Thorny love

Спуск был путешествием в обратную сторону времени, в забытую войну. Лифты не работали. Ая шла по аварийным лестницам, мимо заваренных взрывом дверей, через залы, где на стенах еще сохранились выцветшие голограммы рекламы довоенных нано-игрушек. Воздух становился гуще, пахнул сыростью, плесенью и чем-то химически-кислым. Звуки города сверху затихли, сменившись тишиной, которую нарушал лишь скрежет ее сапог по битому стеклу и далекое, монотонное капанье воды.   Наконец, пыльная, полуразрушенная платформа. Здесь свет аварийных фонарей мигал, отбрасывая прыгающие тени от обрушенных колонн. Здесь царил хаос, законсервированный на пике паники: разбросанные сумки, истлевшие остатки одежды, детская игрушка с потухшим экраном.   Ая остановилась, прислушиваясь. Тишина была неестественной, натянутой, как струна. Она сняла с пояса длинный клинок. При нажатии кнопки на рукояти лезвие, спрятанное в ножнах, выдвинулось с тихим шипящим звуком и замерло, отливая холодным фиолетовым неоном — признак активной плазменной кромки, способной резать металл. Оружие было подарком Давида, «на крайний случай». Сейчас и был крайний случай.   В дальнем углу платформы, там, где тень сгущалась в абсолютную черноту, зиял прямоугольник массивного технического люка в полу. Он был явно не родной для станции — приварен грубыми сварными швами, сверху покрыт слоями грязи и граффити-меток, среди которых она с трудом разглядела те самые буквы — «БВН».   Люк был заперт. Не электронным замком, а здоровенным механическим засовом. Ая попробовала его дернуть — безуспешно. Постучала рукоятью клинка по металлу. Звук был глухим, поглощенным толщиной. Ответа не последовало.   Она сжала губы, вставила тонкий конец плазменного клинка в щель между засовом и корпусом люка. Лезвие с тихим пронзительным визгом вошло в металл, прожигая его. Пахло озоном и раскаленным железом. Засов с глухим лязгом отвалился. Ая откинула тяжелую крышку. Внизу — непроглядная чернота. Ни звука, ни света. Оттуда тянуло ледяным, затхлым воздухом с примесью машинного масла и… жареной картошки? Парадоксальный запах жизни в недрах смерти.   Она убрала клинок в ножны, прицепила его магнитной клипсой к спине, под плащом, и, глубоко вдохнув, стала спускаться в люк, цепляясь за скобы ржавой лестницы. Металл скрипел и шатался под ее весом. Она спустилась на несколько метров, но ноги все не находили опоры. Ая болтала ими в пустоте, пытаясь нащупать дно. Его не было.   И тут — движение в темноте снизу.   Сильные, цепкие руки схватили ее за лодыжки. Резко, без предупреждения, дернули вниз с такой силой, что она едва не потеряла хватку. Ая полетела в черноту, коротко вскрикнув, и через мгновение грубо приземлилась на что-то упругое и скрипучее — на сетку? На растянутый брезент?   Прежде чем она успела сориентироваться, ослепительный луч мощного фонаря ударил ей прямо в лицо, выжигая сетчатку. Она зажмурилась, инстинктивно пытаясь вытащить клинок, но тяжелый сапог придавил ее запястье к полу. Ая подавила болезненный и жалобный стон.    — Имя. И кто ты, — прозвучал над ней голос. Хриплый, низкий, пропитанный дымом и усталостью, но лишенный немедленной агрессии. В нем была холодная, утомленная дотошность. В грудь ей, чуть ниже ключицы, уперлось что-то круглое и твердое — однозначно дуло огнестрела.   Мысли пронеслись со скоростью света.    Правда? Нет. Правда здесь — смертный приговор. Имя жены командира Андреева? Самоубийство.   Она заставила голос звучать испуганно и сбивчиво, добавив в него дребезжащую ноту бюрократической усталости.   — Аелита. Андреева. Из комиссии по обследованию заброшенной инфраструктуры… Мне поручили провести поверхностный осмотр станции. Я… я случайно наткнулась на люк. Думала, это технический колодец. Прошу, не стреляйте, я уйду…   Ая приоткрыла глаза, щурясь сквозь свет. Луч фонаря дрогнул и медленно отвели в сторону, упираясь теперь в ржавую стену какого-то круглого тоннеля. Они находились в узкой горизонтальной шахте, служившей, судя по всему, ловушкой-шлюзом. Пол был застелен старым пожарным полотном, смягчившим ее падение.   Человек, державший ее, наконец, убрал ногу с ее запястья и пистолет с груди. Он помог ей подняться, его хватка была твердой, но не грубой. Теперь, когда свет фонаря освещал его сбоку, она смогла его разглядеть.   Мужчина. Лет тридцати пяти, как и Давид. Высокий, жилистый, широкоплечий, в поношенной, но чистой темной одежде смешанного стиля — часть военного, часть гражданского. Но поразило его лицо. Оно было… красивым. Неправильной, уставшей красотой, изрезанной не столько морщинами, сколько тенями былых боев. Темно-зеленые глаза, цвета хвои в сумерках, смотрели на нее с тяжелым, проницательным вниманием. Длинные, каштановые волосы, не стриженные, но чистые и аккуратно отброшенные назад, постоянно спадали ему на лицо, и он нервным, привычным жестом отмахивал их пальцами.   Он в свою очередь и изучал ее: ее дорогой, но практичный плащ, высокие сапоги, дрожь в руках, которую она не могла полностью подавить, отсутствие спецодежды «обследователя».   — Аелита, — повторил он, как бы пробуя имя на вкус. Голос его все еще был хриплым, но в нем появились странные нотки — усталой иронии? Скепсиса? — Комиссия по обследованию. В «Вникуда». Смело.   Он медленно, будто нехотя, отпустил ее плечи, отступил на шаг, давая пространство. Оружие, старый, но ухоженный револьвер, он не убрал, но опустил дулом в пол.   — Добро пожаловать в бункер «Вникуда», — произнес он, и в его словах не было ни гостеприимства, ни угрозы. Была лишь мрачная констатация факта. — Правда, обычно сюда не попадают «случайно». И уж точно не в одиночку. И не с таким… — его взгляд скользнул к ее спине, где под плащом угадывался контур ножен, — интересным снаряжением для картографа.   Он повернулся и сделал жест, чтобы Ая шла за ним по узкому тоннелю, в конце которого виднелся слабый, желтоватый свет и слышались приглушенные голоса.   — Идем, «Аелита Лугова». Раз уж попала — познакомишься с местным колоритом. Только совет: говори меньше, чем кажется нужным. И не доставай свою игрушку без крайней нужды. Здесь этого не любят.   Он шел впереди, его силуэт вырисовывался на фоне света. Ая, сжимая под плащом рукоять клинка, последовала за ним. Ее ложь была тонка как паутина, а этот человек с зелеными глазами видел явно больше, чем показывал. Она вошла в логово зверя. И первый, кто ее встретил, был не безликий страж, а тот, кто выглядел скорее уставшим пленником этого места, чем его хозяином. И в этом была новая, непредвиденная опасность.   Тоннель вывел их в просторную, низкую камеру, очевидно, бывшую техническим отсеком. Воздух здесь был теплее и гуще — пахло дымом, жареным консервированным мясом и немытыми телами. В центре на сложенном из кирпичей очаге трещал костер, отбрасывая пляшущие тени на стены, испещренные схематичными картами и непонятными символами.   Вокруг костра, на ящиках и развалившихся креслах, расположились пятеро мужчин. Они не были оборванными дикарями, какими она представляла обитателей «Вникуды». Они выглядели крепкими, выносливыми, с внимательными, привыкшими ко тьме глазами. Их одежда — смесь военного камуфляжа, прочной рабочей робы и элементов спортивного стиля — говорила о практичности. Но когда они, прервав разговор о каких-то «жужжаках с модулированной частотой сканирования», уставились на Аю, в их взглядах вспыхнуло нечто, от чего у нее похолодела кровь. Это был не просто интерес. Это была оценка. Грубая, животная, лишенная всяких условностей. Взгляд на редкий, чужеродный ресурс в их замкнутом мире. Похоть, смешанная с любопытством и готовностью в любой момент перейти к действию.   Мужчина с зелеными глазами не спеша подвел ее к костру и жестом указал на свободный ящик рядом с собой. Он сел, откинув с лица прядь волос, и его взгляд скользнул по своим товарищам, словно фиксируя их реакцию.   — Не пугайтесь, — сказал он ровным голосом, обращаясь скорее к ним, чем к ней. — Картограф. С комиссии. Сверху. Заблудилась.   Один из мужчин, коренастый, с бычьей шеей и татуировкой паука сбоку на шее, хмыкнул.   — Картограф в сапогах на каблуке и с таким запахом дорогого порошка? Брось, Норд. Она пахнет тем, что наверху. Там, где чисто.   Ая почувствовала, как все глаза впиваются в нее еще пристальнее. Ложь не сработала. Страх сжал горло, но под ним, глубже, закипала ярость. Они смеют смотреть на нее так, когда ее Давид… Она вдохнула, выпрямила спину и посмотрела прямо на говорящего.   — Я не картограф, — сказала она четко, перекрывая гул костра. Голос не дрогнул. — Я программист. И я пришла сюда, потому что моего мужа два дня назад подстрелил снайпер. Пуля, которой это сделали, ведет сюда. В «Вникуда». Снайпера зовут «Сойка». И я пришла за ним.   Тишина повисла мгновенная и гнетущая. Даже треск поленьев казался приглушенным. Пять пар глаз изучали ее уже с новой интенсивностью. Похоть никуда не делась, но к ней добавилось холодное, профессиональное любопытство и настороженность. Они смотрели на женщину, пришедшую в их логово с объявлением войны.   Коренастый мужчина медленно повернул голову к зеленоглазому.    — Норд. Тебе что, совсем крышу снесло? Кого ты к нам притащил?   Норд не ответил сразу. Он смотрел на Аю, и в его зеленых глазах мелькало что-то сложное: удивление, уважение к ее дерзости, и глубокая, бездонная усталость.   — Помню такого, — наконец сказал он тихо, больше для Аи. — «Сойка». Призрак. Он не с нами. Он… в недрах. Глубоко. Своих путей держится. Своими целями живет.    — Насколько глубоко? — спросила Ая, не отводя взгляда. — Насколько большой этот бункер?   Другой мужчина, постарше, с сединой в бороде и умными, хищными глазами, ответил, не дожидаясь Норда:   — «Вникуда» — это не бункер, девочка. Это раковая опухоль на теле старого метро. Лабиринт. Уровней семь, не считая ответвлений, коллекторов и заваленных секторов. Обойти все, даже зная пути… — он выдохнул дым сигареты, — неделю займет. Если тебя не съедят крысы размером с собаку, дроны на части не разберут или не собьет с толку газ в старых тоннелях.   Неделя. В этом аду. Пока Давид борется за жизнь, привязанный к аппаратам. Отчаяние кольнуло Аю, но она загнала его обратно, в самый дальний угол. Она не может позволить себе слабость здесь.   — Я найду его быстрее, — заявила она. — Мне нужен проводник. До места, где он может быть.   Мужики переглянулись. Послышались сдержанные усмешки.   — Проводник? В «зеленую линию»? Туда и мы-то без нужды не суемся, — сказал коренастый. — Там свои порядки. И Сойка там как паук в паутине. К нему на пулю напроситься хочешь, красавица?   — Она хочет поговорить, Варт, — мягко, но с железной ноткой в голосе сказал Норд. Все взгляды снова обратились к нему. — И я могу ее провести. До развилки у Старого резервуара. Дальше — сама.   Ая посмотрела на него. На этого загадочного Норда, который не был похож на остальных. Он предлагал помощь слишком легко. Почему? Ловушка? Или у него свои счеты с этим Сойкой?   — Почему? — спросила она прямо. — Почему ты поможешь мне?   Норд пожал плечами, снова отбрасывая волосы.   — Надоело тут сидеть. Да и «Сойку»… давно не видел. Интересно, жив ли еще этот призрак… — В его тоне была недосказанность, но Ая понимала — это все объяснение, которое она получит.   Мужики загалдели, но уже без прежней враждебности. Идея нарушить монотонность их существования, внести хаос, видимо, их заинтересовала.   — Ладно, Норд, веди свою амазонку, — хихикнул один, тощий, с шрамом через губу. — Только смотри, чтобы она тебя по дороге не пристрелила. Или не… того. — он сделал многозначительный, похабный жест.   Ая сдержала гримасу отвращения, но не подавила вида. Варт, коренастый, подхватил:   — Да, Норд, может, она «благодарить» тебя будет за помощь? Как там у них наверху, цивилизованно?   Эта шутка, грубая и липкая, задела Аю сильнее, чем прямая угроза. Ее лицо вспыхнуло от гнева и унижения. Но прежде чем она что-то сказала, Норд двинулся.   Он не вскочил. Он просто плавно повернулся, и в его руке, как по волшебству, снова оказался револьвер. Он не целился, просто легонько, почти небрежно, ткнул дулом в ребро Варту.   — Варт, — сказал Норд тем же ровным, усталым голосом. — Закрой пасть. Или я помогу тебе. Навсегда.   В натянутой тишине его слова прозвучали тише треска костра, но были полны такой абсолютной, неиграющей убежденности, что Варт замер. Его наглое лицо сползло в маску злобного, но покорного раздражения. Он откинулся назад, подняв руки в издевательской-сдаче.   — Ладно, ладно, пошутил. Не кипятись, Норд.   Норд медленно убрал револьвер. Его взгляд встретился с взглядом Аи. В нем не было ни рыцарства, ни защиты. Было просто предупреждение: «Здесь правила диктуют сильные. И пока ты со мной — эти правила я устанавливаю».   — Отдыхай пару часов, — сказал он ей, неспешно вставая. — На рассвете по тоннельным часам двинемся. Путь не близкий.   Ая кивнула, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь ледяной, всепроникающей усталостью. Она закуталась в плащ, отодвинувшись чуть дальше от костра, но оставаясь в кругу света. Ей предстояла неделя в аду, в компании загадочного проводника с зелеными глазами, чьи мотивы были темнее тоннелей «Вникуды». Но у нее была цель. И пуля в кармане. И бесконечная, холодная ярость, которой хватило бы, чтобы сжечь дотла весь этот проклятый бункер, лишь бы добраться до того, кто отнял у нее свет.       Сон был беспокойным, наполненным обрывками кошмаров: писк аппаратов сливался со скрежетом металла, лицо Давида под бинтами растворялось в темноте, а из глубин тоннеля на нее смотрел один-единственный, безликий прицел. Она металась в полудреме на жестком брезенте, который ей выделили, когда чье-то прикосновение вырвало ее из этого полусна.   Прикосновение было грубым, но не агрессивным — твердая рука легла на ее плечо и встряхнула. Инстинкт, отточенный годами жизни в состоянии постоянной готовности после войны, сработал быстрее мысли. Ая вскочила одним резким движением, и в следующее мгновение холодное фиолетовое сияние плазменного клинка уже освещало суровые черты Норда, уставившегося на лезвие в сантиметре от своей шеи.   Он не отпрянул. Не испугался. Только его зеленые глаза чуть расширились, отражая неоновый свет. Уголки его губ дрогнули, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее усталую, чуть ироничную улыбку.   — Бдительная, — отметил он спокойно, его голос был низким и хриплым от сна. — Это здесь полезно. Но пока что я не цель. Пора. Если хотим добраться до «зеленой линии» до того, как там сменится караул. Или пока здесь ребята не передумали нас отпускать. Особенно тебя.    Ая медленно опустила клинок, чувствуя, как дрожь от резкого пробуждения отступает, сменяясь ледяной собранностью. Она кивнула, отступила на шаг и деактивировала лезвие. Оно с шипящим звуком скрылось в ножнах.   В полумраке камеры, освещенной лишь тлеющими углями костра, она почувствовала себя внезапно уязвимой. Она потянулась рукой к голове. За ночь ее светло-каштановые волосы, обычно уложенные в строгую, практичную прическу, растрепались, превратившись в мягкую, беспорядочную гриву, рассыпавшуюся по плечам и спине. С досадой она попыталась пригладить их пальцами, потом, собрав в неуклюжий пучок, стала пытаться расчесать пятерней и ногтями, чтобы хоть как-то убрать с лица, имитируя расческу.   И поймала на себе его взгляд. Норд не отворачивался. Он стоял, опершись на косяк проема, скрестив руки на груди, и смотрел. Но это был не тот плотоядный, оценивающий взгляд его товарищей. Это было другое. Более тихое, задумчивое. Он смотрел на нее просто как на женщину — на мягкость волос, контрастирующую с жестким выражением ее лица, на уязвимость этого интимного, бытового жеста в грубой обстановке бункера. В его взгляде было что-то вроде далекого, почти забытого удивления перед чем-то обыденным и прекрасным, чего не видел в этих стенах очень давно.   Ая почувствовала легкий укол смущения и раздражения. Она резко отвернулась, с силой стянула волосы в тугой, небрежный хвост, закрепив его простой резинкой с запястья.   — Готова, — отрезала она, голос звучал чуть резче, чем планировалось.   Норд, словно очнувшись, кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым. Он шагнул к груде своего снаряжения и вытащил оттуда еще один пистолет, не револьвер, как у него, а более современный, блокированный автомат, но явно прошедший через множество рук. Он ловко проверил обойму и протянул его Ае рукоятью вперед.   — Бери. Плазменный клинок — штука эффектная, но в узких тоннелях или против нескольких противников — бесполезна. Это — нет. Патронов в обойме десять. Экономь.   Ая взяла оружие. Оно было тяжелым и холодным в руке. Она привыкла к теории, к тренировкам на стрельбище, которые Давид настаивал ей пройти «на всякий случай». Но это… это было настоящее. Она кивнула, проверяя вес, и заткнула его за пояс, под плащ.   Норд поднял свой рюкзак, перекинул через плечо винтовку старого образца, и жестом показал ей следовать. Они обошли тлеющий костер, мимо все еще спящих или притворяющихся спящими мужчин. Варт приоткрыл один глаз и проводил их молчаливым, недобрым взглядом.   В дальнем конце камеры зиял проход, который вел не в тоннель, а к тяжелой, обитой железом двери. Норд отпер ее сложным набором ключей и рычагов. За дверью открывалась узкая, круто уходящая вниз лестница. Она была вырублена, казалось, прямо в скале, ступени были неровными, скользкими от конденсата. Воздух оттуда тянул ледяным, мертвенным холодом и запахом старой плесени и ржавчины. Фонарь Норда выхватывал из тьмы лишь несколько ступеней вперед, дальше поглощалось абсолютной чернотой. Лестница казалась бесконечной, уходящей прямиком в преисподнюю.   — Это старый вентиляционный ствол, — пояснил Норд, начиная быстрый спуск. Его голос глухо отражался от стен. — Сюда редко кто ходит. Безопаснее. Но и неприятнее. Держись за стену.   Ая шагнула за ним, ощущая, как холод проникает сквозь подошвы сапог. Она бросила последний взгляд на освещенный проем двери над головой, который быстро превратился в маленький желтый квадратик, а затем и вовсе исчез. Они остались одни в могильном холоде и тишине, нарушаемой лишь их шагами, собственным дыханием и вечным, навязчивым капаньем воды где-то в темноте. Спуск в ад начался. И ее проводником был человек с зелеными глазами, чьи мотивы были темнее этой тьмы, а взгляд — опаснее, чем она готова была признать.   Лестница казалась бесконечной, выматывающей душу. Холод пробирался под одежду, а тишина между их шагами и каплями воды становилась невыносимой. Чтобы заглушить ее и собственные страшные мысли, Ая заговорила первой. Голос звучал глухо, отражаясь от сырых стен.   — Его зовут Давид, — сказала она в темноту спине Норда. — Он подполковник. Восстановительные и вооруженные силы.   Норд не обернулся, но его шаг замедлился на долю секунды, показывая, что он слушает.   — И как он? — спросил он через мгновение, его голос был приглушенным эхом.   — В коме, — выдохнула Ая, и это слово, произнесенное вслух здесь, в этой каменной глотке, звучало особенно жестоко. — Аппараты дышат за него. Дети… Степан и Аврора… дома. С его матерью.   — Двое, — прокомментировал Норд. — Нелегко. Мальчик и девочка?   — Мальчик пятнадцати лет, девочке тринадцать. Степа рисует танки, чтобы «папе было чем дронов давить». Аврора просит, чтобы он вернулся и спел ей про коровку.   Она не знала, зачем говорит это ему, почти незнакомцу из подземного ада. Но выговорить это было нужно, как гной из раны.   Норд молчал несколько ступеней.   — Тяжелая артиллерия и коровка, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усмешка. — Стратегический охват. Видно, командир.   Эта шутка, неожиданная и каким-то странным образом точная, заставила что-то в груди Аи сжаться не от боли, а от чего-то другого. От слабого, далекого тепла. Как будто кто-то не просто слушал, а понимал.   — Да, — тихо согласилась она, и сама удивилась, что уголки ее губ дрогнули. — Он умел стратегически мыслить. И дома, и на службе.   Разговор потек легче, как будто лед страха и недоверия начал таять под странным теплом этой беседы в кромешной тьме. Они говорили о бытовых мелочах, о том, как тяжело достать свежие фрукты даже после войны, о вездесущем синтетическом кофе, о глупых голограммах-рекламах, которые все никак не починят. Норд задавал точные, ненавязчивые вопросы, шутил сухим, ироничным юмором, который напоминал ей… Давида. Только более изломанный, приглушенный этой вечной тьмой.   Через десять минут спуска Ая с удивлением поняла, что разговаривает с ним так, будто они знакомы много лет. Он слушал. По-настоящему слушал, не перебивая, не давая непрошеных советов. И в этом был опасный, обманчивый комфорт.   Но ее настораживал его взгляд. Каждый раз, когда он оборачивался, чтобы проверить, не отстала ли она, или когда свет его фонаря случайно выхватывал ее лицо в темноте, она ловила его взгляд. Это уже не было простым любопытством или оценкой. В его зеленых глазах, обычно таких усталых и отстраненных, появлялось что-то теплое, почти… нежное. Сосредоточенное на ней. Как будто он видел в ней не мстительницу, не угрозу, а что-то хрупкое и ценное, что случайно упало в его мир. Этот взгляд заставлял ее внутренне сжиматься. Он влюбляется, — пронеслось в голове с отвращением и тревогой. Или это просто игра?   Она мысленно крепче обняла образ Давида, вспомнила его руку в своей, его запах. Я замужем. Я люблю его. Этот… Норд не посмеет. Он просто помогает. Наверное.   — А ты? — спросила она, чтобы перевести разговор с себя и прервать неловкое молчание. — Как ты здесь оказался? До войны?   Норд наступил на особенно скользкую ступень, помог ей сохранить равновесие, его рука на мгновение коснулась ее локтя — крепко, но сразу отпустила.   — До войны? — он фыркнул. — Был инженером. По обслуживанию систем городской логистики. Тот самый парень, которого все ненавидят, когда лифт ломается. Жил обычной жизнью. Кино, кафе, планы на будущее… Потом начался ад с дронами. Попал в первый же поток эвакуации в ближайший бункер. Тот, что позже стал «Вникудой». Сначала думал — на пару недель. Потом — на пару месяцев. Потом стало ясно, что выбраться с нижних уровней без разрешения или без боя… почти невозможно. Здесь остались.   — Но война-то кончилась! — воскликнула Ая, не понимая. — Почему вы все еще тут сидите? Почему не вышли?   Норд остановился, повернулся к ней. Свет фонаря освещал его снизу, делая тени на лице глубже.   — Ая, «Вникуда» — это не просто убежище. Это микромир. Со своими законами, своими бандами, своими запасами и своей правдой. Здесь, на глубине полукилометра, новости с поверхности — как сказки. Кто-то боится. Боится, что наверху все еще дроны, или что их арестуют за то, чем они здесь занимались, чтобы выжить. Кто-то… просто отвык. Для них этот бетонный кокон — единственная реальность. А слухи о «восстановлении»… — он пожал плечами, — для многих это просто миф, который рассказывают, чтобы заманить наверх и забрать последние консервы. Здесь не верят в свет в конце тоннеля. Потому что здесь нет тоннелей. Здесь есть только стены.   Его слова повисли в холодном, сыром воздухе. Ая смотрела на него, и впервые по-настоящему осознала пропасть между их мирами. Она боролась за возвращение к нормальной жизни. Он, кажется, забыл, что она вообще существует. А существует ли дня него вообще жизнь здесь, среди этих лестниц и тоннелей?..   — А ты? — тихо спросила она. — Ты веришь? Что война кончилась?   Норд посмотрел на нее долгим, непроницаемым взглядом. В его глазах мелькнула та самая сложная, теплая тень, которая так беспокоила Аю.   — Я верю, — сказал он наконец, и его голос прозвучал чуть тише. — Тебе. Поэтому я здесь. Ведя тебя в самое пекло.   Он повернулся и снова начал спуск, как будто смущенный собственной откровенностью. Ая последовала за ним, чувствуя, как смешанные чувства — благодарность, настороженность, жалость и смутная тревога — борются в ней. Она шла за ним в ад, чтобы найти убийцу своего мужа. А ее проводник, похоже, начинал видеть в ней не цель, а свой собственный, личный «свет в конце тоннеля». И это делало все в тысячу раз опаснее.