Пять причин не быть искупленным

      Это не просто работа. Это апогей.       Каблуки отстукивают по мраморному полу лобби пятизвёздочного отеля в одном из самых шикарных уголков Пентаграмм-сити. Четкий, властный, заявляющий о его праве быть здесь звук струится по воздуху пободно красному пламени сигарет Валентино. На него оборачиваются.       Шепот.       Узнают. Еще бы. Не тычут пальцами, как это бывает на улице. Смотрят искоса, борясь с собой: смесь осуждения и нездорового любопытства, которую Энджел давно научился превращать в собственный лоск.       Он идет. Нет, он — шествует. Каждое движение бедра доведено до автоматизма, однако выглядит естественно, будто Энджел просто дышит, и это вздымается его грудная клетка. Пальцы в пастельно-розовой перчатке касаются плеча портье за стойкой. Имп поворачивается со всей выученной статью, но он и рядом не стоит с актерством звезды. Он слегка суетливо кладет ключ-карту на стойку.       — Ваш номер 273. Сэр Дэймон уже там.       Энджел посылает демоненку воздушный поцелуй, скользнув взглядом по постеру со своим изображением. Один этот постер стоит как несколько жизней импа за стойкой.       Он взмахивает боа и устремляется к лифту. В зеркале, держась одной рукой за поручень, Энджел видит звезду. Яркую сверхновую. Длинные черные ресницы слегка невинно хлопают друг о друга, а за ними — хищный взгляд розовых глаз. Накрашенные губы трогает слабая усмешка.       Он, блядь, ахуенный.       Энджел поправляет парик и поворачивается к двери, которая в тот же момент раздвигается в стороны. Длинные ноги проходят к нужной двери, а руки, облаченные в шелк, открывают ее. Без стука. Без спроса.       Он встает прямо в проеме, расставив руки по обе стороны от себя. Тусклый свет лампы освещает часть тела клиента.       — Ты опаздываешь.       — Валентино не любит заставлять клиентов ждать. А я — наоборот. — Энджел произносит это, и его собственные пальцы, которыми он только что демонстрировал власть, на секунду непроизвольно сжимаются.       Розовая бестия вплывает в номер, громко хлопая дверью, будто напоминая Дэй..дару? Дэймону? Да, какая разница. Напоминая клиенту, кто здесь хозяин положения. Энджел буднично проходит к шкафу и открывает его. На пол падает боа. Черные ботильоны каблуками наступают на него как бы невзначай. Следом с плеч соскальзывают бретели платья. Оно зацепляется за бедра, и Энджелу приходится помочь ему пальцами нижней пары рук. Маленькую задницу обрамляют черные стринги, теряющиеся между ног. Верхние руки тут же входят в рукава шелкового халата. Энджел небрежно запахивает его и выглядывает из-за дверцы.       Не проходит и минуты, как звезда приближается к клиенту и позволяет ему зубами снять с себя перчатку. Второй рукой он гладит колющийся подбородок, пока губы целуют каждый сантиметр его голой ладони.       Власть.       Сирена заводит свою песню, упираясь коленями в двуспальную кровать. На такой можно было бы провести оргию вшестером, но этот пират захотел видеть деву тет-а-тет. Пока розовые губы слились с чужими сухими в горящем похотью поцелуе, нижняя пара рук берет высокие ноты, оглаживая голый торс клиента.       Грубоватые руки толстосума сжимают веснушчатую задницу и оттягивают нить нижнего белья. Ладонь резко сталкивается с ягодицей. Песня прерывается громким стоном. Сирена взвивается, прижимаясь грудью к лицу пирата. Тот в свою очередь самодовольно ухмыляется и входит в искусительницу пальцами.       Бестия поворачивает голову вбок, опускаясь ниже греха. Видит в зеркале соитие, и хоть, кажется, она сейчас в принимающей позиции, ведет танец именно она. Сладкие стоны патокой разливаются по номеру, заполняют пустые бокалы, ползут по полу и выбираются через нижнюю щель в коридор. И посетители отеля определенно точно знают, кто сейчас находится в 273 номере.       Шлепки бедер о бедра греховная дева также приплетает к своей песне, она задает ритм, дирижирует чужими звуками, командует руками клиента, блуждающими по ее прекрасному телу.       Изящный изгиб сплошной сексуальности, и комнату заполняют два в унисон звучащих певца. Только вот голос сирены не дает трещину. Глаза горгоны смотрят прямо в зеркало, на себя, любуются картиной, видом, реальностью. Руки Мидаса касаются обмякшего тела клиента, превращая его в золотое изваяние.       Он идеален.       Клиент готов платить за воздух, выдыхаемый губами со смазанной помадой. Клиент готов платить за следы семени, оставленные на его шерсти. Клиент готов платить за грех, продающийся этим исчадием Рая.       Энджел также изящно поднимается и снова запахивает шелковый халатик. Опять выгибается в спине, напоследок демонстрируя товар лицом. От щелчка клиента на тумбочку приземляется белый конверт. Толстый. Новый. Хрустящий. Он не смотрит на сумму. Сам факт существования этих бумажек — услада для горящего безумства извращенного мозга. Доказательство ценности не только материальной. Он берет конверт не двумя пальцами — всей ладонью, чувствуя текстуру бумаги.       Это трофей.       Энджел вешает халат на плечики и скрывается за дверью, бросив в воздух:       — До скорого, милашка.       Он один в лифте. Том же лифте, в котором он поднимался наверх. Спуск вниз не ощущается падением. Наоборот — это взлет на новую высоту. Готовность номер один.       Тишина. А в этой тишине — головокружительный кайф. Он важен. Он сексуален. Его знают. Его хотят. Он контролирует каждую звенящую монету в карманах сотней тысяч грешников. Ему подвластны эмоции этих идиотов, их действия и желания. Время — его. Он — Энджел Даст, звезда. Это лучше любого наркотика. Это осязаемое ощущение божественной силы.       Конверт остается нераспакованным на тумбочке его комнаты в отеле. Энджел снимает растрепавшийся парик и насаживает его на другую искусственную голову. Пропитанный едкой жидкостью ватный диск неприятно давит на закрытый глаз. Жидкость, должная стирать макияж, сейчас только сильнее втирает в кожу ненастоящее лицо. Из зеркала на Энджела смотрит все тот же хищный взгляд, но теперь это просто рисунок на изношенной кукле. Из зеркала на Энджела смотрит не звезда — уставший, сломанный механизм. В ушах грохочет пустота. Оглушительная.       После аплодисментов тишина особенно громкая.       Он вдыхает и чувствует не дорогой парфюм и сладкий дезодорант, а запах этого заказа. Привкус ночи никак не сходит с языка, сколько бы воды в себя ни вливало тело. Дорогой табак, что-то кислое и чужое, липкий взгляд и грязное прикосновение въедается в кожу. Проникает под мех настолько глубоко, что руки, трущиеся друг о друга пеной от мыла, совсем не вымывают воспоминания.       Он все-таки вскрывает конверт. Влажные пальцы пересчитывают каждую купюру. Еще раз. Еще раз. Каждый раз та же сумма. Огромная, непосильная, ужасающая. Но ощущения ценности нет.       Куда делось то ощущение? Ощущение в лифте. Тоска по нему настолько остро впивается иглами шприцов, что хочется снова накраситься, нарядиться, выйти на улицу, поймать еще один восхищенный взгляд, получить еще один конверт. Пальцы уже тянутся к помаде, прежде чем он успевает это осознать. Тело действует на опережение, требует повторения ритуала. Только бы снова ощутить это.       — Ценность.