сизигия

— Putain de bordel de merde! Mais putain, combien de fois, bordel?! Хенджин смотрит вниз — Кками, переставший раздирать штанину Джисона, смотрит на него так же недоумевающе и ведет ухом. — Ёнбок! Без понятия, что ты сказал, но следи за языком! — C'est de ma faute, putain?! Не так Хенджин представлял хваленые восемь утра в груминг-салоне. Он вообще никак их не представлял, и только Джисон, гаденько хихикая, решил, что это — лучшее время для сезонной стрижки собаки. Видимо, не один он считает, что это слишком рано. Как минимум, администратор за стойкой, моргающий по-мультяшному поочередно, со съехавшим чуть по диагонали бейджиком и очень недовольным видом; как максимум — выделяющаяся на розовом фоне белым пятном дверь, матерящаяся глухим басом на… французском? В животе снова шевелится предчувствие — кажется, именно эта дверь и будет стричь сегодня его пса. Хенджин даже не знает, за кого он теперь переживает больше: за грумера или за своего щенка, гордо носящего звание «оружия массового поражения» с самого появления в съемной квартире. Звание дано не Хенджином, но, кажется, хотя бы на процент правдиво. Кками задумчиво цокает когтями по керамограниту, Хенджин проводит рукой по волосам, администратор — прикладывает руку к лицу и усиленно вжимает глаза в черепную коробку, как если бы это помогло им моргать одновременно. Рыжий, недовольный, вздыхающий Ян Чонин, огорошивший сонного Хенджина и априори ничего не желающего Кками самым унижающим взглядом, почти во вкусе Джисона — вероятно, не существуй небезызвестного соседа, имя которого Хенджин слышит чаще, чем свое, Чонин закатывал бы сейчас глаза от подкатов странной подкатегории. Но сосед существует — более того, имеет под крылом трех котов и вызывает тонну доверия у Хенджина — а значит, вариантов кроме как «попросить у него рекомендацию груминг-салона» не было. Насколько хорош салон, где встречают проверкой на нечестивость? Хенджин ищет взглядом Джисона, и находит завалившимся на розовый диван — эдакая черная и неаккуратная клякса, пытающаяся отдышаться от целых тридцати минут ходьбы с утра. Тридцати, потому что останавливался каждые пять на две. Почти жалеет о том, что Кками длинношерстный, но его хвост так мило вертится… В целом, не так уж сложно пробыть какое-то время в пародийном Барби-помещении и защитить грумера от смерти. Или собаку от нападения, потому что голос, продолжающий смешивать в воздухе корейский с французским, все ближе. И ниже. Чем четче слышатся отрывки утреннего негодования, тем понятнее становится то, что Хенджину не показалось: пушистого дьявола будет стричь дьявол кожаный. И все это в кричаще-розовом салоне, где за стойкой сидит рыжий недотрога, а на диване умирает от одышки Джисон. Хенджин просто хотел спокойствия и сезонную стрижку для своей чихуахуа. Это все потому, что на дворе март: такой же розовый, как несчастный салон, пахнущий, как смесь самого дорого парфюма, дурацкий, как ромкомы нулевых. Он почти его пережил, и каждый раз, когда задумывался о том, что проще удушиться шнурками худи, Кками бросал такие взгляды, что приходилось передумывать. Чихуахуа ведет носом, закованным в маленький намордник; Хенджин глубоко вздыхает вслед за ним и вскидывает голову: тонкий шлейф чего-то молочного, сладкого и напоминающего мягкий пломбир, комкующийся в лавке на окраине провинции, беззвучно проскальзывает вместе с ветром, выпускаемым приоткрывшейся той-самой-дверью. Тихое, шепчущее «Чонин» из-за двери выводит из раздумий об ускользающем аромате. Кками недовольно тянет поводок, пытаясь подобраться к белому пятну ближе, а Хенджин пытается высмотреть обладателя голоса преисподней и чуть уходящих в желтый блондинистых волос. — Ну чего? — спрашивает администратор, опираясь щекой на все еще сомкнутые вместе ладони. Вздыхает. Хенджин бросает взгляд на часы вместе с ним: семь пятьдесят одна уверенно тикают дальше. По коже ползет холодок — неудивительно, что даже дьявол решил высказаться. — Подождите, пожалуйста. — А, — переводит взгляд на поднимающегося администратора, проводящего руками по лицу. — Конечно, ничего страшного. Время-то еще есть. Мы подождем. Странное утро. Проснулись они чуть больше часа назад, и все время в животе вертится осьминог — не так, будто Хенджин съел что-то не то, а так, будто осьминог умеет предсказывать будущее. Ощущение не из приятных, когда на повестке дня доработка двух заказов, правки по третьему и вылазка в общество, всей скудной душой ненавистное. Еще и Кками с ума сходит — обычно пытается распотрошить все, что движется — а что не движется, двигает и потрошит, — и сопровождает все громогласным лаем, а сегодня, тихо пофыркивая, пытается подобраться к двери, как если бы там лежала тонна кейсов от эирподсов Джисона, которые срочно надо сожрать. Дверь с тихим щелчком закрывается за рыжим администратором, голосом преисподней и будущим стрессом. Хенджин подтягивает чихуахуа на руки и плетется к дивану. — Отдышался? — Я устал, — тихий голос Джисона приобретает плаксивые нотки, и Хенджин морально готовится за долю секунды. — А еще я запрещаю концепт утра. Утро — иллюзия, созданная капиталистами для ежедневного психологического террора. — Так ты сам нас записал на восемь утра. Придурок. — Так меня никто не предупредил, что ты — социофобная инфузория! — Джисон экспрессивно взмахивает руками и снова падает на розовую спинку. Отвратительный цвет, хуже, чем юбки Барби из девяностых, потому что еще ярче, более того — кожаный, отблескивающий белым светом потрескивающих в тишине ламп и отражающий даже экран умных часов на запястье Джисона. — Хотя я должен был привыкнуть… Знали бы в университете, что ты не холодный принц, а интровертная катастрофа, и у меня бы появился парень намного раньше. Хенджин морщится — дурацкая привычка университетских уже-не-детей-но-и-не-взрослых создавать кому-то образ выбрала в качестве жертвы его. Чеболь, холодный принц и прочие радости второсортных дорам — и все в лице его одного. Не переубеждала даже стипендия и жизнь с лучшим другом в одной квартире. Университет они закончили, а ущемление осталось, видимо, раз Джисон не забывает об этом напоминать стабильно раз в дней десять, когда Хенджину нужно в магазин. — Если бы ты нашел себе парня, то не познакомился бы с Минхо. — А, — голова приподнимается, и Джисон трижды моргает — Хенджину видно, как в промежутке между открытием и закрытием глаз успевает провернуться шестеренка. — А, ну да. Прошу прощения, обосрался. Тогда все в порядке. Вернее, ты все еще социофобная бактерия, но с парнем я чет загнул. Хенджин не успевает ответить, когда дверь раскрывается, вытекает Ян Чонин и бросает что-то в урну — а следом за ним выходит он. Эта встреча похожа на путь в рай. Со скримерами. Кками срывается с места, Хенджин не успевает схватить рулетку и почти валится с розового дивана, видя все буквально в слоу-мо: как его пес на второй космической приближается к человеку в ярко-розовом комбинезоне, как этот человек пытается отшагнуть назад, заметив реакцию хозяина собаки, и как Кками… Начинает скулить, пытаясь забраться на грумера. Скулить. Хлопок — упавшая на керамогранит челюсть Джисона; вздох — успевший перепугаться грумер; тихий мат — схватившийся за сердце администратор; выдох — Хенджин поднимает глаза и встречается взглядом с ним. Второй скример: голос принадлежит человеку, выглядящему, как представитель канцелярии божьей. Третий: осьминог прячет щупальца, в желудке пустеет, голова — в тумане. Хенджин оступается и падает с лестницы в рай именно в этот момент, наверное. Предчувствие говорило об этом. Еще не ясно, что «это», но грумер, поднявший Кками на руки и разглядывающий собачью любопытную морду, вдруг ярко улыбается — Хенджин еще не видел таких улыбок: искренних, широких, говорящих на всех языках мира о чем-то, от чего по сердцу разливается банка меда или вина из одуванчиков. О лете. О весне, но иной — не той, что прячет серость за раскрывшимися бутонами мелкопильчатой вишни и затхлость за дорогим парфюмом, а о той, что трепещет в улыбках подростков, еще не уставших от нового учебного года и нашедших себе хобби и друзей в собранном заново классе. — Здравствуйте! Извините за задержку и… Перфоманс, — парень смущенно уводит взгляд в угол помещения, но возвращает почти сразу. Хенджин почти физически чувствует, как его протыкают интересом, пытаются всковырнуть кожу и глянуть, о чем он думает. Даже неловко как-то — думает-то он о «хирурге». — А почему в наморднике? Кушает на улице все подряд? — Не, он просто бешеный, — Хенджин, не успевший ответить раньше Джисона, негодующе выдыхает и бросает взгляд на невозмутимое лицо друга. — Не в плане болезни, психованный просто. Бросается на всех подряд. Аккуратнее, кстати. А то этот, — машет рукой на застывшего изваянием Хенджина. — Не скажет. Что-то из разряда «да, он убил десять человек, но, Боже, он же милый!». — Эй! Позор. Как и всегда, когда Джисон открывает рот и высказывается. Ему никогда не стыдно, даже когда вместо чего-то внятного вылетает глупый подкат для Ли Минхо, вздыхающего на него, как на недоросшего щенка, но продолжающего внимательно слушать — что уж говорить о позоре Хенджина. Иногда кажется, что это его главная цель — сделать так, чтобы все вокруг думали, что в их тандеме за кринж отвечает Хенджин. Джисон успевает четырежды недоумевающе моргнуть, прежде чем короткую тишину разрывает фырканье, а следом — задушенный, приглушенный сомкнутыми губами смех. Парень, продолжающий держать Кками в воздухе, смеется, зажмурив глаза и чуть сотрясая шокированного отсутствием должного внимания пса. Ну… Кринж так кринж. Хенджин отлепляет взгляд с таким усердием, с каким не отрывают засохший пластырь с открытой раны. Что-то стремительно идет не туда. Кками, опущенный на пол, деловито цокает по кабинету, направляясь к нескольким клеткам, стоящим друг на друге, и Ёнбок — как гласит его бейджик, украшенный котиком, подобным тому, что на вывеске, — шуршит маленьким зип-пакетом. — Эй, красавчик! — пряди челки падают прямо на нос, когда грумер оборачивается на Хенджина, успевшего на него уставиться. Никогда еще Хенджин так не завидовал своей собаке. — У него есть аллергия на что-нибудь? — Нет. — Отлично, — улыбается Ёнбок. Хенджин скользит взглядом по блондинистым волосам, по черному крабику в них, по нескольким серьгам в одном ухе и натыкается на любопытный ответный. — Честно говоря… Чтобы я мог работать со стрижкой и мытьем, нужно сменить намордник, но… Я пока что не вижу явного агрессивного настроя, так что… — чужие губы поджимаются в хитрой, почти незаметной вне контекста улыбке, и Ёнбок достает из прозрачного пакета печенье, утрамбованное в форму собачьей лапки. — Я сниму тот, что на песике сейчас, и попробую поработать без намордника в целом. Но так нельзя. Поэтому это будет нашим секретом. Ладно? Кивок выходит рефлекторным, автоматическим и слишком быстрым — Хенджин даже подумать перед ним не успел. Это какие-то глупости. Возможно, у весны есть какое-то влияние, а у Хенджина — кот в душе. А возможно, чужие большие глаза и мат на иностранном языке вынуждают желать общих секретов. А хуже всего то, что у Кками, вероятно, тоже в душе кот: он старательно вылизывает пальцы незнакомого человека, игнорируя печенье до последнего, и почти залезает на колени присевшего перед ним Ёнбока. А когда его моют чужие руки, он выглядит так, будто пришел в спа, а не на сезонную стрижку. Когда стригут — будто снова разодрал руку Джисона до такой степени, что пришлось оперативно посещать больницу. Довольным он выглядит. — Все! — Ёнбок хлопает по собачьей макушке и уклоняется от языка успевшего подскочить Кками. — Каков красавец. Оплата на кассе у администратора. Самым недовольным в конечном итоге оказывается Джисон, крайне удивленным взглядом провожающий ластящегося к ногам грумера пса. Он без конца гладит предплечье с ровным шрамом от зашитой раны, бубнит о несправедливости мира, а затыкается только тогда, когда Хенджин вручает ему мороженое с четким посылом завалиться. В тишине думать проще. Ночь окутывает внезапно — Хенджин равномерно выплывает из зарослей мыслей только в тот момент, когда это вынуждает сделать уронивший папку с лирикой Джисон. Полночь. Двадцать первое марта. И ни одного человеческого взрыва в лице его самого. Хенджин проводит рукой по волосам и нервно хмыкает. Джисон косится, однако, слишком невинно катит по столу что-то узкое, достаточно небольшое, чтобы носить в кармане целый день — Хенджин вздыхает с осознанием, что так оно и было. — Не нужно было… — Ой, сердце заболело! — Оно левее. — Ну вообще-то, — с умным видом изрекает Джисон, подняв в воздух палец и поправив воображаемые очки на переносице. — Декстрокардия встречается примерно в одном случае из десяти тысяч, — вздыхает, опираясь на сложенные лодочкой ладони и кивая на коробочку с грустным видом. — И даже если у меня ее нет, я — как успешный продюсер, добившийся высот в короткий период времени, конечно, — имею право потратить деньги на своего лучшего друга, с которым я, между прочим, знаком уже больше четырех лет, а значит, должен — в конце-то концов, — иметь хоть какие-то привилегии! К тому же, я умею подключать свои связи. Коробка, перевязанная тонкой лентой, призывно катится еще ближе. Хенджин вздыхает — Джисона невозможно остановить, если он, во-первых, чего-то хочет; во-вторых, чем-то неудовлетворен; в-третьих… Джисона в целом остановить тяжелее, чем грузовой поезд, несущийся на своей максимальной скорости — так и не скажешь, что силы в нем, как в бурозубке. — Ты выпил таблетки? — лента плавно развязывается, и черная коробка «крышка-дно», хоть и не хлопает глазами, как кивающий в ответ Джисон, но наводит на определенные мысли. — О… Спасибо большое, правда. Новый стилус аккуратно помещается в ладони и отдает мягкостью покрытия. Хенджин слабо улыбается и поднимает взгляд на друга, продолжающего кивать. Недоумевающе крутит в руках вещь и натыкается на маленькую деталь, украшающую одну из граней. — Это… — Автограф твоего любимого исполнителя, выгравированный на непредназначенном для этого стилусе. Или что-то вроде. Ну, вернее, не то что бы он не предназначен, но такой штуки, как у Apple, у этой компании нет, поэтому я… Если ты сейчас заревешь, я зареву следом, мы разбудим Кками, он залает, на тебя напишут заявление в полицию, дадут штраф и выселят из жилого комплекса комфорт-класса, за квартиру в котором мы перегрызли глотки десяти образованным семейным корейским парам, а я до сих пор не отошел от спора с тем айтишником-амбалом. — Ты какой-то разговорчивый сегодня, — Хенджин хихикает, смотря на потушенный спот. — Пока Кками стригли, я выпил два энергетика, но это не так важно, — Джисон проводит ладонями по столу и поднимается. Хенджин переводит на него взгляд — он почти не видит его, загородившего слабый свет от лампы в вытяжке и одетого в черную пижаму, но улыбается ярче. Чужой голос звучит от правого плеча, на которое Джисон почти кладет подбородок. — С прошедшим. Даже если тебе не нравится, двадцать три года исполняется единожды, поэтому я все равно тебя поздравляю. — Ну вообще-то, если учитывать корейскую систему возраста, то дважды. Тычок в ребра отдает глухой болью. Ночью весна не такая раздражающая — она все еще розовая, но уже не протягивает к горлу руки, испещренные искусной вишней, но готовые удушить. Свежестью в Сеуле похвастаться невозможно, но Хенджин слабо и почти довольно проводит по остывшей оконной раме, затягиваясь в последний раз и туша сигарету о стеклянную пепельницу; до двенадцатого этажа парфюм не спящего, но двигающегося чуть медленнее города, подняться не успевает — и все выглядит куда менее удручающим, чем в свете дня. Спать отчего-то проще. Смотреть в экран собственного телефона после двадцатого марта опасно уже четыре года, и Хенджин, перемолов в труху остатки юношеского и мерзковатого на вкус страха, резко поднимает шторку уведомлений вверх, по-диагонали читая каждое. Кками, проснувшийся к завтраку, задумчиво топчется рядом, изредка бросая вполне осознанный взгляд: Хенджин чувствует, как собачьи глаза сканируют его щеку, и ласково чешет за пушистым ухом, ощущая укороченную шерстку — мастер постарался, и кажется, что можно потрогать количество вложенной в каждый взмах ножниц любви. Номер не определен: хенджин-щи, здравствуйте, я поступил ужасно Палец застывает над кнопкой неосмысленного удаления. Либо новая уловка — что кажется странным, ведь, наверное, врачи в каком-то там поколении точно не будут увиливать, если им что-то нужно, — либо это кто-то неожиданный. Номер не определен: я взял ваш номер из базы данных :( Кками отлепляет нос от экрана и таращится в ответ, будто прочитал сообщение вместе с ним, и оттого недоумевает; Хенджин несколько раз моргает, в тишине квартиры улавливая только почти неслышный шорох одеял под телом еще спящего Джисона и свое внезапно зашуганное дыхание. Номер не определен: но вы говорили, что у кками день рождения первого апреля, так что, быть может, мы можем пересечься, чтобы я отдал ему подарок? я очень хочу!!!! а ой это ёнбок Выдох выходит длинным, со свистом и вплетенным в него облегчением. Короткое «конечно» помещается в строке быстрого ответа почти мгновенно — Хенджин лелеет и чмокает мысль о том, что это весна: розовая, удушающая, приторная и со своим магическим влиянием, описанным во второсортных журналах и дешевых ромкомах; а еще иррациональная радость: тягучая, раскаленным металом растекающаяся по венам, подставленным добровольно. Все же лучше так, чем обычно. ёнбок-грумер: я рад!!!!! Чуть меньше двух недель — как в тумане. Заказы льются рекой, и все как на подбор: обложки для песен, книг о любви, подростках и опыте; статьи об одном и том же — даже Cosmopolitan и Mindful заказывают что-то однотипное. Одиннадцать дней почти не отлепленной от лица руки в жесте фейспалма; внезапно каждый вечер начинает спичкой вспыхивать мысль о том, чтобы уйти в своеобразный отпуск, особенно когда встречается что-то о судьбе и несчастных красных нитях — пошлее и не придумаешь, хуже уже точно не будет, но со дна стучатся Ceci с запросом о палитре здоровых отношений между — кто бы мог подумать, — женщиной и мужчиной. Обязательное условие. Даже у Кками дергается глаз: Хенджин лично видит, когда со вздохом поворачивается на грызущего резиновую косточку пса. Они условились о встрече в Сонюдо — Хенджин, зачем-то собравший коробку с подписью «карма Ёнбока» в своей голове, кинул туда еще один плюс: в Сонюдо не так много пышущей жизнью вишни, превращающей все вокруг себя в носителей романтического флера и загадочных выражений лиц. Итого пять плюсов: улыбка, вместившая в себя всю искренность отвратительного времени года; любовь Кками; их целых два общих секрета; любовь к Кками; выбор парка. Хенджин слабо отпускает воздух, поворачивая на парковку у парковой зоны. В субботу Ёндынпхогу еще оживленнее, чем обычно: за одну минуту, выделенную на «собраться с мыслями и выйти в социум» мимо машины проходит две семейные пары с детьми, подростки, держащиеся за руки, и милый дедушка, ведущий на поводке чихуахуа — Кками в восторге не остается, проводив взглядом и тихим собачьим бубнежом щенка, в два раза его меньше. Хенджин с ним согласен, он согласен со всем, что может выдать его маленький, но умный мозг, однако без намордника выпустить не может — от этого екает сердце и из глубин легких выдается жалобный звук в качестве реакции на такие же жалобные глаза. От побега на невероятной скорости собаку удерживает только щелкнувшая кнопка рулетки и вздох Хенджина — что бы ни говорил Джисон, называя Кками замаринованным в рэдбулле и оружием массового поражения, считывать конкретно его настроение пес умеет едва ли не так же хорошо, как сам друг. Сонюдо пахнет, как остановившаяся во времени клишированная романтическая линия: влажный ветер приносит на пушистую черно-белую голову лепесток вишни, а Хенджину — аромат расставленных у бордюра фургонов с хоттоком и пыльцу, успевшую собраться в искусственно выращенных цветах и маленьких букетах, продаваемых старушками здесь же, прямо около ларьков с закусками и у входа. На звук остановки Кками недовольно фырчит. Хенджин успевает только бросить извиняющийся взгляд, прежде чем возвращает его к расстроенной женщине в возрасте, поглаживающей скрепленный лентой пучок белых ранункулюсов. Возможно им профессионально манипулируют прямо сейчас — кажется, бабушка заметила человека и его заинтересованность последним букетом в руках, — но на втором курсе Хенджин случайно и не по своему желанию познакомился с Кенмином, учащимся на юридическом. Пьяный старшекурсник с таким драматичным подвыванием изложил всю суть грустной статистики размеров пенсий в Южной Корее, что пройти мимо подавленной женщины будет самым настоящим варварством — и Хенджин не проходит. Кками букет не очень нравится, но ему ничего, кроме поедания кейсов Джисона и, с недавних пор, поглаживаний грумера, не нравится — поэтому Хенджин не переживает, а просто усаживается на скамью, повернутую ко входу в парк по диагонали, и укладывает цветы так, чтобы они лежали дальше, чем может увидеть входящий на территорию человек. Он действительно сделал это: приперся в пользующийся какой-никакой популярностью парк в расцвет весны, сцепился языками с болтливой женщиной, выкупил букет — хоть и бесспорно красивый, явно выращенный с любовью, но все же абсолютно бесцельный. Хенджин вообще без понятия, зачем ему этот несчастный букет, пухлой и мохнатой точкой выделяющийся на дереве скамьи и собирающий на себе заинтересованные взгляды юных девушек и один недовольный — повзрослевшей на год собаки. Он сделал все это — и только потому, что какой-то незнакомый парень с голосом дьявола крипово вытащил его номер из базы данных груминг-салона «Розовый Котик» и не постеснялся написать, выбрав темой для обсуждения… День рождения собаки. — Я почти поверил, что Джисон-щи пошутил надо мной, назвав Кками злым, но он так рычит на детей… Упс. Скример номер… Уже без разницы — важнее то, как громко и позорно Хенджин взвизгнул, услышав над своим ухом бас, и как Кками с испугу попытался полаять, но смог лишь глупо хрюкнуть себе в намордник. «Упс»? Серьезно? Хенджин только что чуть не стал обладателем пережитого инсульта в двадцать три, хотя здоровья в нем, как в быке. — Извините, я не хотел, — Ёнбок, обошедший лавку, поджимает губы и уводит взгляд на бесчисленные камешки в асфальте — Хенджин руку готов на отсечение дать, что сделано это не от вины и не из стыда, а чтобы просто не рассмеяться. — В качестве извинений примите, пожалуйста, букетик. Желтые бутоны распустившейся форзиции пятнами почти смешиваются с головками ландышей. Ёнбок вытянул букет, обернутый в крафт, из-за спины, держит его обеими руками и улыбается той улыбкой, к которой Хенджин уже успел прикипеть: тепло и искренне, будто в цветах сокрыта вся суть мироздания. — Бабушка у входа продавала и те, и другие, я не смог пройти мимо — на улице не май, чтобы бесконечно и неподвижно сидеть! — он вдруг комично меняет выражение лица, тон и позу. Подбирается, и испуганно-тихо продолжает: — Искренне надеюсь, что у вас нет аллергии, иначе я без понятия, зачем я его купил… Подумал о вас. Подумал о нем. Хенджин умиляется, плавится, как сладкая вата во влажности, и фыркает, поднимая пушистый клочок природы со скамьи в ответ. Опешивший Ёнбок еще смешнее, чем Ёнбок, напуганный своими мыслями, и Хенджин, не скрываясь, хохочет: вот уж действительно — ромком. Не хватает только закадрового смеха, аплодисментов и свистов, но за это все отвечает один лишь пес, начавший неистово скулить на чужие мартинсы. — Тогда это — вам. — Оу… Не думал, что торги ради свидания выглядят таким образом, — ранункулюсы, прижатые к плюшевой кофте, гармонируют с ее розовым цветом, и Ёнбок, продолжающий подыгрывать их личной дораме, прижимает ладонь ко рту: — Кками, ты же не обидишься на меня за то, что я использовал твой день как предлог? Я откуплюсь, клянусь воздушным рисом. И памятью на светлые стихотворения Рембо. Не обидится — так счастливо обиженные в чужие щеки намордником не врезаются. Ёнбок много говорит: о салоне, о собаках — уличных или породистых, — о Чонине, который оказался его лучшим другом. О мате на французском. — Я год прожил во Франции, жил с семьей, где рос подросток. Вы когда-нибудь слышали французский рэп, где через слово — непотребство? Вот и я нет, а этот парень его записывал. Усердно. Каждый день. Прямо за стеной, — морщится, словно съел килограмм лимонов, и низкий голос, сравнимый разве что с призывом к аду, вдруг приобретает такие же плаксивые нотки, как у Джисона, когда он устает. — Я так наслушался, что теперь не воспринимаю маты на корейском, и даже на английском, родном. Кстати об этом, — он разворачивается, и Кками заинтересованно прибивается к его ботинку. Продолжает говорить, идя спиной вперед: — Вы знаете меня как Ёнбока — корейца, работающего в груминг-салоне «Розовый котик». Хочу познакомиться с вами как Феликс: австралиец, у которого из шуток — непереводимые французские каламбуры и дурацкие мемы. Мне двадцать два. Бывают люди, которые стараются понравиться — тогда симпатия становится обязанностью, которую нужно исполнить или отвергнуть: разглядеть что-то привлекательное, расслышать что-то смешное или интересное, почувствовать что-то тянущее. А бывает Феликс. Хенджин увидел его в ядовитом груминг-салоне на Ваусанро, и первое, что услышал — непереводимый французский мат. Увидел — улыбку и сожаление о первом впечатлении. Почувствовал — выпавшую из руки рулетку и падение с лестницы в рай. И он… в восторге. Колющем уставшее от улыбки лицо, тронувшим взгляд, сконцентрировавшемся в — наверное, Хенджин не силен в биологии — префронтальной коре. Щипающем за кончики пальцев, ухватившихся за кисть в акварели. Если рисовать Феликса, то только ею: такой же легкой, как его слова, эмоции, их знакомство. Хенджин так давно не рисовал для себя — более того, не рисовал вне цифровых технологий, — но Феликс, отдающий печенье в форме лапки его собаке, отпечатался под веками ярким, почти флуоресцентным пятном. Джисон, затарившийся гадостями для кино-вечера, многозначительно выдал «о» и проплыл мимо. Кками, грызущий подаренный цветастый канат, еще более многозначительно прорычал в его сторону. «Свидание» — так назвал их встречу Феликс. «Сви-да-ни-е» — так отстукивает сердце под домашней футболкой, впитавшей в себя акварельные капли ближе к подолу. «Свида-а-а-ние» — так тянет услышанное слово жующий закрытую пиццу Джисон. — Какой он пробивной. А по виду и не скажешь, выглядит, как спустившийся с небес ангел, — он вытирает руки о бумажное полотенце, прежде чем задумчиво переводит взгляд на прикрепленный к планшету лист. — Давно не видел тебя рисующим. Кенмина же последним рисовал, да? Это у тебя вместо отсохшего языка, наверное. За кринж и унижения — вот за что отвечает в их тандеме Джисон. Хенджин хмурится, припоминая: действительно, последний рисунок на бумаге был сложен в аккуратное лицо старшекурсника с юридического, потому что впервые возникшая к парню симпатия вызвала сильные чувства. Только кризис ориентации Хенджин ощутить не успел: слишком уж красноречиво парень засосал подошедшего к ним эколога, и погрузился он в итоге в кризис двадцати лет и рану от маленького розового осколка в глазу — полноценные розовые очки за час сформироваться не успели, но приятного все равно мало. Рисунок он выбросил, смысла в нем особого не было, да и отдавать было стыдно, стремно и будто бы не очень тактично. Хенджин согласно мычит и косится на сохнущие слои. Феликс угадывается в них очень явственно: белая копна волос, розовая пушистая куртка, зажатый комок цветов у локтя, розовый пакет с откупом от Кками — тугой канат, печенье и маленький ободок с лягушачьими ушками. В черепной коробке отбивается счастливое хихиканье, обращенное нарядному псу, и Хенджин слабо улыбается, не успев дать осечку и нарвавшись на улюлюканье. Общение сложилось естественно — кажется, что оно либо всегда было, либо обязательно должно было начаться: Феликс смеется над похожими шутками, компенсирует недовольство весной, при каждой встрече предлагает конфеты и регулярно их где-то теряет, чтобы после задумчиво искать глазами. «Отдать рисунок». У Хенджина это почти на лбу высечено уже — настолько хочется. И настолько же колется: это все-таки стремно, стыдно и, хоть над тактичностью задумываться не приходится, все же было сделано без разрешения. Хенджин знает, что хорошо рисует, и уверен, что выпечатал мгновение до тошноты выверенно, почти как фотографию, и от этого еще страшнее. задохлик: если не отдашь ему рисунок, я сщелкаю все твои скетчи с ним и скину ему в инсту сам

вы:

откуда у тебя его инстаграм?

задохлик: было бы хуже, если бы не было — тогда бы он оказался крипом без соцсетей нашел а вдруг он маньяк, а я не в курсе а я должен быть в курсе, это же я

вы:

это ты — крип. ты нашел его инстаграм, ничего о нем не зная.

задохлик: нет, ты — ты ставишь точки Окурок мнется под пальцами, когда Хенджин вжимает его в пепельницу над урной. Кками, недовольно поглядывая наверх, связывает поводком по ногам, но развязывает, стоит произнести «нужно к Феликсу» — на это имя у него особый пунктик. Весь в хозяина. «Розовый котик». Хенджин таращится на яркую вывеску, как баран на новые ворота — прийти-то пришел, а заходить уже страшно. Феликс его не ждал, не звал, да и в целом почти не писал сегодня, а Хенджин все равно притащился, будто тот стремный розовый диван отражает все подряд лишь потому, что медом намазан. Кками подумать не дает — тащит на буксире, будто в нем не семнадцать сантиметров в холке, но тонна рэдбулла, который вливает в себя Джисон, пока Хенджин не видит. В салоне пусто. Хенджин делает шаг назад, придерживая дверь, рулетку и тонкую папку с одним листом: сейчас у сотрудников обед. Упс. — Oh putain, j'ai mal! Рулетка щелкает как раз вовремя — Кками чуть было не врезается в дверь «для персонала» своей черно-белой прочесанной головой, но все-таки издает громкий звук, похожий на попытку лая. Хенджин шикает, однако дверь успевает затихнуть: услышали. — Написано же, что обед! — он делает шаг назад, когда дверь распахивается, и Ян Чонин, сжимающий в ладони салфетку, грозно выходит. — А. Ёнбок! И все равно обед. Беспредел! — Я передам это Кристоферу. Прости, — Ёнбок переводит жалобный взгляд на Хенджина и поджимает губы. — Вечно ты приходишь тогда, когда я веду себя неподобающе. Красивый. Феликс, даже будучи обернутым в отвратительного цвета комбинезон, очень красивый: снова с заколотыми крабиком светлыми волосами, с выпущенными прядями, ловящий на руки его собаку и улыбающийся. Хенджин машет головой и ступает за семенящим Феликсом на диван. Даже ублюдский диван с Феликсом на нем кажется куда лучше, хотя все еще отражает экран его умных часов, включившийся от движений телефон и те же лампы. — У меня, кстати, есть сюрприз… Секрет даже, — глаза Феликса сверкают на последнем слове, и он снова едва заметно улыбается. — Хочешь, сделаем его общим? Дыхание спирает: Феликс наклоняется ближе, смотрит внимательнее, шепчет — тише. Заговорщически, так, чтобы не услышал Ян Чонин, отстукивающий что-то на клавиатуре рабочего компьютера и бормочущий себе под нос. Кками заискивающе тычет освобожденным носом в чужую шею, и Хенджин сдерживает себя от того же. Хочет. Конечно он хочет. Десятки, сотни, тысячи общих секретов — они необходимы ему, как воздух, не пропитанный сезоном цветения, дорогим парфюмом и давлением. Как лето. Как что угодно, без чего не будет вертеться планета. — Тогда я вернусь через пару минут. Подожди, пожалуйста. Громкое «погоди» вырывается изо рта раньше, чем Хенджин успевает тщательно — или в принципе, — подумать. И не отвертеться теперь — Феликс снова смотрит в своей излюбленной манере: так, будто вместо глаз у него скальпель, а Хенджин — вскрываемое тело. — Это… — он утыкается взглядом в место, где с керамогранитом сливается стойка администратора. Позвать — позвал, а сообразить, собраться с духом, подготовить речь — не успел. Хенджин кусает губы, и в пальцах сжимается папка, остающаяся островком, за который он держится, находясь под пытливым взглядом. Глаза Феликса уходят в ее сторону, и Хенджин совершает марш-бросок в неизвестность, протягивая вещь. — Тебе. Это. Подарок. — Балуешь, Хенни, — хихикает Феликс. — На неделе — яблоневый цвет, сейчас — это. А что это? — Хенджин кивком указывает на папку, и Феликс понимающе оттягивает края «уголка» самостоятельно, любопытно почти просовывая нос внутрь. Чтобы следом высунуть вместе с листом и, кажется, сильно заранее удивленным выражением лица. — О боже. Какая красота, Хенджин. Заплачу сейчас. Не вру. Раскрой ладонь. Скорее! В распахнутую ладонь что-то падает, Феликс тщательно прижимает чужие пальцы друг к другу и формирует кулак, сжатый поверх и его рукой тоже. Хенджин чувствует, как на его ладони что-то слабо двигается под воздействием силы, как папка, раннее аккуратно положенная на диван, слегка проскальзывает по кожаной поверхности, и как к щеке прижимается что-то теплое, немного влажное и незнакомое. — Спасибо. Скоро вернусь! Дверь в кабинет грумера закрывается с тихим щелчком замка, Феликс скрывается очень быстро, и Хенджин касается своей — не изменившейся, конечно, — щеки. В ладони — черничный леденец: маленький, овальный, в шуршащей обертке; на щеке — след от тинта и бальзама, складывающийся в аккуратный отпечаток чужих губ; в сердце — ритм, складывающийся уже в иное слово. «Фе-ликс». Он возвращается через пару минут с переноской в руках и, вроде бы, с возобновленным макияжем губ. — Смотри, — наклоняется ближе, как если бы сказанное могло перевернуть мир, раскрыть тайну гибели Александрийской библиотеки или того факта, почему Джисон все еще жив — со своим-то умением следить за приемом лекарств и посещением лечащего врача. В полумраке тканевой сумки с твердым каркасом отблескивает мокрый черный нос, после — рыжее пятно. Феликс перехватывает чужую руку и подносит ее немного ближе, чтобы маленький нос уткнулся прямо в нее. — Это Коё. Пушистая голова высовывается на свет полностью, и Хенджин с сожалением отмечает: кошка, смотрящая на него с забитым любопытством, слепа на один глаз. Феликс говорит тихо — Ян Чонин явно не слышит его, и секрет остается между четырьмя, — о том, что Коё — норвежская лесная кошка, что ослепла на один глаз она по неосторожности хозяев, и что в его руках она лишь потому, что изначально ее принесли в «Розового котика» на усыпление. Хенджин переводит взгляд на смежную дверь, соединяющую груминг-салон с ветеринарной клиникой, и дрожаще выдыхает: среди тех, за кем он наблюдает из окна, ходят убийцы. — Вообще, она у меня на передержке, — бормочет Феликс, потирая указательным пальцем нос. — Не могу ее оставить, еле уговорил хозяйку на временное проживание вдвоем. Глазки у меня доверие вызывают, — он хлопает ими, и Хенджин храбро кивает: это ведь действительно так. — А со мной в салоне она потому, что как только я пересекаю порог, она превращается в Витаса. Ужасающе отличные умения в оперу. Реально. Соседи жаловались, поэтому я ношу ее на работу с собой. Трехцветная голова полностью высовывается из перевозки, и уверенно лезет под хванову ладонь. Низкий голос хихикает: Коё чуть не отодрала всю кожу с руки Чонина, который оказался рядом с ее клеткой вообще случайно. Они похожи — Феликс и Коё. Не буквально, конечно, скорее что-то эфемерное, нечитаемое и слабое связывает этих двоих. Хенджин отказывается думать об этом слишком много — как минимум, смысла это особого не имеет: думать о Феликсе, складывать мысль аргументированно и логично, не получалось и не получается до сих пор — даже спустя две недели после свидания. Феликс уверенно топчется в разуме, оставляет в нем леденцовые улики, следит на щеке, лезет в сердечный ритм здорового человека, хранит под сердцем покалеченную норвежскую лесную кошку и тысячи нерассказанных секретов, которые протягивает для разделения между ними порционно. Окурок мнется под пальцами. Кками связывает по ногам. Хенджин немного подвисает, но все же кликает на синюю кнопку на экране. sufegalixry подписал(-ась) на ваш аккаунт.