сизигия

— Будь здоров! — Спасибо, родной! Улыбка сама лезет на лицо. Хенджин такой милый в своей непосредственности, когда они вдвоем — и, конечно, с Кками — дома: хмурится в экран, что-то заговорщически шепчет туда же, забывает убирать чашки из-под кофе с рабочего стола и грузно хлопает дверью на балкон, когда его окончательно достают. Часто еще прикрикивает что-то матное, прежде чем раздастся треск закрывшейся двери, и тогда Феликс приносит черничный чай и невзначай подсовывает конфеты — эндорфин же. Решение съехаться обдумывалось долго, но только с его стороны. Это же… Настраивать быт не так тяжело, Феликс не очень привередлив, а Хенджин, вообще-то, предложил сам — хоть и звонит иногда, когда не может найти что-то свое — кто же знал, что на блоке было то самое «свое местечко» для папки с документами — но… Он правда занимает много места. Даже не средства для умывания и увлажнения, расставленные в ванной — их пришлось утрамбовывать по всем углам, потому что Хенджин совсем не лучше — а лекарства. Чего только стоят одни салфетки, для которых пришлось докупать несколько лотков…  — Милый, а ты не видел антисептик? — Какой из? — Хенджин поднимает брови в экран и трет переносицу, когда бросает идею понять, что от него хотят. Поворачивается и улыбается, замечая, что к нему уже направляются. — Который красный и с черной крышкой. — А, «кровь вампира»? Боже, ну и название. Ты его бросил в прихожей, и я унес на полку с другими, посмотри внимательнее. И так каждый раз — в основном они сходятся в различиях: убрать, чтобы помочь, но в такое место, которое и днем с огнем не сыщешь. Переложить, чтобы не мешалось, но так, что второй переложит обратно. Покормить Кками, чтобы потом оказалось, что он уже ел, просто актер из него очень хороший. Купить что-то, а по приходе домой узнать, что Хенджин уже купил. Дверь открывается бесшумно, но дозвон, установленный на домофоне, выдает Феликса заранее — даже цокота когтей не слышно, потому что и Кками, и Хенджин уже в прихожей. — Это… Что… Феликс, правда, старается сдержаться — смыкает челюсти до скрипа, сжимает кулаки так, что короткие ногти впиваются в замерзшие ладони, — но все усилия насмарку: настолько комичными кажутся эти двое в абсолютно идентичных, парных свитерах.  Красных, с большим оленем и белыми помпончиками — другого ожидать и не стоило, наверное, от своего парня.  — А что ты смеешься? — Хенджин наклоняется к полке, чем-то шуршит пару секунд и с серьезным видом меняет что-то блестящее на пакет с продуктами. — У тебя точно такой же. Еще хуже. Феликса трясет от едва ли сдерживаемого смеха, а подобравшийся Кками уже скачет вокруг пакета из продуктового — пушистый, кажется, научился определять, когда именно ему принесут новые игрушки, по одному лишь виду своих хозяев. Хенджин натягивает свитер на дрожащего Феликса с пыхтением, которому позавидовал бы даже старающийся внизу Кками, и Феликсу остается только смириться и помочь — поднять сначала одну руку, потом вторую, следом — одернуть подол и покрутиться, чтобы его парень смог оценить свою работу. — Браво, — Хенджин хлопает, с деланным видом поправляя очки на переносице — подарок от Феликса, те, что нейтрализуют синий свет и радуют обнаружившийся кинк на нердов, — и добавляя: — C'est magnifique, я бы сказал. Фатальная — так бы охарактеризовал реплику Хенджина Феликс, сложившийся пополам посреди прихожей. В перекошенном свитере, с психующей собакой под ногами и грохнувшейся на пол китайской шпилькой, выпавшей из прически. Он называет это своим домом. Даже если Хенджин никак не может бросить курить, если подушечки его указательного и среднего пальцев на правой руке пропахли табаком настолько, что Феликс слышит этот запах вообще всегда; даже если Хенджин все еще иногда забывает протирать столешницу антисептиком, а сидушки стульев — салфетками; даже если иногда его парень совершенно точно перебарщивает с заботой и превращается в гиперопекающего родителя, скачущего вокруг приложения для отслеживания сахара с маленьким колебанием так шумно, что соседи едва ли не вызывают скорую. Даже если они не были идеальными пазлами изначально, и пришлось себя подпиливать, Феликс все еще считает это своим официальным домом и вздрагивает, стоит Хенджину поцеловать обветренные костяшки. — Как у тебя с учениками?  Хванов голос приглушен, но Феликс разбирает каждое слово за шумом воды и хлопком стиральной машины — Хенджин, настраивающий режим стирки, бросает на него взгляд и вопросительно дергает бровью. — Да все в порядке… И Сухо, наконец, перестал буянить так сильно, — вздыхает Феликс. — Видно родители поговорили… Ему все еще стыдно — он, правда, совсем не хотел обращаться к родителям сбившегося с пути мальчика. Еще когда ему передавали сформированную группу в языковой школе, его предупредили о боевом характере тинейджера. На то ему и тринадцать, чтобы учить на французском исключительно маты и не делать домашнее задание, Феликс понимает, но шутки доводили вплоть до скачков сахара, и однажды — когда боец переборщил со стараниями, — чуть не довели до вызова скорой.  Позвонить родителям все же пришлось — на Феликса начинали косо смотреть даже другие преподаватели, совсем не воспринимали его всерьез и, кажется, особо возрастные начинали шептаться, связав периодически подъезжавшую машину Хенджина с мягким характером. — И слава богу. Совсем распоясались дети. — Тебе самому-то двадцать четыре, — смеется Феликс, проходясь антибактериальной салфеткой по стулу. Хенджин, качнув головой, протирает второй. — Почти двадцать пять, прошу заметить. Рождество на носу, новый год, а следом весна, и вот — мне уже четверть века, а я не посадил дерево и не купил коттедж, а в Корее по-прежнему процветает гомофобия и женоненавистничество, бабушки продолжают продавать цветы на морозе и я не могу выйти замуж за любовь всей своей жизни… Иногда Феликс забывает, что в его парне драматичности больше, чем воды в марианской впадине — на оглашение личных подсчетов обернулся даже заинтересованный в косточке Кками, а Феликс сам едва не расстроился — он младше всего на полгода. — Любовь всей твоей жизни? — тянет зацепившийся за фразу Феликс. Он закидывает руки на чужие плечи и улыбается — и Хенджин копирует его выражение лица, выбросив из головы жалобы. — Это ты про кого? — Да ну тебя, — фыркает Хенджин, проведя пальцами по датчику и сжав феликсов бок посильнее. Знает, зараза, что ужасно смешно от щекотки — и пользуется этим. — Про тебя, конечно.  Естественно, Феликс знает — держит это в голове уже давно, с того момента, когда Хенджин сказал впервые; но не понимает. Наверное, никогда парню в этом не признается, но точно не поймет, и каждый раз сердце будет биться в ребра так же испуганно, как в первый. Язык проходится по губам резко, и Феликс, подняв взгляд с родинки на подбородке, натыкается на чужой. И осознает: ему даже не нужно признаваться — Хенджин, нахмурившись, понял, что именно Феликс имел в виду. Поцелуй приходится в висок, и Феликс прикрывает глаза до состояния, когда рисунок ресниц смазывает сияние теплой гирлянды, приклеенной под вытяжкой. — Люблю тебя, Феликс, — шепчет Хенджин, перемещая ладонь на низ чужого живота. Феликс давится воздухом и сжимает руками его плечи — он, правда, до сих пор удивляется тому, как хорошо его понимает Хенджин. — Спасибо, — бормочет он в ответ, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Хенджин пахнет порошком, антисептическими салфетками и чем-то неуловимо домашним — Феликс, зарываясь носом в складки дурацкого свитера, ощущает себя в безопасности. Тишину разрывает тихий звук вибрации, и Хенджин достает телефон, чтобы с особым вниманием разглядывать график сахара на нем. Феликс уже собирается сказать «все в норме» или что-то подобное, уравновешивающее тревогу, блеснувшую в чужих глазах, но лишь вздыхает, поймав взгляд. — Медленно, но верно движемся вниз, — нейтрально произносит Хенджин, проходясь носом по виску. — Я купил твои любимые йогурты, возьми. Съешь.  Губы поджимаются сами по себе — каждый раз одно и то же. Каждый праздник проходит примерно одинаково: «все хорошо» заканчивается тревогой за его, Феликса, состояние, а он никак на это повлиять не может. Вернее, он становится ее катализатором, сам того не желая. Руки сжимаются на чужой шее чуть сильнее в знак бессильного протеста, и Хенджин в ответ сжимает бок. — Феликс. В его голосе начинает звучать стальная прожилка, появившаяся в парке, и упрочнившаяся в прошлое рождество, когда гирлянды сияли слишком ярко, а Феликс вдруг стал невесомым и прозрачным. Тогда все снова обошлось — Хенджин действовал на автомате, вызывая скорую, но тень от этого ужаса — липкого, холодного, всесокрушающего, — осталась на дне его глаз. — Давай. Ради меня. Пожалуйста. «Ради меня» — нечестный прием; манипуляция. Феликс это знает, Хенджин это знает, Кками об этом подозревает; но Хенджин только прикусывает внутреннюю часть губы, кивая на холодильник и выходя из кухни. Оставляет Феликса наедине с собой, зная, как тяжело дается капитуляция перед лицом болезни, и как Феликс не любит выставлять это напоказ — даже если до посинения любит и ценит.  Йогурт исчезает постепенно — не как еда, а как лекарство. Как неизбежность и необходимость. Хенджин возвращается к моменту, когда Феликс споласкивает ложку и вздыхает. — Прости. — Не начинай. Тебе не за что извиняться, — поцелуй приходится в веснушку на костяшке, следом — в центр ладони. Плейлист подбирает новую песню, и гирлянда подстраивается под мелодию, оставляя в темных глазах теплые блики. — Потанцуешь со мной? Переливы песни из «Ходячего замка», слабо пульсирующий свет украшений, и Феликсу уже не так от себя противно — он крепко держит большую ладонь и ярко улыбается, вступая в неловкий хенджинов танец — он все еще больше художник, нежели танцор. минхо-хен: смотрите, коё в шапке ХАХААХ [фото] джисон-и: смотрите, минхо в шапке! [фото] я, кстати, написал песню! вдохновился вами☺️ «сизигия» называется!!! это что-то вроде инь и ян ( пояснение для хенджина ) 🩵: это прозучало так, будто я тупой… джисон-и: that’s the point 😘 Феликс фыркает, разглядев в выражении лица Хенджина оскорбление — нефильтрованная злость создает морщинку между бровей и заставляет метать молнии взглядом.  Он проводит пальцем по стыку упаковочной бумаги и взвешивает коробку с графическим планшетом так, будто тот мог испариться за ночь. Каждый раз так страшно, словно Хенджина может что-то не устроить. Кками легко кусает ровно за лодыжку. — Да иду я, иду.