сизигия

Феликс рассеянно поглаживает метку, нервно ожидая своей очереди сделать заказ. Метка откликается на прикосновение, мягко согреваясь, будто успокаивая его, прежде чем ощущение медленно исчезает. Прикосновение одновременно успокаивает и болезненно напоминает о пустоте рядом с ним там, где должна стоять его вторая половинка. Наконец подходит его очередь. Говорить по-корейски всегда немного нервирует. Перед переездом Феликс приложил все усилия, чтобы изучить язык. Хотя он быстро его освоил, но каждый раз, открывая рот, всё равно чувствует неловкость, ведь акцент выдаёт его, несмотря на все усилия. Он сжимает руки в кулаки по бокам, словно цепляясь за подсознательный якорь сопротивления тревожного трепета в животе. — Мне, пожалуйста, персиковый чай со льдом и брауни, — заказывает он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Конечно. Здесь или с собой? Феликс на мгновение задумывается. — С собой, — отвечает он после небольшой паузы, ему не терпится вернуться к себе домой, чтобы сыграть несколько матчей в Лиге. — С вас 5000 вон, — вежливо говорит кассир, кланяясь. — Пожалуйста, подождите, пока мы приготовим ваш заказ. Расплатившись, Феликс садится, беспокойно подёргивая ногой от неуемной энергии. Ему нравится играть в League of Legends в Корее — интернет здесь настолько быстрый, что по сравнению с ним Австралия кажется страной третьего мира, но, честно говоря, у него пока не завелись друзья, с которыми можно было бы поиграть. Его метка сквозит беспокойством, которое он с привычной лёгкостью игнорирует. Его соулмейт волнуется с самого перелёта из Австралии — новая работа и новая жизнь достаточно стрессовые, и иногда чувства просачиваются сквозь связь, которая, кажется, стала только крепче после переезда. Феликс ловит себя на мысли, что, возможно, это знак. Может, он теперь ближе к своей родственной душе, хотя бы географически. Метка на нём столько, сколько он себя помнит — простой полумесяц, такой тонкий и элегантный, чтобы сойти за татуировку, выгравированную на коже его запястья со дня его рождения. Это означало, что его соулмейт уже существовал, когда Феликс появился на свет. Метки родственных душ появляются только тогда, когда обе половины живы. Некоторые люди не получают их вовсе — проживая целую жизнь вне прикосновения судьбы и так и не узнав, кто мог быть им предназначен. — Извините, ваш заказ готов, — говорит другая работница, кланяясь и протягивая Феликсу бумажный пакет. — Пожалуйста, приходите ещё как можно скорее! Феликс встаёт, благодарит её с улыбкой и направляется прямо к выходу. В этот момент дверь распахивается, и он с силой натыкается на кого-то по ту сторону, и сам спотыкается. Напиток проливается из пакета и растекается по кафельному полу прямо перед его падением. — Ой… — Черт, прости меня! Ты в порядке? Чьё-то тёплое присутствие заполняет пространство рядом с ним. Чьи-то руки придерживают его, помогая подняться. Он невольно делает глубокий вдох, когда до него доносится почти опьяняющий аромат одеколона и чего-то похожего на ваниль. Феликс со вздохом поднимает голову, когда его запястье обжигает внезапный, резкий жар, и встречается с таким же потрясённым взглядом красивого мужчины постарше, того самого, что только что сбил его с ног. Мгновение никто из них не двигается. Руки мужчины всё ещё лежат на предплечьях Феликса — крепко, осторожно, словно он не решается отпустить. Взгляд Феликса цепляется за его запястье, где отчётливо виднеется солнце, идеально подходящее к его собственной луне. Метка едва заметно пульсирует, словно живая, наполненная узнаванием. У Феликса перехватывает дыхание. Он не выдумал это. — Я… — мужчина запинается, сухо сглатывая. — Я правда тебя не заметил. — Всё… — Феликс качает головой, и слова сами срываются на английском, прежде чем он успевает себя остановить. — Всё в порядке. Я тоже не смотрел. Брови мужчины слегка приподнимаются. — Австралиец? Феликс нервно усмехается. — Так заметно? — Только потому, что я тоже, — отвечает тот на английском, усмехаясь, и в уголках его глаз появляются морщинки. Он помогает Феликсу подняться на ноги, поддерживая его под поясницу. — Мне правда жаль… Я куплю тебе новый. — Хах? Ох, — Феликс запоздало осознает, что чай его разлит по всему полу, а уборщица лихорадочно его вытирает. — Да, хорошо. — Может, поговорим, пока ждём? Феликс моргает, его сердце бешено колотится в груди. — Я… я бы хотел.

-----------------------------

— Я Бан Чан, — представляется мужчина после того, как они садятся. — Можешь звать меня Крисом, если хочешь. — Ли Феликс, — отвечает Феликс слегка охрипшим голосом. — Ты реагируешь на всё это довольно спокойно. Чан улыбается, и в изгибе его губ появляется что-то горько-тёплое — такая улыбка бывает у человека, который видел, как время проходит мимо него, и научился несгибаемому терпению. — У меня было время, — говорит он. Феликс тихо фыркает. Ему не нужно спрашивать, каким было это время для Чана. Он и так может представить: годы, что шли один за другим, делая его старше и взрослее, примиряя с меткой, которая, как он думал, никогда не встретится ему; время, что учило справляться с перспективой появления более молодой второй половинки; жизнь, выстроенная без учёта существования Феликса до сегодняшнего дня. Ощущение того, что его вторая половинка находится в такой непосредственной близости, не исчезает, но смягчается, теряя свою остроту по мере того, как они всё дольше сидят вместе. Чан бросает взгляд на запястье Феликса, затем снова намеренно отводит взгляд. — Я хочу внести ясность — я ничего от тебя не жду. Не из-за этого, — Он неопределённо жестом обозначает метку, стараясь не показывать пальцем. — Если ты захочешь уйти, как только возьмём напитки, ничего страшного. Феликс изучает его, гадая, что творится в голове у Чана. Жаль, что связь соулмейтов не даёт способности читать мысли. — А если не захочу? Улыбка Чана небольшая, но настоящая. — Тогда я хотел бы узнать тебя получше, — отвечает он, и его искренность незаметно пронизывает их связь. — По-настоящему. Всю жизнь Феликс задавался вопросом, каким будет его соулмейт. Каким он окажется, поладят ли они, не будет ли связь слишком подавляющей. Он представлял множество разных образов человека, который оставался неизвестным до этого самого момента. Но ни один из них не был похож на Чана, сидящего сейчас напротив него. Феликс обхватывает запястье ладонью, машинально поглаживая метку, и смотрит на Чана, и что-то тёплое — обнадёживающее — начинает зарождаться в его груди. Напротив него рука Чана слегка двигается, задевая солнце на собственном запястье, прежде чем снова замирает. Это ощущение мягко проносится между ними, словно летний ветерок. — Звучит как план.