Чернильные тени

Дело близилось к лету. За окном нежилой башни, куда Геллерта перевели под домашний арест в ожидании официального отчисления и решения начальства о его дальнейшей судьбе, воздух уже терял весеннюю свежесть. Грин-де-Вальд, не привыкший к настолько длительному заточению, почти сходил с ума. Жизнь потеряла привычную стремительность. Сидение в четырёх стенах было равносильно смерти. Повезло только, что место заточения было свободнее, чем карцер. В комнате стояла основная мебель в виде кровати, стола, стула и старого шкафа, который, к слову, даже не понадобился. Личные вещи, ранее досмотреннные и перепроверенные несколько раз на предмет темномагического воздействия, которое могло бы плохо влиять на окружающих, покоились в дорожном багаже. Геллерт не видел смысла пытаться обжиться во временном пристанище, раз его ждёт отчисление. Самое главное, что отличало уединённую башню Дурмстранга от карцера, — несколько окон-бойниц, через которые хоть как-то проникал солнечный свет. Заточение в этом месте можно было назвать сносным, если не учитывать, что Геллерт никак не мог найти себе занятие. Время текло медленно, как патока, каждый день был похож на предыдущий: та же комната с заколдованным окном, те же обычные порции еды, приносимые под надзором профессора, те же унизительные допросы о произошедшем с Эньей. Лишь краем уха он однажды услышал, что отец Эньи, влиятельный чиновник из министерства какой-то балканской страны, жаждет прикончить его собственными руками. Геллерт лишь равнодушно пожал плечами: «Сама виновата! Занесло же... А мог бы чем-нибудь полезным заняться». Судьба однокурсницы его волновала меньше всего на свете — он спас её почти в последний момент, умышленного покушения на жизнь не было, всего-то последствия неудачного эксперимента и подчищение памяти. А тут вон: и официальное слушание, отчисление, разъярённый папаня Эньи. Какого же было удивление Грин-де-Вальда, когда среди всех прегрешений ему припомнили даже магически вырезанный символ Даров Смерти в одном из залов Дурмстранга. — Искусство своего рода, — лениво бросил Геллерт с усмешкой. — Хоть что-то стоящее будет украшать эти стены. Юный маг почти смирился с отчислением. Вернее, не смирился, а отодвинул эту мысль в дальний угол сознания, как досадную, но временную помеху. Дурмстранг с его дисциплиной и ограничениями всегда был для него клеткой. Теперь эту клетку просто сделали ещё более явной. И оттого ещё более ненавистной. Момент, когда Геллерт мог бы ступить за ворота Дурмстранга, оттягивался из-за нестабильного состояния Эньи и её отца, который надеялся засадить Грин-де-Вальда за решётку. Директорат отчаянно пытался сделать так, чтобы инцидент не распространился дальше определённого круга лиц, ведь это могло навредить репутации учебного заведения. — Вы хотите замять дело, — Грин-де-Вальд усмехнулся, глядя на Князева. — Я забочусь о том, чтобы подобного рода ситуации не навредили Дурмстрангу, — произнёс директор. — Вы расскажете, как всё было на самом деле. Если это и правда несчастный случай, шансы мирно урегулировать возникший конфликт есть. — Думаете, слухи о состоянии Бершек не достигли посторонних? — хмыкнул Геллерт. — Посторонние, в том числе и студенты Дурмстранга, с лёгкой подачи могут думать, что Энья Бершек перевелась на домашнее обучение, — задумчиво ответил Князев. — Её, кроме Вас и целителей, в том состоянии не видел никто. — Бершек старательно грызёт гранит науки дома, — согласно кивнул Грин-де-Вальд. — А что в это время делаю я? — В связи с неподобающим поведением, выходящим за рамки устава... — Отчислен, — прервал директора Геллерт, криво усмехаясь. — В Вашей ситуации это единственный вариант, который не грозит пожизненным заключением, — без тени улыбки констатировал Александр Князев. Спустя месяц после той ночи, когда уже стало понятно, что заточение явно затянется, ему разрешили иметь во владении некоторые книги, выдали пергамент и перья с чернилами. Геллерт уже работал над новыми планами, черпая идеи из тех немногих трактатов, которые ему достались. Мысли о великом будущем, о власти, о преобразовании магического мира не покидали Грин-де-Вальда. Они были той почвой, на которой держалось его пошатнувшееся, но не сломленное самолюбие. Рошинская, подлившая масла в огонь своей несправедливой оценкой, лишь раззадорила Геллерта в изучении новых течений магии и совершенствовании мастерства. Единственное, что заставляло Грин-де-Вальда с невольной ностальгией вспоминать почти покинутый Дурмстранг — его оппонент на страницах блокнота, та самая незнакомка. Удивительно, но мысли о ней вызывали не раздражение, а странное, щемящее чувство упущенной возможности. Её образ, составленный из изящного почерка, остроумных парирований и того мимолётного силуэта в нише, преследовал Геллерта. В тишине своей временной тюрьмы он снова и снова перебирал в памяти их диалоги: каждую фразу, каждую идею, каждый вызов. Она была единственным человеком за все годы учёбы, кто не испугался его. Пусть и на страницах блокнота. Твоя одержимость собственным величием напоминает мне героя легенды, так долго смотревшего на солнце, что в итоге он ослеп для всего остального. Ты говоришь о свете, который несёшь для тех, кто погряз во тьме невежества. Ты хочешь света только для себя? Или всё-таки и для других? Тогда перестань заниматься самолюбованием. Геллерт с невыносимой ясностью помнил свой ответ, как и все остальные реплики: Лучше ослепнуть, взирая на истинное светило, чем довольствоваться скудным светом огрызка свечи. Я не из тех, кто легко обманется и ослепнет, забыв о цели своего пути. Можешь не сомневаться, что всё, чего я жажду, исполнится, а моё имя воссияет. И народ, освобождённый от тягот Статута, будет скандировать моё имя. Ей было смешно. Воссияет он. Как бы твои воплощённые мечты не обернулось звездопадом — красивым, но болезненным падением. Геллерт ловил себя на том, что мысленно продолжает их спор, подбирает новые, более изощрённые аргументы, чтобы опровергнуть её «сантименты». Иногда, в полусне, ему чудился шёпот страниц, запах старой кожи и чернил, и он просыпался с именем на устах, которого не знал и странным ароматом роз, которых никак не могло быть в его временной темнице. Это была кровоточащая рана, которую Грин-де-Вальд не мог залечить. Мысль о том, что она осталась здесь, в этих стенах, что её ум, её дерзость и её презрение к условностям (иначе зачем бы она вела эту рискованную переписку?) продолжали существовать в отрыве от него, была невыносима. «Она видела моё падение, — думал Геллерт, сжимая кулаки. — Видела меня униженным. Но ведь пришла». Однажды, когда профессор Дражински, чьи обязанности теперь включали и регулярные «воспитательные» беседы с заключённым вундеркиндом, в очередной раз попытался взывать к его «остаткам совести», Геллерт не выдержал. — Скажите, профессор, — его голос прозвучал на удивление спокойно, — в библиотеке… на самой верхней полке в дальнем отделе по невербальной кабалистике… там должен быть трактат, кажется, работы Айверика Третьего. Я не успел его дочитать. Дражински нахмурился, подозрительно глядя на него. — Вы думаете, сейчас время для учёбы, Грин-де-Вальд? Научные изыскания и привели Вас к заключению. — Просто интерес, — Геллерт пожал плечами, делая вид, что поглощён рассматриванием узора на столе. — Любопытно, нашёл ли его кто-то другой. Или он так и останется пылиться в забвении. Грин-де-Вальд не осмелился спросить прямо о блокноте. Это было бы слишком опасно. Но вопрос о трактате был намёком, брошенным в пустоту в надежде, что эхо дойдёт до нужных ушей. Если она всё ещё здесь, если следит за ситуацией… Она же поймёт? Геллерт был слишком чувствительным к любым изменениям, что внутри, что внешне. Поэтому он был почти уверен, что время от времени посреди ночи слышит чьи-то почти беззвучный шаги, похожие на поступь кошки. Может, это всё-таки та самая собеседница? Да и откуда взяться тому странному навязчивому аромату в этой башне? Но ни письма, ни малейшей весточки не было. Дражински лишь фыркнул и перевёл разговор, затронув предстоящее слушание. Шли дни. Геллерт почти перестал реагировать на внешние раздражители, погрузившись в себя. Он составлял в уме карты будущих путешествий, планы поисков Даров Смерти, о которых читал в запрещённых фолиантах. Навестить тётушку Батильду в Британии перед грандиозным странствием казалось неплохой идеей. Но даже в этих грандиозных замыслах оставалось пустое место, тень, которую он мысленно рисовал рядом с собой — высокая, стройная фигура с острым умом и безжалостной улыбкой. Она могла бы быть верным другом и соратницей на этом сложном, но интересном пути будущих завоеваний. В последний вечер перед вынесением вердикта он стоял у окна, глядя на темнеющие очертания Северной башни. Там, в той самой точке, где когда-то мелькнул огонёк, теперь была лишь тьма. «Прощай, призрак библиотеки, — подумал он без привычной для себя язвительности и с неожиданной горечью. — Возможно, ты была единственным человеком, кто стоил моих усилий в этой цитадели посредственности». «Снести стены тюрьмы — не значит стать свободным», — неожиданно чётко он вспомнил одну из фраз незнакомки, которая слишком уж подходила случаю. — Нет, моя свобода близко, — хмыкнул Геллерт. — Только руку протяни. Он отвернулся от окна. Дурмстранг совсем скоро должен был остаться для него позади, ведь последнее слушание должно было расставить все точки над i. Но туманный образ неизвестной собеседницы, её слова, воспоминания о блокноте — всё это маг уносил с собой.