Между светом и пламенем

Чертоги ангелов Ли сияли предрассветным, приглушённым светом. После бури эмоций наступило затишье, похожее на онемение. Официальное объявление о помолвке разлетелось по всем значимым мирам, и в покои Феликса начали прибывать первые подарки и поздравительные свитки. Они лежали аккуратными стопками на резном столике, нетронутые, будто памятники какому-то чужому торжеству. Феликс стоял на балконе, вдавливая ладони в холодный мрамор парапета. Воздух здесь был чистым, прохладным, наполненным ароматом ночных цветов. Идеальный, умиротворяющий покой. Так почему же внутри всё было перевёрнуто с ног на голову? Почему каждое доброе слово, каждый восхищённый взгляд слуг — «какой прекрасный match, молодой господин!» — отзывались в нём фальшивым, металлическим звоном? Он пытался убедить себя, что сделал правильный, единственно возможный выбор. Сынмин — друг, солнце, безопасная гавань. Рядом с ним не будет жгучего стыда, леденящего страха, разрушительной силы той… одержимости, что исходила от Хёнджина. Сынмин не смотрел на него, как на сокровище, которое нужно отвоевать, или хрупкий артефакт, который можно разбить. С ним было легко. Просто. Но «просто» теперь казалось синонимом «пусто». Шорох за спиной был настолько тихим, что его можно было принять за шелест занавески. Но Феликс замер. Он не был один. Он почувствовал это кожей — странное, едва уловимое изменение давления в воздухе, запах, которого здесь быть не могло: сладковатый дымок, смешанный с ароматом озона после бури и… гранита. Адского гранита. Он медленно обернулся. В глубине его спальни, в полосе лунного света, падающей из окна, стояла тень. Нет, не тень. Чонин. Он был невесомо прислонен к резному изголовью кровати, одетый во всё чёрное, которое сливалось с полумраком. На его лице играла та самая, знакомая, безумная ухмылка, но глаза — глаза были абсолютно ясными и внимательными, как у хищника, выслеживающего добычу. — Привет, пташка, — прошептал он, и его голос, тихий как змеиное шипение, донёсся до Феликса сквозь всю комнату. — Не бойся, я не по делу. Ну, почти. Просто заскочил передать открытку. От поклонника. Феликс не закричал. Крик застрял у него в горле комом ледяного ужаса. Его взгляд метнулся к двери, ведущей в коридор, где стояла охрана. Ангельская охрана, которая, казалось, даже не подозревала, что в самое сердце их владений проник демон княжеской крови. — Они сладко спят, — как бы читая его мысли, сказал Чонин, лениво разминая шею. — Немного зачарованный воздух, немного сонной пыльцы из садов забвения… Работа на пять минут. Но я не задержусь. Мне тут… светло. Неприятно светло. Он сделал шаг вперёд, и лунный свет выхватил из темноты его руку. В пальцах он держал небольшой, тёмный прямоугольник. Он пульсировал слабым багровым светом, словно живое угольное сердце. — Возьми, — сказал Чонин, протягивая записку. — Он очень старался. Даже не стал громить очередной зал, когда писал. Почти медитативное состояние. Феликс не двигался. Его ноги будто вросли в пол. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Часть его отчаянно хотела отвернуться, позвать на помощь, сбросить эту мерзкую, горящую вещицу с балкона. Другая часть… другая часть жадно, с голодным, предательским трепетом смотрела на этот маленький кусочек тьмы в руке демона. — Что… что в ней? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим. — О-хо, заинтересовался! — глаза Чонина вспыхнули весельем. — А как думаешь? Стихи? «Твой взгляд — мой ад, твоя улыбка — мой рай»? Нет, наш милый братец не столь банален. Там… приглашение. На tête-à-tête. Без папочки, без мамочки, без твоего нового… женишкá. Он произнес последнее слово с такой сладкой, ядовитой насмешкой, что Феликс почувствовал прилив жгучего стыда. — Я не пойду, — прошептал он. — Скажи ему… скажи, чтобы он оставил меня в покое. Всё кончено. — Кончено? — Чонин рассмеялся беззвучно, лишь плечи его вздрагивали. — Милый, для него ничего не кончается. Особенно если это что-то — ты. Он не просит. Он… предупреждает. И предлагает альтернативу. Цивилизованную, как он выразился. Он снова сделал шаг, и теперь был уже совсем близко. Феликс почувствовал исходящий от него холод и тот самый, знакомый по Хёнджину, запах силы — древней, необузданной, опасной. — Если ты не придёшь, — Чонин наклонился, и его шёпот стал ещё тише, ещё страшнее, — он придёт сам. Но это будет уже не приватная беседа. Это будет… визит. Со всеми вытекающими. А вытекать, поверь мне, будет много чего. Кровь, слёзы, огонь… разрушение этого прекрасного, но такого хрупкого хрустального мирка, который ты для себя построил. И первым треснет твой милый, безопасный Сынмин. Хёнджин просто не сможет удержаться. Он его ненавидит уже сейчас чище и ярче, чем тысячу солнц. Феликс закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Сынмина — открытое, доверчивое, веснушчатое. Он представил, как на это лицо падает тень от крыльев Хёнджина, как в добрых глазах отражается демонический огонь. И его сердце сжалось от ужаса. — Он не посмеет, — попытался он возразить, но в его голосе не было уверенности. — О, посмеет! — с радостью подтвердил Чонин. — Папаша, в общем-то, уже махнул на это рукой. Считает братца безнадёжным. А что делает безнадёжный демон, которому нечего терять? Правильно! Устраивает грандиозный, эпичный крах всему, что его окружает. Начинать он будет, ясное дело, с источника своей безнадёжности. То есть — с твоего нового счастья. Он ловким движением вложил тёплый, пульсирующий прямоугольник в окоченевшие пальцы Феликса. Прикосновение было обжигающим. — Там время и место. Один час. Один на один. Ты ему что-то скажешь, он тебе что-то скажет. Может, он даже послушает. Это твой шанс остановить бурю, пташка. Или… насладиться её видом, когда она сметёт всё на своём пути. Выбор за тобой. Чонин отступил на шаг, растворяясь в тени. — Я ухожу. Спокойной ночи. И… поздравляю с помолвкой, — он скривился в гримасе, полной фальшивого умиления. — Прелестная парочка. Просто прелесть. И он исчез. Не растворился в воздухе, а просто шагнул в густую тень у шкафа, и тень поглотила его, не оставив и следа. Феликс стоял один посреди своей сияющей, тихой спальни. В руке он сжимал записку. Она жгла ладонь, но он не мог разжать пальцы. Багровый свет слабо пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он посмотрел на стопки поздравительных свитков, на идеальный порядок комнаты, на дверь, за которой спала охрана, оберегающая его покой. Весь этот устроенный, правильный мир вдруг показался ему картонными декорациями, которые один взмах демонического крыла может разнести в щепки. Он медленно, почти против своей воли, разжал пальцы и развернул записку. Текст был выжжен, а не написан. Короткий, без обращений и подписи. «Ты думаешь, что спрятался. Ты ошибаешься. От меня не прячутся. Приди. Там, где рушатся миры. Завтра, в час призрачного света. Один. Или я приду за тобой ко всем. Выбор твой. Но выбирай с умом. Последний раз.» Феликс прочёл слова, и каждый слог вонзался в него, как отравленный клинок. «Там, где рушатся миры» — это было понятно. Нейтральная территория на границе всех измерений, хаотическая пустошь, где сталкивались энергии всех миров. Место, лишённое чьей-либо власти. Место встреч, сговоров и предательств. Он уронил записку. Она упала на белоснежный ковёр и продолжала лежать там, тёмным, зловещим пятном, как клякса чужой, непрошеной судьбы на его безупречной жизни. У него был выбор. Вернее, иллюзия выбора. Не пойти — означало развязать войну, первую жертвой которой падёт Сынмин. Пойти… пойти означало снова оказаться лицом к лицу с той бурей, от которой он бежал. С тем всепоглощающим пламенем, которое обещало и сжечь дотла, и согреть до последней клеточки. Он подошёл к балкону и взглянул на начинающийся рассвет. Небеса окрашивались в нежные, пастельные тона. Мир просыпался, прекрасный и спокойный. Феликс знал, что к следующему рассвету его мир уже не будет прежним. Что бы он ни выбрал. Тихая ночь закончилась. Её эхо — громкое, неумолимое, демоническое — теперь навсегда поселилось в его душе.