Имуги

О времена, о нравы! Совсем обмельчали люди, стали эгоистичными и меркантильными, думают только о себе и своей выгоде. И не то чтобы Сонхва их сильно осуждал — в конце концов, своя рубашка ближе к телу, — но… Но ему очень хочется летать. Сейчас, а не через девятьсот с лишним лет, когда “время придёт”. А для этого нужны Жемчужины. Которые, вообще-то, не из воздуха берутся, а рождаются из человеческого самоотречения. А оно сейчас не в моде. Сонхва вздыхает и, перекинувшись в змея, укладывается кольцами на полу в гостиной, грустно смотрит на сияющий миллионами огней город. Выглядит, как воплощённая мечта — но с мечтам тут всё плохо. Айфоны, деньги, слава — и хоть бы кто-то решил сделать что-то великое просто так. Ну писали же раньше книги в стол, вот Кафка даже просил сжечь все его рукописи после его смерти, — а сейчас что? Лайки, отзывы, возможность издаться, перспективы экранизации. И с художниками то же самое, и с музыкантами, и вообще… Ой, а это что? Сонхва с удивление смотрит на какое-то странное, вибрирующее искажение. От которого веет чем-то… первозданным. И, кажется, оно звучит, причём это не просто белый шум, а мелодия, и не одна. А в центре точно человек, Сонхва не может ошибиться, он же видит не только земные души, которые даже у некоторых вещей есть, но и небесные. И это искажение точно закручено вокруг небесной души. Хм, а почему бы и не попробовать? — Мне это, конечно, очень лестно, но я как-то не особо понял, — честно признаётся Хонджун. Эта недоделанная личинка дракона смотрит на него, как на идиота, хотя это не Хонджун тут несёт какую-то чушь. — Как ты ощущаешь Бесформенное? И почему ты так плохо сочиняешь музыку, если можешь к нему подключаться? — повторяет имуги с раздражённой терпеливостью, будто в сотый раз что-то простое и жутко очевидное объясняет. — Простите, что? К чему я могу подключаться? — Бесформенное, — фыркает имуги, и его лицо как-то странно перекашивается (если Хонджун правильно помнит, такая мимика бывает только у очень молодых имуги, которые ещё не до конца сжились со своим человеческим телом). — Мухён, Дао, Хунь Дунь, Первозданный Хаос, Логос, который почему-то потом перевели как Слово, которое было в начале, — выбирай что хочешь. Смысл один —то, чтоб было до сотворения мира. Ладно, это Хонджун понял — не настолько у него всё плохо с образованием, в конце концов, — но вот дальше… — Вы говорите, что я вот к этому всему могу подключаться? — Ну да. Я по этому тебя и отследил. Хотя канал узкий и специфический, только на музыку настроен, но это всё равно что-то феноменальное. И мне интересно, почему ты до сих пор не новый Моцарт, раз у тебя такой источник материала. У тебя же фактически есть доступ ко всему ненаписанному человечеством. За ВСЁ время. Да Хонджуну и самому хотелось бы это знать. Он, если верить имуги, уже должен в одиночку напахать ещё один золотой фонд мировой классики, но что-то у Хонджуна даже простенькие песенки не особо получаются. Интересно, а имуги могут ошибаться? Небесные драконы, конечно, высшие существа, — но имуги-то ЕЩЁ не драконы. Они настолько прочно привязаны к нашему миру, что им даже нужно есть и спать. Чем и пользуются люди, обеспечивая им шикарную по человеческим меркам жизнь в обмен на контроль за погодой (наводнения и засухи никому не нужны). Так что имуги хотя бы частично существа… эм, приземлённые, и им наверняка свойственны какие-то людские слабости. Например, привычка заблуждаться — думая, что они правы. К тому же этот имуги явно очень молод, а у недодраконов наверняка есть свой аналог юношеского максимализма. — Я это действительно чувствую, — говорит имуги обиженно. — И ни с чем не спутаю. — Вы что, мои мысли читаете? — невольно ёжится Хонджун. — Я что, идиот, мысли читать? — фыркает имуги. — У тебя всё на лице написано. Один-один. Хонджун мимику контролировать не умеет, а этот недодракон молод только по их, полубожественным меркам, ему запросто может быть лет семьдесят-восемьдесят. За это время он наверняка успел насмотреться на людей и кое-что о них узнать. — Я не чувствую в себе ничего такого выдающегося, — говорит Хонджун, мысленно допустив: этот дракон может говорить правду. — У меня всё очень странно с вдохновением, и это… в общем, пока что ничего выдающегося я не написал. — Поэтому и предлагаю тебе помочь. Думаю, ты просто не умеешь работать с каналом, вот тебе и кажется, что твоё вдохновение какое-то не такое. — Ладно, это понятно, — “хотя звучит как бред” мысленно добавляет Хонджун, но вслух этого, конечно же, не произносит (всё-таки у него есть зачатки уважения к божественному, даже если оно и с приставкой недо-). — Но вам-то это зачем? Имуги молчит какое-то время, странно глядя на него, а потом вздыхает: — Ладно, я буду с тобой честен. Мне нужны Жемчужины. — Вы… — Хонджун чувствует, как у него в горле пересыхает, а в животе сворачивается тошнотворный ком. — Вы хотите, чтобы моя музыка поставляла вам девственниц, согласных умереть? — Чего?! — подпрыгивает на стуле имуги. — Какие девственницы?! — Ну, Жемчужины ведь это непорочные души, — говорит Хонджун. — Вы поэтому требовали, чтобы вам невинных девушек в жертву приносили. — О Отец Небесный! — буквально стонет имуги. — До чего же вы, люди, тупые! У вас же интернет есть, а вы всё старые сказки повторяете! Неужели почитать что-нибудь по теме так трудно?! Мы же среди вас живём и не раз всё объясняли. И я не один сайт видел, где всё это нормально описано. — То есть это не так? — спрашивает Хонджун, чувствуя себя полным дураком. Он и в самом деле ничего не читал, хм, прицельно. Видел на каком-то форуме несколько баек, пробежал их глазами без интереса, — и даже не подумал проверить, правда ли там написана, и поискать другую информацию в сети. — Жемчужины — это продукт человеческого самоотречения, — начинает объяснять имуги. — Они образуются, когда у человека есть что-то, что выше него самого. Говорят, у того же Меркьюри, когда он больной через силу на сцену выходил, Жемчужины постоянно появлялись. И человеческие жертвы поэтому некоторые из нас же требовали: когда человек жертвует жизнью ради своих близких, может образоваться Жемчужина. Но это… в общем, в большинстве случаев жертвы были только условно добровольными, так что эффективность способа была довольно низка, и так делали далеко не все. К тому же это негуманно. Хонджуну очень хочется съязвить, что, конечно же, раз метод неэффективен, то можно и о гуманности подумать, — но не стал. У волшебных и тем более божественных существ своя этика, которая от человеческих очень далека. Поэтому Хонджун просто спрашивает: — И вы считаете, что я буду поставщиком Жемчужин? — Ну да. — Я не Меркьюри. У меня ничего такого нет, я стараться прожить ещё один день, лишь бы ещё что-нибудь успеть написать, не буду. У меня просто сбой в космической программе. — Таких СБОЕВ не бывает. Это наверняка предназначение, которое ты просто не можешь по каким-то причинам принять. — И вы будете заставлять меня это сделать, — хмыкает Хонджун, даже не думая скрывать скепсис. — Не заставлять, — поправляет его имуги. — Помогать понять, что это такое и зачем тебе нужно. — Да мне не нужно. Меня и так всё устраивает. У имуги такой взгляд… Хонджун впервые за вечер ЧУВСТВУЕТ, что перед ним сидит существо, которое однажды станет небесным драконом. Этот имуги, может, и молод, и накрепко привязан к земле — но он дитя высших сил. И это… жутко. — Ты не можешь спать, ты всё время что-то принимаешь, чтобы отключиться. И мне даже мысли не надо твои читать, чтобы это увидеть, у тебя связь с подмиром снов прервана из-за этого канала. Тебя это устраивает? Хонджун невольно опускает глаза. Да, если не принять “Нембутал”, Хонджуну снится, будто тысячи людей что-то ему кричат, суют в руки музыкальные инструменты и сами пытаются что-то на них играть, но получается только жуткая какофония, ничего похожего на мелодию Хонджун ни разу не услышал. И почему-то после этих снов он всегда просыпается вымотанным, будто сутки матан зубрил, а потом ещё часов двенадцать на стройке мешки с цементом таскал. Так что жить без мощного снотворного он не может. А с ним… ну, его предупредили, что печень с нервной системой через несколько лет могут ему “прощай” сказать. — Вот видишь, — имуги улыбается (весьма кривовато). — Ты тоже заинтересован в том, чтобы разобраться в этом явлении. Мы можем быть друг другу очень полезны. Хонджун вздыхает. Быть подключённым к Бесформенному — это совсем не весело. Хонджун чувствует себя не композитором, а сверхъестественным дешифратором — потому что слышит ЧУЖОЕ. Что мог бы написать Моцарт, если бы прожил, как Бах, до шестидесяти пяти? Или Кобейн, если бы не застрелился в двадцать семь? А Шуберт, если бы не болезни? Хонджун знает ответ — и даже может его сыграть (ну хотя бы попытаться, всё-таки он не виртуозный музыкант, те же этюды Листа не вытянет). А уж сколько их было, гениев, которые так и не узнали, что такое нотная грамота, и не написали свои великолепные гимны и симфонии… Хонджун даже не представлял, как их много. И всё это он теперь сидит и записывает, старательно, по многу раз вслушиваясь в Бесформенное. И это важное дело — шедевры лишними не бывают, и просто хорошие песни тоже, — но… Жемчужин нет. Видимо, должность дешифратора сигналов Бесформенного и археолога ненаписанных шедевров не требует самоотречения. Только умения правильно работать с каналом. И это очень обидно. Причём не за себя — Хонджун-то как раз получил, чем хотел, и даже больше. Ему был нужен спокойный сон — и его научили закрывать канал, так что снотворное теперь Хонджуну не нужно. А слава корейского Моцарта, деньги, уважение и статус — неожиданные, но очень приятные бонусы, которые сделали жизнь Хонджуна простой и безбедной. Но Сонхве-то нужны Жемчужины! Которые у Хонджуна никак не получаются. Выходит, Сонхва зря старался. Хотя он и говорит, что ничего страшного, и вообще помочь Бесформенному воплотиться — это честь, — но Хонджун видит его разочарование. И от этого почему-то больно и грустно. Сонхва сказал “приходи, когда захочешь, я тебе всегда помогу”. И нет, Хонджун не питает иллюзий: Сонхва сказал это не ему, а ходячему феномену, которому помог раскрыться.  К тому же имуги, зародыш небесного дракона, дитя стихий, не может не чувствовать трепет перед Бесформенным, если даже Хонджун ощущает… непостижимое. Для себя он это определил как “невозможность, помноженная на бесконечность” — но это попытка слепого от рождения описать цвет неба на закате. А вот Сонхва наверняка видит всё величие Досотворённого Хаоса, и закрыть для него свой дом… для имуги это наверняка кощунство. А вот зачем Хонджун приходит сюда, это вопрос. Ему уже давно не нужна помощь, а каждая встреча — это испытание виной и беспомощностью. Он чувствует, что должен помочь Сонхве, но не знает как. Жемчужины у него не получаются, а что ещё он может сделать для имуги? Хонджун ведь обычный человек, к которому почему-то прикрепилась трещина в мироздании. И это не делает его шаманом, даже ума и знаний не даёт, он просто слышит несыгранные мелодии и может их записать. То есть, если смотреть правде в глаза, он ворует музыку у мёртвых гениев… Хонджун замирает. Сегодня в совершенно пустой гостиной звучит песня, такая динамичная, полуклубная. И Сонхва танцует под неё. Его движения очень змеиные: невозможно пластичные и наполненные стремительной мощью. Хонджун смотрит и не может оторваться, это слишком красиво, завораживающе и… Гармонично. Да, именно так бы их Хонджун сейчас сказал. И это поразительно: у Сонхвы не только мимика странная, в его в жестах и походке часто проскальзывает дёрганная неловкость, словно он — марионетка, которой управляет неопытный кукловод. А сейчас Сонхва управляется со своим телом не просто как человек, а как профессиональный танцор, который каждое движение годами перед зеркалом оттачивал. Сонхва плавно перетекает из одной позы в другу, почти по-змеиному изгибаясь — и тут же взмывает в прыжке, невозможно лёгком и высоком. Быстрое, словно у фигуристов, вращение — и тут же намеренное падение, невыразимо изящное, а не грубое, как обычный уличный дроп. Секунда — и Сонхва снова на ногах, плавно скользит по полу… Хонджун засмотрелся и не сразу понял, что танец закончился. И Сонхва замер не для того, чтобы через мгновенье снова взлететь в прыжке — это была точка. Финальная поза, которой Сонхва провожал последний, протяжный звук. Хонджун даже вздрогнул, когда Сонхва в тишине обернулся и неловкой, слегка дёрганной походкой направился к нему. — Вы любите танцевать? — спрашивает Хонджун. — Да, — усмехается Сонхва (немного криво, как и всегда). — Это… Я никогда не летал, но мне почему-то кажется, что это в чём-то похоже. Хонджун давится своим “вы счастливы, когда танцуете, да?”. Ясно же, что нет, это просто суррогат, вынужденная замена полёта. Жалкая попытка хотя бы на мгновенье почувствовать то, что ему пока не дано. И чего он устал ждать. Сонхва на него смотрит на него грустно и почти по-человечески тепло. Он прочитал мысли Хонджуна — и ему горько, что кто-то видел его слабость. Хотя это не слабость, это… волшебство. Самое настоящее. В котором нет ни капли пошлой магии, божественного ки и ещё чего-то там. Только Сонхва и его танец. В глазах Сонхвы мелькает что-то непонятное, от этого больно и почему-то стыдно. Хонджун опускает взгляд и невольно переступает с ноги на ногу. Надеясь, что Сонхва ничего больше про это не скажет и вообще сменит тему. — Кофе? —раздаётся чуть насмешливый голос Сонхвы. — Как всегда? — Да, — кивает Хонджун с облегчением. — Двойной эспрессо. Хонджун не может создавать Жемчужины, но он может помочь Сонхве летать в танце. Та мелодия была неплоха, но не совсем подходила Сонхве и его танцу. Она была… как платье нужного размера, но не подогнанное по фигуре: вытачка чуть-чуть не там, рукав длинноват, да и подол, наверное, стоило бы сделать покороче. Ту песню (точнее, минусовку) стоило бы хорошо обработать, и не только изменить аранжировку, но и подправить мотив… А может, лучше сразу написать новую музыку? Жаль, что Хонджун не умеет, он может только слушать, что там, с той стороны, ему играют. А это бессчётное множество мелодий, самых разных, от простенького, кем-то на ходу спетого ла-ла-ла-ла до сложнейших симфоний и концертов для фортепиано, — и как найти среди них ту самую? Слушать одну за другой, пока не поймёшь: вот она? Так на это сотни лет могут уйти. Или попросить Бесформенное? Оно, конечно, вряд ли откликнется, но… Хонджун закрывает глаза. И не просто мысленно приоткрывает щель в реальности, как обычно, — он ныряет в пред-созданный Хаос, думая о Сонхве и его танце, в котором так много тоски и одиночества. “Ты же знаешь, что ему нужно”, — улыбается Хонджун, стараясь не потерять сознание от обрушившегося на него со всех сторон ЗВУКА. — “Позволь мне дать ему это, прошу”. …Хонджун приходит в себя рано утром. Сидя у открытого ноутбука, а на экране — сведённый в FL Studio трек. Тот самый, для Сонхвы. Хонджун вздрагивает: сбоку, на самом краю стола, лежит небольшой шарик, сантиметра два в диаметре. Он бело-голубой, мягко переливается всеми цветами радуги. Это ведь… Жемчужина. Сонхва нажимает на кнопку — и мягкие, не слишком низкие биты начинают отсчитывать ритм, на который удивительно гармонично ложатся переливы клавишных и трели скрипки. Странная мелодия, но… Под неё хорошо змеиться. Танцевать, плавно изгибаясь, то стремительно вращаясь, то срываясь в прыжок. И сразу возникает такое волшебное чувство — будто Сонхва парит высоко в небе, извиваясь всем телом, кувыркается в воздухе, как самый настоящий дракон. Когда-то Хонджун так и не спросил “ты счастлив, когда танцуешь?”, видимо, сразу поняв, каким будет ответ, — и решил это исправить. Что самое удивительное, ему удалось: под его музыку Сонхва действительно летает — не отрываясь от земли. А ещё Хонджун теперь часто приносит Жемчужины. У Сонхвы их уже много, очень, хватит, чтобы стать драконом. Но… Среди бело-голубых, небесных Жемчужин есть одна золотисто-розовая. Если поглотить ТОЛЬКО её, не трогая небесные, можно стать человеком. Да, непростым — Сонхва не потеряет силу полностью и будет кем-то вроде невероятно могущественного шамана, — но всё равно: он станет человеком. И это его совсем не пугает — Хонджун нашёл способ сделать его счастливым и здесь, на земле. А ещё… Сонхва достаточно хорошо разбирается в людях и понимает, что значит тот странный, долгий, задумчиво-грустный взгляд Хонджуга. Любовь, которая кажется безнадёжной. Да, кажется --- Сонхва с удивлением осознал, что взгляд Хонджуна откликается в груди чем-то мучительно-сладким и в то же время тревожным. Незнакомое чувство, слишком беспорядочное — и человеческое. Оно не для имуги и уж тем более — не для небесного дракона; им, парящим в поднебесье, это всё чуждо и совсем не нужно. Сонхва хотел бы однажды стать таким, но… Сонхва берёт в руки ту самую Жемчужину, золотисто-розовую. Да, пожалуй, он даст своему человеческому чувству и Хонджуну шанс.