Покаяние

Слова ударили, выбивая воздух из лёгких. Ки Хун растерянно отвернулся к воде, уставившись на рябь, расходившуюся по поверхности озера. Смотреть на Ин Хо сейчас было слишком тяжело. Сделать вид, что ничего не услышал, не получилось бы при всём желании. Эти слова осели внутри. Ин Хо был открыт перед ним и пугающе честен. Но Ки Хун упрямо не желал снова подпускать этого человека к себе. Был уверен, если сделает это ещё раз, то уже не выберется. Хван, казалось, и не ждал ответа. Он спокойно высыпал последние крошки в воду, наблюдая, как утки с суетливым кряканьем кидаются к ним. Потом бросил короткий взгляд на наручные часы. Время, отведённое на прогулку, вышло. Ин Хо вернулся к Ки Хуну, взялся за ручки инвалидной коляски. Он не задавал вопросов, не пытался заглянуть в лицо, не искал взгляда. Ки Хун молчал, пока коляска медленно катилась по дорожке обратно к корпусу. Колёса шуршали по гравию, звук был убаюкивающим. Слишком много мыслей роилось в голове, путались, накладывались друг на друга. Он злился на Ин Хо, на себя, на то, что внутри всё равно что-то болезненно отзывалось на его слова. Ки Хун стиснул зубы и крепче сжал подлокотники. Больше Хван ничего не говорил, а Сон ничего не спрашивал. Между ними словно снова выросла невидимая стена. Ин Хо коротко переговорил о чём-то с врачом, кивнул на прощание и ушёл, даже не заглянув в палату. Так было правильнее. Сон долго лежал, уставившись немигающим взглядом в потолок. Белая поверхность с едва заметными трещинками и тенями от лампы казалась бесконечной. Мысли ходили по кругу, упрямо возвращаясь к сказанному Ин Хо, как язык снова и снова находит больной зуб. Ки Хун сжал губы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Он не просил, не нуждался в этом странном, навязанном присутствии, которое несло за собой слишком много боли и слишком много воспоминаний. Ин Хо был живым напоминанием обо всём, что Ки Хун пытался похоронить. И всё же где-то глубоко внутри, под слоями злости, усталости и страха существовала другая часть. Противоречивая. Та, что хотела видеть этого человека, знать, что он где-то рядом, несмотря ни на что. Ки Хун выдохнул и попытался перевернуться на бок. Рёбра тут же отозвались резкой, пронзающей болью. Воздух застрял в груди, выдох вышел судорожным, рваным. Он зажмурился, но не остановился, упрямо продолжая движение, пока, наконец, не нашёл более-менее терпимое положение. Боль неожиданно принесла облегчение. Она была простой, понятной. Не требовала размышлений и ответов. Она не задавала вопросов о прощении, о привязанности, о том, кто кому и что должен. Ки Хун дышал медленно, осторожно, прислушиваясь к собственному телу. К пульсации в рёбрах, к тупому тянущему ощущению в груди. Это было лучше, чем раз за разом возвращаться к тому, что он не был готов принять. Он не знал, сколько так пролежал — минуты или часы. Время текло странно, расплывчато. Но в одном Ки Хун был уверен: слова Ин Хо никуда не делись. Они остались с ним. Осели где-то внутри, как заноза, которую невозможно игнорировать. Следующие недели Ин Хо не появлялся, и вместо него пару раз заходил Джун Хо. Он приносил фрукты, какие-то журналы, иногда просто сидел рядом и молчал. Ки Хуну казалось, что старший Хван не решался приезжать сам и отправлял брата. Эта мысль раздражала, но одновременно приносила облегчение. С Джун Хо было проще. Он не смотрел слишком внимательно, не заставлял чувствовать себя разобранным на части. Рядом с ним не нужно было защищаться. Но времени на размышления о мотивах Хванов у Ки Хуна почти не оставалось. Все силы и внимание без остатка съедала реабилитация. Врачи будто сговорились: с утра до вечера его таскали по кабинетам, заставляли повторять одни и те же движения снова и снова, не принимая ни усталость, ни боль в качестве оправдания. Иногда Ки Хуну казалось, что кто-то приказал им поставить его на ноги в кратчайшие сроки любой ценой. Это всё меньше походило на лечение и всё больше на пытки. Мужчина ненавидел своё тело за слабость. За то, что оно не слушалось. За то, что каждое простое движение требовало концентрации, усилия и терпения, которых у него почти не осталось. Особенно трудно было смотреть на ногу. Она выглядела чужой: худой, бледной, словно не его. Мышцы будто исчезли, и даже ежедневные массажи не возвращали ей прежний вид. Первая попытка встать без опоры должна была быть пробной. Ки Хун сжал зубы, перенеся вес, чувствуя, как тело напрягается до предела. На секунду ему даже показалось, что получится. Но нога дрогнула. Пространство перед глазами поплыло, тьма накрыла резко и без предупреждения. Он пошатнулся, инстинктивно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. В груди вспыхнуло злое раздражение. Ки Хун выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Хотелось закричать. Хотелось ударить стену, собственное бесполезное тело. Он ненавидел быть слабым, зависимым, ограниченным. Мужчина стиснул зубы, хватаясь за поручень, пока инструктор и медсестра поспешно подхватывали его с двух сторон, не давая упасть. Мир на несколько секунд сузился до тёмных пятен перед глазами и тяжёлого дыхания. — Осторожно, — спокойно сказал инструктор, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. — Это нормально. Нормально С горечью подумал Ки Хун. Для них возможно. Для него же это было унизительно. Его усадили обратно, заговорили профессионально-нейтральным тоном, в котором не было ни жалости, ни раздражения, только работа. Ки Хун молчал. Снова украдкой посмотрел на свою ногу. Сколько бы ему ни говорили, что это временно, что восстановление идёт, он не мог избавиться от ощущения, что что-то безвозвратно сломалось. — Давайте ещё раз, — сказал инструктор спустя несколько минут. Ки Хун кивнул, хотя внутри всё протестовало. Он знал, что отступать нельзя. Знал и всё равно боялся. Не падения даже, а того ощущения беспомощности, которое накрывало каждый раз, стоило телу не подчиниться. Он снова поднялся. Опора под руками, чужие ладони где-то рядом. Шаг. Маленький и неуверенный. И снова слабость, дрожь, предательская тьма в глазах. На этот раз он устоял, но радости это не принесло. Только усталость. После занятий он лежал в палате, выжатый до предела. Мышцы ныли, нога пульсировала тупой болью, а внутри было пусто. Мысли снова и снова возвращались к Ин Хо. К его отсутствию. К тому, что за это время он так и не появился. Ки Хун ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, ловит чужие голоса, будто ожидая услышать знакомый тембр. И злился на себя за это. Он убеждал себя, что так даже лучше. Проще. Но когда вечером он снова остался один, с приглушённым светом и тихим гулом вентиляции, эта уверенность начала трещать. Потому что вместе с усталостью пришло ощущение странной тянущей пустоты. Ки Хун отвернулся к стене, сжал простыню пальцами и прикрыл глаза. Завтра снова будет физиотерапия. Снова попытки, снова боль и злость. И, возможно, ещё один маленький шаг, если повезёт. А об Ин Хо он подумает потом. Когда сможет стоять увереннее. Когда перестанет чувствовать себя развалиной. Когда станет хоть немного сильнее. В конце апреля добавились тренировки в бассейне. Ки Хун никогда не боялся воды и в далёкой прошлой жизни любил плавать. Тогда она была для него чем-то простым и понятным. Сейчас всё оказалось иначе. Стоило опуститься в воду, как она сразу перестала быть союзником. Тело восприняло её как угрозу. Грудную клетку сдавило так резко, что Ки Хун на мгновение растерялся. Воздух будто застрял где-то в горле, вдох получился рваным и поверхностным. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Паника накрыла мгновенно. Мужчине показалось, что вода тянет вниз, что он сейчас захлебнётся, что руки и ноги подведут, и никто не успеет среагировать. Мысль была абсурдной, рядом находился инструктор, бортики, страховка, но страху было плевать на логику. Ки Хун судорожно вцепился пальцами в поручень, чувствуя, как учащается пульс. Сердце билось где-то в горле, каждый вдох давался с усилием. — Всё хорошо, — голос инструктора был уверенным. — Не спешите. Вы в безопасности. Давайте вместе, медленно. Ки Хун не сразу смог сосредоточиться на словах. Он смотрел на воду, на мелкую рябь и пытался убедить себя, что она не враг. Специалист продолжал говорить, не повышая голоса. Ки Хун сделал ещё одну попытку вдохнуть. Сначала неглубоко. Потом чуть больше. Воздух, наконец, заполнил лёгкие, пусть и отозвался тупой болью. Когда дыхание выровнялось, внимание само собой сместилось к ноге. В воде она ощущалась не такой тяжёлой. Ки Хун осторожно пошевелил пальцами. Раз, второй. И они откликнулись. Без резкой боли, без ощущения, что тело вот-вот предаст. Просто движение. Маленькое, почти незаметное, но его. Ки Хун замер, будто боялся спугнуть это ощущение. В груди что-то слабо дрогнуло. Не радость, он не позволил бы себе назвать это так вслух, но её крошечный, едва различимый отблеск. Он всё ещё не знал, зачем ему этот шанс. Всё ещё не был уверен, что хочет возвращаться к жизни, которая так легко ломает и забирает. Но прямо сейчас, в воде, с ноющими рёбрами и уставшим телом, он сделал хоть что-то сам.

***

В какой-то момент состояние улучшалось, и Ки Хуну начинало казаться, что он способен если не на всё, то хотя бы на большее, чем вчера. В такие дни тело слушалось охотнее, боль отступала на шаг назад, а мысли ненадолго становились тише. Появлялось опасное чувство, будто он снова контролирует хоть что-то в своей жизни. А иногда было вот так, как сегодня. С самого утра что-то шло не так. Ки Хун проснулся ещё до обхода с неприятным ощущением внутри. Голова кружилась, стоило приподняться, и к горлу подкатывала тошнота. Дыхание сбивалось без видимой причины, будто он только что пробежал несколько этажей туда и обратно без передышки. Сердце билось тяжело, иногда будто замирая на секунду. Это пугало. На осмотре врачу не понравилось состояние. После недолгого молчания специалист принял решение: на сегодня активные занятия отменить. Только массаж ноги и несколько процедур, не требующих физических усилий. Теперь Ки Хун полусидел на кровати, опираясь на подушки, и без всякого интереса ковырял ложкой в стаканчике с йогуртом. Аппетита не было. Каждый раз, когда он подносил ложку ко рту, горло сжималось. Он всё же сделал пару маленьких глотков, больше из упрямства, чем из желания. Этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать отвращение. А потом устало вздохнул, отставил стаканчик на тумбочку и медленно сполз ниже и свернулся калачиком, подтянув ноги, несмотря на вспыхнувшую боль в теле. Мужчина смотрел в одну точку, не фокусируя взгляд, позволяя времени растекаться. В такие дни особенно остро чувствовалась его уязвимость. Всё, что вчера казалось достижением, сегодня обнулялось. Ки Хун прикрыл глаза. Хотелось просто переждать. Не думать о прогрессе, о завтрашних занятиях, о том, сколько ещё боли впереди. Он закрыл глаза и зажмурился, когда в них защипало. Сейчас одиночество ощущалось особенно остро. Оно давило изнутри, заполняло грудную клетку, смешивалось с болью и усталостью, превращаясь в тягучее, вязкое состояние, из которого не было выхода. И хуже всего было осознавать: в этом одиночестве виноват он сам. Ки Хун мысленно снова и снова возвращался к тому моменту, когда решил развернуться. У него была возможность просто уйти. Улететь к дочери, начать хоть что-то сначала. Он ругал себя за то, что тогда не сделал этого. За то, что решил полезть туда, где от него ничего не зависело. Все его попытки что-то изменить обернулись крахом. Ки Хуну вдруг отчаянно, до дрожи захотелось разрыдаться, как маленькому мальчику, которому больно и страшно. Хотелось утонуть в объятиях матери, вдохнуть знакомый запах и услышать, что всё будет хорошо, даже если это неправда. Хотелось хотя бы на несколько минут перестать быть взрослым, сломанным, ответственным за всё и всех. Но и этого у него больше не было. Мать давно умерла, думая, что он снова где-то пропадает, снова пьёт, зарывается в долгах. Он так и не нашёл в себе сил навестить её после похорон. Не смог прийти на могилу и сказать то, что должен был сказать ещё при её жизни. Слова застревали в горле, превращаясь в тяжёлый удушающий ком. Ки Хун судорожно выдохнул, сжал руку в кулак так, что ногти впились в ладонь, и прижал её к груди, будто пытался удержать сердце на месте. Боль под ладонью была ощутимой и оттого немного успокаивала. Она напоминала, что он всё ещё здесь. Всё ещё жив. Даже если сам не до конца понимал, зачем. Мужчина не заметил, как провалился в тревожный сон. Ему снова снился остров. Воздух был тяжёлым, будто перед грозой, и каждый звук отдавался в ушах слишком громко. Выстрелы раздавались внезапно, рвали тишину, заставляя каждый раз вздрагивать всем телом. Они звучали где-то рядом. Ки Хун стоял в стороне. Его ноги будто приросли к полу, и он был вынужден наблюдать за тем, как Фронтмен спокойно двигался, словно всё происходящее не имело для него никакого значения. Он избавлялся от игроков без спешки. Способы менялись, как если бы это было делом вкуса. В один миг выстрел. В другой — резкое движение рук, хруст, и тело оседало, словно сломанная кукла. Ки Хун хотел закричать, хоть что-то сделать, но не мог. Он был лишь зрителем в собственном кошмаре. А потом Фронтмен повернулся к нему. Сердце болезненно дёрнулось, будто его сжали в тисках, когда рядом, словно из ниоткуда, возникла Ка Ён, слишком настоящая для сна. Она плакала, звала его, кричала, умоляя спасти. Ки Хун дёрнулся и не смог сдвинуться ни на шаг. С Фронтмена медленно исчезла маска. Он почему-то был с лицом Ён Иля и неприятно ухмылялся. Тянул руки к Ка Ён. Сон хотел закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Тело не слушалось. Он был заперт внутри себя, парализован, беспомощен. В следующее мгновение раздался хруст, и Ка Ён обмякла в руках Фронтмена. Мир словно взорвался изнутри. Ки Хун подорвался на постели с судорожным вдохом, будто вынырнул из-под воды. Воздух обжёг лёгкие, грудь сдавило так, что стало невозможно вдохнуть нормально. Тело пронзила невыносимая ослепляющая боль, прошивающая рёбра и позвоночник. Он не сдержал стона и согнулся пополам, прижимая руку к груди. В глазах темнело, перед ними ещё вспыхивали обрывки сна. Горло сдавило, дыхание сбилось, превратившись в болезненные короткие хрипы. Реальность медленно возвращалась, но кошмар не отпускал. Мужчина стиснул челюсть и с усилием сел на кровати, свесив ноги на холодный пол. Это движение далось ему тяжелее, чем он ожидал. Ладони сжались на простыне. Ки Хун наклонился вперёд и опустил голову, закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Он был морально вымотан. Его разъедали изнутри вина, тоска и одиночество. Сон не знал, как с этим справляться. Не знал, можно ли это вообще как-то починить. Иногда казалось, что внутри него просто больше не осталось места для чего-то светлого. Всё было занято воспоминаниями, сожалениями и тем, что уже никогда не изменить. Ки Хун вздрогнул от неожиданности, когда дверь тихо открылась. Поднял голову и увидел на пороге Ин Хо. Тот стоял неподвижно, будто сомневался, стоит ли вообще входить. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и этого молчания оказалось достаточно, чтобы внутри Ки Хуна что-то болезненно сжалось. Он сам не понял, от чего именно. От осознания, что скучал, упрямо отрицая это чувство? Или от раздражающей, почти злой мысли, что он вовсе не рад этому визиту и хотел бы сейчас быть один? Мысли путались. Эмоции накладывались друг на друга, не давая чёткого ответа. Ки Хун почувствовал, как горло сдавило, и отвернулся, глядя куда-то в пол, лишь бы не смотреть Ин Хо в глаза. Хван тем временем сделал осторожный шаг внутрь и тихо прикрыл за собой дверь. — Зачем ты здесь? — слова сорвались раньше, чем Ки Хун успел их обдумать. И только услышав собственный вопрос, понял, насколько глупо и бессмысленно это прозвучало. Ин Хо не отреагировал сразу. Он молча подошёл к тумбочке и осторожно поставил на неё пакет с фруктами, словно боялся создать лишний шум. Это движение было аккуратным, почти неловким. — Мне передали, что тебе сегодня стало хуже, — ответил он. — Я решил заехать. Ин Хо сделал короткую паузу и добавил чуть тише: — Если ты не хочешь меня видеть, я уйду. Ки Хун сжал губы. Он смотрел на пол, на собственные босые ступни, на холодную плитку, лишь бы не поднимать взгляд. Внутри всё сжималось, но он молчал. Настолько долго, что Ин Хо воспринял это за ответ. Бросил на него короткий сожалеющий взгляд и развернулся к двери. И вот тогда Ки Хуна накрыло. Противоречивые чувства рвали изнутри, сталкивались, не давая опоры. Он не хотел снова оставаться один, тишина в палате была слишком громкой, слишком беспощадной. Но и мысль о том, что именно Ин Хо станет тем, кто заглушит это одиночество, пугала до дрожи. Ки Хун поднял голову. В глазах снова защипало. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не справлялся, за то, что нуждался. Он не хотел показывать Ин Хо свои настоящие чувства, не хотел, чтобы тот видел, насколько ему плохо. Не хотел давать ему это право. Но дверь уже почти открылась. — Останься, — выдохнул он почти неслышно. Ин Хо замер. Рука лежала на дверной ручке, но он не сделал ни шага. Несколько секунд просто стоял, будто не был уверен, что действительно правильно расслышал. Потом выдохнул, развернулся и медленно опустился в кресло, окинув Ки Хуна обеспокоенным взглядом. Он не появлялся здесь почти месяц. Не потому, что не хотел. Наоборот, не желал давить своим присутствием. Каждый вечер он получал отчёты о состоянии Ки Хуна: сухие формулировки, краткие комментарии врачей. Стабильно, динамика положительная. Казалось, что Сон стремительно идёт на поправку. И Ин Хо позволил себе поверить, что его отсутствие — благо. Что Ки Хун справляется. Что без него ему легче. Но сегодня что-то пошло не так. Когда лечащий врач произнёс фразу о «шаге назад», внутри будто щёлкнуло. Ин Хо даже не стал задавать лишних вопросов и просто приехал. Переговорил с психотерапевтом Сона. Специалист был осторожен в формулировках, но суть была ясна: физически Ки Хун держится, но психика начинает сдавать позиции из-за тоски и одиночества. Медленно, почти незаметно он скатывается в депрессивное состояние. И чтобы окончательно не провалиться в себя, ему нужен постоянный контакт не с сотрудниками центра, а с живыми людьми извне. Теми, кто не смотрит на него через призму диагнозов. Теми, кому он может доверять. Ин Хо точно не был таким человеком. Его присутствие могло помочь, а могло и наоборот, добить. Ин Хо не питал иллюзий насчёт своего места в жизни Сона. Просить Джун Хо приезжать сюда каждый день Ин Хо не мог. У брата, наконец, начала налаживаться личная жизнь, появились дела, новые люди, что-то помимо бесконечной гонки за правдой, которая годами тянула его назад. Мирить Ки Хуна с дочерью сейчас тоже было бы жестокостью, замаскированной под благие намерения. Слишком рано. Слишком много между ними не проговорено, не прощено, не принято. Её появление могло не вытянуть, а усугубить. Ин Хо выдохнул и снова посмотрел на Сона. Тот сидел, ссутулившись, будто стараясь занять как можно меньше места в этом мире, и не смотрел в ответ. В этой позе было что-то до боли знакомое. Ин Хо видел её раньше в зеркале, годы назад. Идеального решения здесь не могло быть. Только выбор между плохим и ещё худшим. — Ки Хун, — тихо позвал Ин Хо. Тот поднял покрасневший взгляд, но ничего спрашивать и переспрашивать не стал, лишь посмотрел на него исподлобья, настороженно и устало, дожидаясь, пока Хван сам продолжит. Ин Хо видел, как тяжело Сону держаться в сидячем положении. Он, сам того не замечая, заваливался набок и вперёд. — Тебе плохо, — сказал Хван шёпотом. — Думаю, лучше лечь. Ки Хун нахмурился, будто собирался возразить, но так и не сделал этого. Замер, прислушиваясь к себе. В итоге пришлось признать правоту Ин Хо. Аккуратно лёг на бок, подтянув ноги и повернувшись лицом к Ин Хо. Тот невольно отметил, каким хрупким Ки Хун выглядел в этот момент. — Я не уйду, пока ты сам не попросишь. От этих слов стало капельку теплее. Не настолько, чтобы исчезла боль или отпустила тревога, но достаточно, чтобы перестало сжимать всё внутри. Ки Хун ничего не говорил. Он просто лежал и смотрел на Ин Хо, не отводя взгляда, словно боялся потерять это ощущение, если моргнёт. Возможно, потом он будет корить себя за эту слабость. Но сейчас это казалось неважным. Сейчас у него просто не было сил продолжать войну — ни с собой, ни с этим человеком. — Спасибо, — тихо выдохнул Ки Хун. Слово сорвалось само, почти без участия сознания. Он даже не был уверен, услышал ли его Ин Хо. Веки потяжелели, дыхание стало ровнее, и напряжение, которое держало тело в тисках с самого утра, наконец, начало отпускать. Ин Хо чуть подался вперёд и несколько секунд просто смотрел на Ки Хуна. Внутри кольнуло что-то болезненное и тёплое одновременно. Проваливаясь в сон, Ки Хун знал: пока Ин Хо рядом, кошмары его не настигнут. Как бы странно это ни было.