стерильным коридорам, улыбаясь охранникам и кивая коллегам, играя роль новенькой ассистентки Эммы, которая еще не до конца освоилась. Только оставшись одна в своей каморке-лаборатории, она выдохнула и прислонилась к закрытой двери. Достав из кармана пиджака миниатюрный коммуникатор, она быстро набрала сообщение, ее пальцы слегка дрожали: «Роллинс вколол сыворотку испытуемуму Питеру.Он в тяжелом состоянии.Контакт установлен». Наташа спрятала устройство и, глубоко вдохнув, посмотрела в зеркало. Она видела не Эмму, а себя. И видела отражение того страха в глазах Питера.

***

Питер очнулся от звука щелчка замка. В дверь просунулся поднос с едой. Голова раскалывалась, но та всепоглощающая слабость отступила, сменившись свинцовой тяжестью в конечностях. Он мог двигаться, но чувствовал себя так, будто пробежал марафон без подготовки. Он медленно подошел к подносу. Еда была пресной, безвкусной. Но голод брал свое. Пока он ел, его взгляд упал на вентиляционную решетку под потолком. Старая, пыльная. И… слегка приподнятая с одного края, будто ее недавно отодвигали. Сердце Питера учащенно забилось. Внезапно он услышал тихий скрежет, а затем на край его кровати упал маленький, смятый бумажный шарик. Он оглянулся на дверь — никто не смотрел. Схватив шарик, он развернул его. Почерк был аккуратным, женским: «Не ешь все.В еду что то посыпали.». Питер скомкал записку и сунул ее под матрас. Руки его дрожали, но теперь уже не от слабости, а от прилива адреналина. Он посмотрел на свои руки, на следы от уколов. Он ничего не понимает. Он закрыл глаза, пытаясь отбросить боль, страх, гул в голове. Он пытался прислушаться к себе, к тому самому шестому чувству, которое всегда предупреждало его об опасности. Оно молчало, приглушенное, как заглушенный радиоприемник. Но потом… потом он его ощутил. Слабый, едва заметный толчок в затылке. Предупреждение. Он тут же притворно закашлялся и повалился на кровать, изобразив новый приступ слабости, как только в глазке заморгала лампочка камеры наблюдения. Он не знал, можно ли доверять этой девушке. Но это была первая искра надежды за все это время. И он готовился ухватиться за нее изо всех сил.