Покаяние

Джун Хо ушёл, и в палате повисла тишина, нарушаемая лишь навязчивым писком аппаратов. Она была не той, к которой Ки Хун успел привыкнуть за месяцы больничных ночей, а давящей. Воздух словно застыл, перестав свободно циркулировать, и каждый вдох ощущался тяжелее обычного. Ин Хо так и остался стоять у двери. Он не сделал ни шага вперёд, даже не попытался приблизиться, будто между ними пролегла невидимая граница, которую он не решался пересечь. И ничего не говорил. Это молчание начинало раздражать. Оно тянулось, превращаясь в ещё одно испытание. Ки Хун мысленно усмехнулся. И куда же подевалась вся смелость Ведущего? Куда исчез тот, кто спокойно смотрел на смерть, отдавал приказы и принимал решения, от которых зависели чужие жизни? Почему сейчас этот человек стоял у двери, будто провинившийся щенок, не знающий, можно ли сделать шаг к хозяину, или лучше остаться на месте, чтобы не получить очередной удар. — И? — произнёс Ки Хун хрипло. — Так и будешь стоять? Ин Хо едва заметно вздрогнул, не ожидая, что Ки Хун решится заговорить первым. Все заготовленные слова, которые он прокручивал в голове по дороге сюда, вдруг резко потеряли смысл. Он смотрел на Сона и понимал, что не знает, с чего начать. Нужны ли вообще Ки Хуну извинения? Особенно от него. Ин Хо медленно выдохнул, словно собираясь с духом, и шагнул вперёд. Но почти сразу остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Расстояние между ними всё ещё казалось непреодолимым, несмотря на то, что физически оно было ничтожным. Собственная нерешительность раздражала. Хван привык действовать чётко, без колебаний. А сейчас стоял, не в силах сделать ещё один шаг или выдавить из себя нужные слова. — Честно говоря, я даже не знаю, с чего начать, — нервно усмехнулся мужчина. И, наверное, единственно верным было начать с самого начала. Ин Хо сделал медленный выдох, будто нырял в ледяную воду, и опустился в кресло, сцепив перед собой руки. Когда он заговорил снова, голос прозвучал тише. Начал с того дня, когда они с женой узнали о болезни. Диагноз прозвучал, и с того момента жизнь начала медленно рушиться. Ин Хо говорил о больнице, о бесконечных анализах и ожидании в коридорах. О том, как он влезал в долги, цепляясь за любые варианты лечения. О том, как каждое новое обследование приносило не надежду, а лишь подтверждение того, что время утекает. Новость о беременности стала ударом. В любое другое время Ин Хо был бы счастлив, представлял бы будущее, строил планы. Но не тогда, когда видел, как любимая женщина угасает, а плод забирает её последние силы. Ин Хо был согласен с врачами по поводу прерывания. Более того, настаивал на этом даже сильнее, чем они. Но Ин Со была непреклонна. Она говорила, что не может так. Что не сможет жить с этим. Что если ей суждено умереть, она хотя бы попытается выносить этого ребёнка. Даже если ценой собственной жизни. Даже если кому-то из них одному уготовано остаться в живых. Ин Хо на несколько секунд замолчал. Его взгляд был устремлён куда-то в пол. Когда заговорил снова, взгляд всё так же блуждал на чём угодно, но не на Ки Хуне. Долгов становилось всё больше, счета копились, и Ин Хо, оставшись без работы, пытался устроиться на любую. Ему улыбались и обещали перезвонить. Но, как это обычно бывает, никто этого не делал. С каждым отказом внутри что-то медленно стиралось. Осталась только цель — продержаться ещё немного. Найти деньги, выиграть время. А потом появился Вербовщик. Ин Хо безрадостно усмехнулся. В тот момент это выглядело как спасение. Уверенные слова, простые условия, ощущение, что кто-то, наконец, протянул руку. Он признался, что почти не думал. Мораль и человечность перестали иметь значение, когда он думал о жене и её спасении. Поэтому почти без колебаний принял предложение Иль Нама. Но когда он вышел, было уже поздно. Дальнейшие месяцы слились в нечто размытое и несвязное. Он тонул в собственной боли, в вине, в страхе, который не отпускал ни днём, ни ночью. Отталкивал поддержку брата и мачехи, не отвечал на звонки и избегал встреч. Казалось, что если он позволит кому-то быть рядом, то развалится окончательно. Человечность. Это слово стало пустым, не имеющим веса. И когда поступило предложение занять должность Ведущего, Ин Хо не раздумывал. Принять тьму оказалось гораздо проще, чем снова потянуться к свету. Он говорил о маске не как о символе власти, а как о защите. Под ней было легче дышать, легче не чувствовать. Затем он рассказал о том, что происходило на острове во время финальной игры. О том, как решения, принятые им, привели к тому, что Сон лежит сейчас в этой палате. Ин Хо замолчал и только после этого решился поднять глаза на Ки Хуна. Тот задумчиво смотрел куда-то перед собой. Его пальцы жили собственной жизнью: ноготь указательного непроизвольно ковырял кутикулу большого до болезненного покраснения. Ки Хун молчал слишком долго. Не знал, что чувствовать. Ему было жаль того прошлого Ин Хо, который стоял на краю и хватался за любой шанс, лишь бы спасти жену. Эту жалость он не мог в себе отрицать, как ни пытался. Но оправдывало ли это поступки Ин Хо? Ки Хун не находил ответа. Хван был сломан, да. И этим умело воспользовались. Достоин ли был Ин Хо прощения? Прошло слишком мало времени, а боли было слишком много. Она сжимала грудь, не давая нормально вдохнуть. Ки Хун не мог его простить. Не хотел. И всё же где-то глубоко, что-то, что тянулось к Ин Хо, хотело услышать и понять. Это напугало. Ки Хун слишком хорошо знал себя. Знал, как легко привязывается. И потому, почувствовав это, тут же попытался защититься единственным способом, который у него остался — язвительностью. Он усмехнулся, не скрывая этого от Хвана, позволив усмешке быть резкой, почти злой. Бросил слова, как нож, целясь не столько в Ин Хо, сколько в собственную слабость: — Ждёшь от меня благодарности за то, что спас? Голос был хриплый, но в нём появилась жёсткость. Если бы мог, Ки Хун наклонился бы вперёд, вторгся в его пространство, дал бы понять, насколько недоволен, насколько всё внутри протестует. — Я тебя об этом не просил. Ин Хо чуть нахмурился. Слова достигли цели, но он и не думал уклоняться. Молчал, словно перебирая в голове возможные ответы, и не находил ни одного, который имел бы право на существование. Потому что Ки Хун был прав. — Ты не имел права решать за меня. После всего ты вообще не имел права ко мне приближаться. Я свой выбор сделал, когда стоял на краю. Надеялся, что там всё и закончится. Тишина снова легла между ними. Ки Хун сжал пальцы, чувствуя, как ногти болезненно впиваются в ладонь. Он хотел, чтобы Ин Хо ушёл. Прямо сейчас. Чтобы исчез из палаты, из поля зрения, из его головы. Но был ещё один вопрос, на который Сон хотел получить ответ. — Что с ребёнком? — Я позволил себе дать ей имя — А Ин. В феврале её удочерили. Внутри у Ки Хуна что-то болезненно дёрнулось. Он нахмурился, сам не до конца понимая, что именно вызвало эту реакцию. То, что всё уже было окончательно решено без него? Ин Хо заметил мелькнувшее недовольство. — Ты ведь не думаешь, что мог бы… — он запнулся, подбирая слова, — что ты мог бы самостоятельно заботиться о ребёнке? Тебе самому нужен уход, Ки Хун. С каждой фразой внутри закипало раздражения. Он что, за дурака его держит? Действительно думает, что Ки Хун ничего не понимает? Не осознаёт, насколько сейчас беспомощен? — Спасибо, что просветил, — процедил Сон. — А то я, знаешь ли, не заметил, в каком состоянии нахожусь. Он сложил руки на груди в защитном жесте и отвернул голову к стене, ясно давая понять, что разговор окончен. — Уходи. Прозвучало негромко, но окончательно. Ин Хо молча поднялся и направился к двери. Прежде чем выйти, он на секунду замер. Казалось, ещё мгновение, и он обернётся, скажет хоть что-то. Но этого не произошло. Джун Хо нашёлся в холле. Заметив брата, он спрятал телефон в карман и поднялся, внимательно вглядываясь. — Ну? — тихо спросил он, хотя ответ уже был написан на лице Ин Хо. Мужчина ничего не сказал и прошёл мимо к выходу. Узнав о решении Ин Хо перевести Ки Хуна в частный реабилитационный центр, Джун Хо несколько дней подряд настаивал на этом визите. Говорил, что Ки Хун имеет право на разговор. Что молчание — худшее, что может быть. Ин Хо сопротивлялся до последнего. Знал, что он последний человек, которого Ки Хун хотел бы видеть. Но в один момент ему показалось, что брат прав. Что бегство больше не вариант. Что он и так слишком долго прятался. Но разговор не принёс ни малейшего облегчения. Стало только тяжелее. Ин Хо бросил короткое прощание брату и скрылся в своей машине. Путь до квартиры занял минут сорок. Редкая удача, что дороги оказались пустыми. Он ехал почти на автомате. Кинув ключи на полку, прошёл в ванную. Холодная вода обожгла кожу, но не помогла остудить голову. Ин Хо упёрся руками о края раковины и выдохнул. Мотнув головой, направился в кабинет. Дверь захлопнулась глухо, отсекая его от остального мира. Здесь было тихо. Мужчина медленно подошёл к шкафу, достал бутылку виски и даже не стал искать стакан. Сел на диван, откинулся назад и несколько секунд просто смотрел в стену напротив, не моргая. Мысли будто застыли, оставив после себя тяжесть. Алкоголь обжёг горло, но не принёс ни облегчения, ни забвения. Ин Хо выдохнул и закрыл глаза. В голове снова всплыло лицо Ки Хуна, напряжённое, закрытое, с этим упрямым холодом, за которым пряталась боль. Он знал, что не имел права ждать чего-то иного. Не имел права рассчитывать на прощение, на понимание, на хоть какую-то мягкость. Ин Хо медленно опустил бутылку и усмехнулся без тени веселья. И на что он вообще надеялся. Но попади он ещё раз в подобную ситуацию, не стал бы колебаться и сделал бы то же самое. Спас бы, даже зная заранее, что спасённому это не нужно, что тот не просил об этом и, возможно, никогда не поблагодарит. Ин Хо понимал, что это было эгоистично. В первую очередь он спас Ки Хуна не ради него самого, а ради себя, чтобы не проснуться однажды с ещё одной смертью на совести. Чтобы не чувствовать, как что-то окончательно ломается внутри. И только потом уже в этом решении была привязанность. Кто бы мог подумать, что прежний Ин Хо вообще способен на подобное. Он следил за Ки Хуном из-за интереса, но стоило приблизиться, узнать получше вживую, как внутри что-то сдвинулось. Хван усмехнулся и сделал ещё один большой глоток. Поморщился от резкого жжения в горле, но не стал ждать, когда оно утихнет, и тут же отпил снова, будто надеялся задавить этим ощущением всё остальное. Алкоголь обжигал изнутри, но нужного эффекта не приносил. Пить на пустой желудок было плохой идеей. Единственная оставшаяся почка точно не сказала бы ему спасибо. Но мысль о том, чтобы идти на кухню, искать еду, делать вид, что ему есть дело до собственного состояния, вызывала лишь раздражение. Ин Хо выдохнул и сполз чуть ниже. Голова легла на спинку, взгляд уткнулся в потолок. Тело казалось тяжёлым. Как жаль, что алкоголь давно перестал действовать так, как ему хотелось бы. Когда-то хватало пары глотков, чтобы мысли становились глуше. Теперь же он мог пить и пить, а память всё равно услужливо подсовывала одно и то же. Чтобы хотя бы ненадолго забыться, понадобилось бы несколько бутылок. Эта опустела. Ин Хо покрутил её в руках, наблюдая, как на дно медленно стекают последние капли, и чему-то коротко усмехнулся. Поднялся и достал новую. Было паршиво. Он не любил вытягивать наружу воспоминания об Ин Со. Они всегда были острыми, как осколки стекла: стоит тронуть — и режут. Намного легче было, когда они лежали где-то глубоко, под слоями молчания и контроля. Когда он знал, что они принадлежат только ему. Мужчина сделал несколько глотков, чувствуя, как в голове, наконец, начало мутнеть. Мысли теряли чёткость, растекались, словно чернила в воде. Хван сделал ещё один большой глоток и отставил бутылку в сторону. До спасительного забвения оставалось совсем немного. Утром он пожалеет об этом, но сейчас было плевать. Ин Хо дошёл до дивана и опустился на него, уставившись в потолок, который расплывался перед глазами. Где-то на краю сознания всплывали обрывки мыслей, лица, голоса. Он не пытался их отогнать. Просто позволил им быть. Глаза медленно закрылись. И тьма, наконец, приняла в свои объятия.

***

Рингтон телефона бил по вискам, словно молоток. Ритмично, безжалостно, с каждым повтором усиливая болезненную пульсацию в голове. Ин Хо с трудом открыл глаза, тут же поморщился и сел. Мобильный вечером был забыт на рабочем столе. До него было всего несколько шагов, но мысль о том, чтобы встать и дойти, казалась настоящей пыткой. Тело неохотно отзывалось на команды, мышцы тянуло, в голове шумело. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык прилипал к нёбу, горло саднило. Вчерашняя одежда неприятно царапала кожу, а глаза жгло, и, скорее всего, сейчас они были красные и воспалённые. Хван раздражённо выдохнул, провёл ладонью по лицу, помассировав переносицу, пытаясь хоть немного приглушить боль. Медленно поднялся и сделал несколько шагов в сторону стола. В этот момент телефон смолк. В шапке уведомлений несколько пропущенных звонков от Джун Хо. Ин Хо на секунду замер, глядя на экран. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, будто собираясь с силами. Иногда казалось, что брат — это его совесть. Та, что действует на нервы и не даёт спокойно дышать, когда проще было бы снова всё заглушить и сделать вид, что ничего не происходит. За эти прошедшие полгода Хван не раз ловил себя на мысли, что, возможно, зря снова подпустил Джун Хо так близко. Раньше было проще. С Маль Сун он всё ещё не нашёл в себе смелости поговорить с глазу на глаз. Одной мысли об этом хватало, чтобы внутри что-то болезненно сжималось. Пока хватало редких звонков раз в неделю. В отличие от Джун Хо, она не давила и ничего не требовала. Телефон снова дал о себе знать. Ин Хо поморщился и принял вызов. Джун Хо не стал ходить вокруг да около и сразу перешёл к делу, снова настаивая, чтобы Ин Хо навестил Ки Хуна уже в новом месте. Ин Хо попытался оборвать разговор, раздражённо отмахнувшись, позволил себе пару резких фраз, но Джун Хо, казалось, даже не услышал этого. — Чёрт с тобой, — недовольно выдохнул Ин Хо, прикрывая глаза. — Ты можешь отвезти меня? На том конце на секунду повисла тишина. Детектив явно удивился этой просьбе, но ничего переспрашивать не стал. Лишь коротко ответил, что будет через полчаса. Скорее всего, он решил, что хён наконец созрел для разговора. Но стоило ему переступить порог квартиры, как иллюзии рассыпались. Ин Хо за это время успел привести себя в порядок, однако этого было недостаточно. Усталость всё равно проступала сквозь внешний лоск. Мужчина задержался в прихожей, окинув брата быстрым цепким взглядом и фыркнул. — Выглядишь отвратительно, — усмехнулся он. — Ты это специально, да? Чтобы не ехать? Ин Хо криво усмехнулся. — Как ты догадался? Он отвернулся, ставя точку в разговоре. Сегодня выдалась неожиданно тёплая погода. Солнце грело мягко, и пока они с Джун Хо добирались до реабилитационного центра, Ин Хо поймал себя на мысли вывести Ки Хуна на небольшую прогулку. Просто подышать воздухом, сменить эти бесконечные коридоры и запахи лекарств на что-то живое. Инвалидная коляска казалась разумным компромиссом, пусть и временным. Он нёс эту мысль в себе до самого кабинета врача. Тот возражать не стал. Лишь напомнил, что сегодня Ки Хун и без того перенёс нагрузку. Прогулка не повредит, если не затягивать. Полчаса максимум. Ин Хо кивнул, принимая условия без возражений. Самому Ки Хуну эта идея не понравилась. Особенно после того, как он узнал, что сопровождать его будет Ин Хо. В присутствии персонала он не озвучивал свои возмущения, но Хван всё видел и чувствовал. Для подобных прогулок на территории комплекса был разбит аккуратный сад с искусственным озером. Дорожки тянулись между ухоженных кустов, где-то в стороне тихо шелестели деревья, а у воды всегда крутились привыкшие к людям утки. Здесь пахло влажной землёй и травой, и этот запах странно резал восприятие после стерильных коридоров и лекарств. Всю дорогу Ки Хун демонстративно давал понять, что происходящее ему не нравится. Он не говорил ни слова, но хватало мелочей. Ин Хо чувствовал, как с каждой минутой внутри нарастает раздражение. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что, наверное, стоило отправить Джун Хо вместо себя. Тот бы что-то говорил, подбадривал, неловко шутил. Делал всё то, на что сам Ин Хо был не способен. Когда они добрались до озера, Ин Хо молча достал корм и, отойдя чуть в сторону, принялся кидать его в воду с непривычной для себя резкостью в движениях. Птицы тут же оживились, захлопали крыльями и потянулись к берегу, создавая шум и суету. Ки Хун наблюдал за этим молча, с ленивым интересом. На мгновение в голове проскользнула мысль, что, возможно, он зря так с Ин Хо. Тот вроде старается что-то изменить. Сон тут же отмахнулся от неё, словно от назойливой мухи. Нет. Он не собирался искать оправдания. Ни Ин Хо, ни себе. Боль всё ещё была слишком свежей, слишком живой, и он не собирался позволять сомнениям пускать корни. И всё равно Ки Хун упорно не мог понять, зачем Ин Хо всё это нужно. Он прокручивал мысль снова и снова. Хван мог просто оставить его умирать на острове, развернуться и уйти, не оглядываясь. Мог вычеркнуть Сона из своей жизни так же легко, как вычеркнул сотни других. Но вместо этого он стоял сейчас здесь, бросал корм уткам, тратил деньги, время и нервы на человека, который даже смотреть на него без злости не мог. Они провели слишком мало времени вместе, чтобы такой человек, как Ин Хо, хоть что-то понял. Ки Хун хотел позвать его. Имя почти сорвалось с губ, и именно в этот момент он понял, что хочет назвать его совсем другим именем. Осознание ударило неприятно, заставив раздражённо выдохнуть. Ну и как он должен к нему теперь обращаться? Горло пересохло, слова застряли. В итоге из него вырвалось лишь неловкое, почти бессмысленное: — Кхм. Но этого оказалось достаточно. Ин Хо замер. Его рука зависла в воздухе, и он медленно повернул голову. Их взгляды пересеклись и на этот раз Ки Хун не отвернулся сразу. Он позволил себе задержать взгляд чуть дольше положенного, всматриваясь в лицо Хвана. А потом всё-таки отвёл глаза. — Зачем? — спросил Сон тихо. Ин Хо вздохнул так, будто выдыхал не воздух, а накопившуюся за месяцы тяжесть. Он снова повернулся к озеру, глядя, как по воде расходятся круги от брошенных крошек. — Я не знаю, — ответил он после паузы.— Правда, не знаю. Ки Хун напрягся. — Ты… — Ин Хо на секунду запнулся, словно подбирая слова. — Ты смог у меня внутри что-то сдвинуть. Я сам не понимаю, что именно. Я ещё не научился с этим жить. Но я пытаюсь. Ки Хун нахмурился, сжав ладонь в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Эти слова не приносили облегчения. Они пугали. Потому что были слишком искренними и слишком неопределёнными одновременно. На несколько секунд повисла тишина. Потом Ин Хо снова чуть повернул голову к нему. — Знаешь, — добавил он тише, почти шёпотом, — я не смогу уйти. Даже если ты никогда меня не простишь.