25-й час

Неясный крик просвистел в нескольких сантиметрах от уха Ольги. Она не вздрогнула, лишь внимательно и небрежно проследила за пациентом. «Проваливай!» — крикнул санитар, агрессивно наступая на него со шваброй в руках. Первый укол — это холод. Ледяная волна, разливающаяся по вене, а потом — стремительное падение в вату. В семь тридцать резко щёлкают выключатели и жёлтый свет люминесцентных ламп заливает все палаты, заостряя углы и тени. На полу стала заметна ещё не убранная грязь. Слышится ровный гул вентилятора, который кто-то включил, чтобы заглушить чьи-то всхлипы за стеной. Игорь останавливается посреди коридора. Его шея изогнута, прижата к телу, как крюк. Торчащие светлые волосы напоминают пух утенка. Он долго смотрит на потолок, будто ждёт знака. Но потолок здесь серый и высокий, и никаких знаков он не подаёт. Ольга закрывает ненадолго глаза. Свободно просеянный свет и густой запах, повисший в воздухе вызывали головную боль. Ощущение, будто в помещении просыпали сосновую пыль. Пролистывая историю болезни, она краем глаза видит, как по коридору несётся медсестра в бежевых кроксах. Кричит, проходя мимо двери второй палаты: «А что у нас происходит? По всему отделению воняет касторкой!» Негодуя, летит дальше. Палата наконец проснулась, барышни сидят на постелях, занятые кто чем. Постели убраны кое-как, а пол они так и не помыли, но никто и не хватился. Ангел-Аля читает молитвенник с утра пораньше. Новенькая, Светлана, снует взад-вперед то с кружкой, то с сигаретами, то зажав под мышкой туалетную бумагу. Наталья Владимировна углубилась в кроссворд – недавно она смеялась над тем, что пристрастилась в больнице к этой заразе. Все ждут завтрака, потому что надо же чего-то ждать. Дежурная медсестра прошла мимо неё и влетела в палату: — Чем у вас воняет? Вторая палата, что тут происходит? По всему отделению запах касторки! Одна из пациенток быстрым шагом подходит к Ольге. — Надо объясниться, Ольга Сергеевна, – говорит Алёна шепотом. — А то шмон устроят… — А в чём дело? – без удивления в голосе интересуется женщина. — Я знаю, в чём дело. Это мой запах касторки. Это крем для лица Nivea Care. Вскинув брови, Ольга спокойно советует: — Сходите к медсестре. Девушка в бежевом цветочном халате довольно бодрой походкой направляется к посту сестры. У Алёны прелестная короткая стрижка, ровный загар на лице, пухлые, как у мулатки, губы и огромные темные глаза. От нее просто веет невинностью и кротостью. Она домохозяйка, у нее двое детей. — Вы что, духи пронесли?! – та понимает еще с порога кабинета, что запах идет от Алёны. — Нет, это крем… — Не может быть. Это духи! Несите сюда! — взволнованно кричит она. Алёна приносит пластиковую баночку, в которую чин по чину из фирменного контейнера матового стекла с синими буковками переложен крем Nivea Care. На баночке прилепленная скотчем записка: «крем д/тела», не придерешься. Сестра недоверчиво открывает, нюхает. Алёна извиняется: «Не знала, что в палате так остро будет чувствоваться запах, впредь буду мазаться в душевой и поменьше». Разочарованно возвращая пластиковый контейнер, сестра упоминает на всякий случай, что от её запаха у всего отделения уже болит голова. Хотя все же непонятно, откуда такой запах касторки… Может быть, у пациентки в тумбочке еще что-то запретное есть? Помимо этого «якобы крема»? Ей и хочется хоть как-то ущучить, и лень. Что она, сейчас все бросит и пойдёт её тумбочку шмонать? Борьба мотивов. Сестра продолжает что-то бубнить. Где-то по коридору ходит сонная Марина. После вчерашнего укола она сразу успокоилась и больше не гнала волну по типу: — Я в префектуре работаю! Развели тут балаган. Всех сдам! Все расскажу, все ему расскажу, что у Данилова в отделении творится! Изнутри все расскажу. Все знают, что тут бабло делается, только не знают, что так много… И мэру напишу… Вы у меня завтра по струнке ходить будете. За пять дней у неё накопилось множество впечатлений. Отрицательных. Положительным здесь взяться было неоткуда. Раздражало все – начиная с донельзя грязного туалета и заканчивая отсутствием занавесей или штор на окнах. Раздражало несмотря на принимаемые таблетки, вызывающие апатию и сонливость. Марина — изящная девушка с лицом солдафона, утомленная борьбой за выживание в системе, которая по собственному признанию лишает её личности. Когда она проходит шаткой, неровной походкой мимо в сторону окна, Ольга направляется к медсестре и спрашивает: — Так, это и есть наше новое начальство, Лариса Евгеньевна? Дежурная медсестра, женщина с лицом, вырезанным из желтого воска, улыбнулась, беззлобно, но как-то криво. — Ещё бы! Позавчера велела всем ногти обратно клеить! Ольга улыбается, переводя взгляд на других пациентов и после задумчиво произносит: — Ничего не меняется. Даже распоряжения у начальства всё те же. Та девушка всего лишь ещё один несчастный персонаж: полное одиночество, отверженность из-за крайней асоциальности, которая трансформировалась в манию величия, необходимую ей для сохранения веры в собственное бытие. В ней не убита мысль, не атрофированы чувства, но она больна. К таким тут не прислушиваются. Из дневной комнаты доносились обрывки телевизионной мелодрамы и монотонный шепот старика Петрова, вышагивающего свой бесконечный маршрут от двери до окна и обратно. Звякнули ключи у пояса Марьи Ивановны – пора. Выстроились у стойки, протягивая ладони за маленьким бумажным стаканчиком. «Валерьянку» – шутил кто-то сзади. Горький комок на языке, глоток тепловатой воды из пластикового графина, обязательное 'А-а-а' под пристальным взглядом медсестры. Свобода продлиться здесь до обеда. Свобода — это сидеть на продавленном диване, листая журнал с вырванными страницами, или смотреть в решетку окна, за которой шевелились верхушки берез. Двери распахнулись. Задрожало стекло. Страдавший избыточным весом, Сергей Михайлович, беседовал с санитаром на ходу: — Этот пациент потерял сознание. Когда очнется, держать в изоляторе. Абсолютно никаких посещений. Слишком хорошо был ясен жестокий смысл слова «изолятор» – грызущая боль, тошнотворная слабость, безжизненное оцепенение, неутолимая животная потребность в одной лишь свободе; все эти чувства в достаточной мере страшат тех, кто по несчастью испытывает их каждый день, но если они причиняют страдания тем, кто находится за его пределами. В кармане халата завибрировал телефон. Смс. «Дождись меня, освобожусь к шести». Ольга решила не отвечать. Обычно они встречались у Бажина в квартире, но в этот раз там поселились чуть ли не все его родственники, утверждая, что это это всего на пару дней, пока они не составят точный маршрут до Москвы. Она взглянула на часы — до первой пары пятнадцать минут. Забрав из кабинета сумку, она направилась в соседнее крыло больницы. Только женщина зашла за дверь, как её обступило многочисленное потомство студентов с просьбой не проводить сегодня тесты. Недолго думая, она сжалилась и решила приступить к новой теме. Всё утро было ясное солнце, безоблачное небо, не предвещающее никаких перемен, и совершенно, неожиданно, как бы миновав невидимую грань, по крыше здания, начал барабанить дождь, и не просто дождь, а настоящий ливень. К середине пары Ольга заметила пропущенный звонок от мужа. На ее лице появились слабые признаки беспокойства. Однако она постаралась отмахнуться от навязчивых мыслей и переключиться на занятие: — Давайте для начала запишем определение того, что такое иллюзии. И так, иллюзии — это восприятие с неправильным узнаванием реально существующих предметов и явлений. — Могут ли быть иллюзии у здоровых людей? — спросила староста группы. — Конечно же, — отвечает женщина. — Почему же? Ольга молчит, давая понять, что они и сами могли бы догадаться почему. **** Ближе к семи часам Ольга заходит в квартиру, на ходу снимая кожаные перчатки и расстёгивая серое пальто. Включает свет в пустом коридоре и некоторое время наслаждается драгоценной тишиной. Снимая замшевые сапоги, она подмечает отсутствие куртки и ботинок мужа, подспудно ощущая, как на усталость сверху ложиться едва уловимое облегчение. Раздевшись, она прошла в спальню, чтобы поставить телефон на зарядку. После зашла в комнату сына, предварительно постучавшись. Как всегда в кромешной тьме Артём был самозабвенно прикован к монитору, просматривая второй сезон «Punisher». — Как дела? — повышая голос, обращается женщина, пытаясь перекричать англоязычную речь с динамиков. — Нормально, — тёмно-русая макушка на секунду оборачивается, после чего парень ставит сериал на паузу. Его «пастернаковская», как её называла мать, чёлка на бок, мягко игравшая на лбу, закрывала сейчас пол лица. Ольга очень гордилась и удивлялась познаниям сына в английском, учитывая уровень его лени во всём остальном. К тому же, она считала это хорошей профилактикой ранней деменции. — Ужинал? — заботливо интересуется она, замечая опять разбросанные по столу учебники и скатившуюся со стула белую рубашку, которую она тут же поднимает и аккуратно сложив, кладёт в шкаф. В ответ на вопрос прозвучало что-то нечленораздельное, не означающее толком ни да, ни нет. — Свет бы хоть включил. На кухню пошли. Ольга проходит к окнам и закрывает шторы, от чего комната ещё больше погружается в сумрак. Включает настольную лампу и принимается раскладывать книги. Рядом с клавиатурой два пустых стакана с чайными пакетиками. — Я уже, — глухо отзывается он и потягивается на стуле, разминая суставы после трёхчасового просмотра. На нём была его любимая серая «ветхозаветная» футболка, которую Ольга стирала по три раза в неделю. Потому что на замечание матери: «Тебе надеть больше нечего?» — он всегда отвечал односложно и упрямо: «Незачем». — Знаю я твоё «уже», бутербродов накидался и довольный, — строго перебивает его женщина, внимательно всматриваясь в его тёмно-голубые глаза. — Икра заморская закончилась, — грустно сообщил он. Ольга ласково потрепала его по волосам, от чего парень усмехнулся, оголяя белые зубы. — Юморист, давай вставай. Он лишь отмахнулся и снова уставился в экран. — Я позже. Кстати, на кухне кран течёт, — снова оборачивается Артём. — И что? Починишь. Ты же инженер, — совершенно спокойно отреагировала Ольга, нисколько не сомневаясь в ценности его юных рук. — Ну прям, — корчится в гримасе парень.— Я больше по философии и кибернетике. Отец разберётся. Ольга презрительно усмехается и вопросительно поднимает руки: — Господи, и чему вас только в институте учат? А отец твой дома то хоть появляется? — спрашивает она, по правде и не нуждаясь в ответе. — Не знаю, ещё не было, — равнодушно бросает парень. Тяжело вдыхая, она забирает стаканы и выходит из комнаты с мыслями о том, чтобы не забыть завтра вызвать сантехника. На Владимира надежды точно нет. Пропадает сутками на работе. Про семейные, если их так можно ещё назвать, проблемы ему и слушать некогда. Ольга прошла на кухню и открыв холодильник, взяла необходимые ингредиенты. Натертые руки строгали овощи. Потом она мыла посуду. Вода текла горячая и яростная. Женщина терла тарелку с такой силой, как будто хотела стереть с нее узор, который они выбирали вместе, с мыслями о будущих семейных ужинах. От размышлений женщину оторвал хлопок входной дверью. Она принялась накрывать на стол, памятуя о начатой бутылке коньяка. За её спиной проходит мужчина с крупными чертами лица. Тусклая седина волос, отдающая холодом, была откинута назад с высокого чистого лба. Он присаживается за стол, к счастью, не проронив при этом ни слова. Ольга обернулась и бросила на него быстрый взгляд. — Артём Владимирович, вас ждём! — выкрикивает Ольга, не желая оставаться в этой гнетуще-молчаливой среде. Послышались шорохи и шаги по паркету. На кухню заходит сын. Он останавливается возле отца и опускает ладонь на его плечо. — Что нового в мире судебных процессов? — воодушевлённо спрашивает парень, падая на стул. — Тебе побриться надо, — игнорируя вопрос, делает замечание Владимир, окинув сына быстрым взглядом и снова уткнувшись в новый журнал по нейрофизиология. Он скупает их каждый вечер, возвращаясь с работы, в одном киоске неподалёку от метро. Ольга не помнит ни одного дня, чтобы он вернулся с работы без макулатуры под рукой. — Я бороду отращиваю. Не хочу быть похожим на язычника, — звонко парирует парень, пытаясь всё же привлечь внимание отца. — Ерунду собираешь, — холодно замечает Владимир. Ольга почувствовала раздражение от его жестокого тона и пожалела, что не успела выпить спиртного, дабы снизить градус чувствительности к происходящему. — Господи, оставь его в покое, — заступается она, присаживаясь за стол. — Да что с вами опять? — удивляется парень, скрестив руки на груди. Возмущенные, полные звериной уверенности голубые глаза выдавали в нём ещё щегольскую натуру. И абсолютно максималистический и эгоистичный взгляд на решение родителей подать на развод только подтверждал это. — У отца спроси, — Ольга перевела внимание на прорезанное глубокими морщинами лицо мужа, испытывая что-то похожее на отвращение и чтобы перебить это ощущение, отпила зелёного чая. — Так я плохой? Я порчу кровь, мотаю нервы? — уточняет супруг. Когда их взгляды по случайной траектории все же столкнулись, это продлилось долю секунды. Они отскакивали друг от друга, как одновременно заряженные магниты, оставляя после столкновения ощущение легкого ожога. — Нет, ты один у нас праведник, — иронично изгибая бровь, ответила она, делая ещё глоток горячего чая. — Всё! Я объявляю голодовку! — вступает Артём, отодвигая от себя тарелку, к которой он даже не прикоснулся. Отчасти Ольга понимала сына. Поначалу дети любят своих родителей, со временем, они начинают их судить и редко, очень редко прощают. — Вот нельзя без демонстраций? Весь в отца, — повышает голос женщина, чувствуя, как накаляется атмосфера. — Дурью вы маетесь, — несдержанно перебивает её Тёма, в полной мере показывая темперамент. Весь его организм и душа были полем жестокой битвы, которая называется юностью. Сопротивления в нём не затихали, а когда они касались семьи, то выливалось это в глубокую меланхолию или упрямую самонадеянность. В его голове, так же как и душе, всё время шла вулканическая борьба, всё время саднило и свербело. У сына были приступы неистовой праведности, когда он убивался из-за пороков своей семьи, вслед за чем впадал в меланхолическую лень, близкую к прокрастинации. Уныние его сменялось спячкой или просмотром сериалов. После чего он ходил, как в дурмане, вялый и плевать хотел на всех. В такие периоды Артём плохо ел из-за чего похудел уже килограмм до 65 при его-то росте. — Подобный вывод основан не на фактах, а на чувствах, — сурово вставляет слово отец семейства, поднимая на него холодный взгляд. — Видеть вас не могу, — оскорблённо выдал сын и с грохотом уронив стул, поспешно ретировался к себе в комнату. — Всё, родители — преступники, — переведя излишне пристальный взгляд на супругу, сказал Владимир, откладывая брошюру в сторону. Наградив друг друга сердитыми взглядами, они оба замолчали, позволяя всяческим оскорблениям витать мыслями в пространстве кухни и вязнуть в тягостной тишине пятничного вечера. В районе солнечного сплетения у женщины снова набухала та язва, тот жалящий гвоздь, который всегда пробуждался, стоило супругам снова приблизиться к скандалу. — В этом доме у всех нервы взвинчены, — куда-то в сторону бросила Ольга и решила убрать посуду со стола, понимая, что её аппетит так же испарился от его пытливого взгляда и жутко холодного тона. — И кран почини, — обратив внимание на противно капающую воду, раздражённо добавляет женщина и выходит с кухни. Сейчас она решила отложить очередной выматывающий разговор на неимеющее точной даты — потом. Окинув тоскливым взглядом свою комнату, а заодно и жизнь, Ольга снова почувствовала неприятную резь в районе груди. Её не отпускало чувство, будто пульсирующий мозг зажат в тиски. Помнится как-то раз после очередной склоки, Владимир неистово повысил на неё голос: — Что должно перегореть внутри, чтобы стать таким чудовищем? — Душа, — спокойно ответила она, словно в пустоту. И тем не менее даже сейчас для инфантильной депрессии было поздновато, а вот для не первого экзистенциального кризиса самое время. Приняв две таблетки «Флувоксамина», истощённая бессонной неделей, на грани транса, Ольга опустилась в холодную постель и буквально сразу почувствовала разряд в позвоночнике. Надеясь, что хотя бы сон поможет вывести духовные токсины. Пару раз поворочавшись, она желала сейчас только одного — уснуть до прихода мужа, готовясь к очередному тяжёлому сну без сновидений. Часть одеяла смялась в ногах, в комнате было темно и холодно, из открытого окна по квартире гулял октябрьский ветер и на душе женщины было так же беспокойно, как и за окном.