сизигия

Весна утекает сквозь пальцы, и Хенджин впервые за четыре года искренне об этом сожалеет. Весной он встретил Феликса, двадцатого марта узнал о том, что цветение можно скрасить одной лишь улыбкой, первого апреля — о том, что свидания «на ногах», припорошенные двумя свойскими букетами, могут сеять в душе то же, что сеют подросткам сериалы об американской юношеской влюбленности где-то в Городе Ангелов. Мимо проносятся здания, яркие вывески и текучая толпа пред-часпика, справа раздается тяжелый вздох. — А может ну его? Больницу, — морщится Джисон, залезая в бардачок и с ужасом находя там упаковку с мармеладом, ему не доступную. — Это знак! К черту больницу, пойдем по-туристически глядеть на Сеул с башни Намсан и клеить мужиков на Хондэ. И есть вот этот мармелад. — Я купил его для тебя, — почти по слогам проговаривает Хенджин, смотря на дорогу и прислушиваясь к шороху полиэтилена в стороне — мало ли откроет. — Но ты сможешь его съесть только после сдачи анализов и приема у господина Пака. — Манипуляции, шантаж — так и запишем. Гомофобно. На парковку Хенджин заворачивает молча: Джисон устал трещать, как торкнутая в бок радиостанция, и грустно таращится в окно, будто не выучил каждый столб вокруг больницы. Раздражаться бессмысленно и не хочется — он здесь не для этого. Он здесь потому, что на автобусе Джисон может внезапно потеряться, а следом чисто случайно пропасть в торгово-развлекательно комплексе, поймать ртом выроненную кем-нибудь сладость, и с сожалением сказать, что в больничку попасть не выйдет, и анализы будут некорректными. Они проходили это, и Хенджин научился уговаривать: Джисон слишком сильно любит бесплатную еду, даже будучи успешным продюсером и снимая квартиру в соседнем от него жилом комплексе комфорт-класса. Иногда кажется, что он может продать Хенджина за две тысячи вон, не моргнув и глазом, а потом купить себе поллитра кока-колы. Хенджин не обижен: он зарабатывает на копирайтинге и заказах обложек, но продаст Джисона за пачку сигарет. ёнбок: пойдем гулять!　*\(^o^)/*

вы:

прости, сегодня не выйдет.

ёнбок: а, ой, ты занят? извини, хорошо! Это немного разбивает, следом — ударяет по голове кувалдой: нужно помочь Джисону и научиться отделять желаемое от необходимого, даже если Феликс въелся, как цвет леденца в язык, в его голову. Стена курилки холодит спину сквозь пальто, Хенджин подхватывает клатч и плетется ко входу в больницу: наверняка Джисон уже почти закончил и на низком старте для нытья, состоящего из слов «больница» или «ссаная болезнь». — Ссаный диагноз, блять, я не могу так больше, мне все надоело и я собираюсь прыгнуть вот с этого окна прямо сейчас. — Это второй этаж, — вздыхает Хенджин, заправляя прядь за ухо и хватая взбешенного Джисона за локоть. Пенсионерка, мирно ждущая у кабинета терапевта, косится на ворчащего с громкостью извержения Кракатау человека. — Ты, разве что, сломаешь себе ноги и шею. Наверняка болезнь усугубится от подобных травм. Я запрещаю. — Ты токсичный, абьюзивный, и еще какие-то зумерские слова вставь сюда! Я хочу умереть, я имею право умереть! Это невыносимо: Джисон голосит, как звонарь в брачный период, даже выйдя на улицу, и замолкает только чтобы пережевать червяка. А потом продолжает. И так по адскому кругу: Хенджин не решается даже включить музыку в машине, потому что Джисон обязательно решит убедиться, хорошо ли его слышно, и станет в тысячу раз громче. Все еще нет никакого смысла его винить. Хенджин успевает только открыть рот, как Джисон продолжает объяснять, почему именно ему должны позволить лечь на эвтаназию. Это пугает: чаще всего друг строит из себя сборник интернет-приколов и тикток-ленту, но каждые два месяца он становится тем мемом, после которого пинтерест дает телефон доверия. — Джисон, — тихо говорит Хенджин, укладывая пальцы на плечо уткнувшегося в экран ноутбука друга. Он уже успел изучить это интересное состояние: когда Джисон переживает, его умение к эскапизму возрастает в сотни раз, и без тычка до него не дозовешься. — В том, что ты болеешь, нет ничего плохого или постыдного. Это нормально. Зато ты бледный, как Эдвард Каллен. — Но я не блистаю. — Ну хочешь, я намажу тебя глиттером, оставшимся от Миен? — После косплея на Мэдди Перес? — чужие пальцы сжимают локоть, и Хенджин морщится от этой страшной силы: хреновая из Джисона бурозубка, когда он готовится использовать всю силу яппинга. — Я не знаю, я не смотрел этот сериал, но у меня есть белые блестки. Она забыла их в последнюю встречу. sufegalixry прокомментировал(-а) ваш пост: КАКОЙ КРУТОЙ ГЛИТТЕР!!!! из джисона самый крутой эдвард каллен!!!!! mujisic228 прокомментировал(-а) ваш пост: а ты мне нравишься. маньяки же не смотрят сумерки? — Чего? — большие глаза утыкаются в лицо Хенджина, и он переводит свои на пробившуюся из-под земли траву. Стыд-то какой. Ожидаемый — Джисон же все-таки, — но все еще мало приятный. — О чем он? — Ни о чем. Игнорируй его, у него иногда… Сносит крышу. Вернее, ее не было изначально, поэтому отъебывает фундамент. Тихий смех падает лепестками яблоневого цвета на клетчатый плед между ними — Хенджин почти видит розовую нежность, оседающую на вязаной поверхности. В Феликсе неисчерпаемый ее запас — когда он натягивает рукава на ладони с тихим ворчанием, когда кормит бездомных котов или кладет купюры музыкантам на Хондэ, куда они забредают чисто случайно и становятся жертвами «парней без предубеждений» дважды. Их Феликс выпроваживает тоже с нежностью — Хенджин бы так не смог. В его репертуаре пригрозить статьей о домогательствах и соврать о возрасте идущего рядом Джисона — выглядит он лет на пятнадцать максимум, когда оборачивается в худи и драные джинсы, а голова отсвечивает синим. В репертуаре Феликса — улыбнуться, заговорить на французском и попытаться продать леденец на палочке. На французском. Так красиво еще никто никого не выпроваживал. Сначала казалось, что что-то стремительно катилось не туда, но, оглядываясь назад, Хенджин уверен: это было неизбежно. Говорят, что человеческое сердце размером с кулак, и Хенджин с этим категорически не согласен: у кого-то сердца вообще нет, а у Феликса оно — за целую страну. Две. Перенаселенных. И это огромное сердце отстукивает рядом с его зачерствелым и унылым регулярно, и хочется верить, что объятиями Феликс делится собой, своим ритмом и своей нежностью и с ним тоже, и что делает он это намеренно. Кками перекатывается на спину и выворачивает шею так, чтобы Ёнбок видел его самые честные глаза очень четко. За этот смех Хенджин готов в огонь и в воду. И даже самостоятельно взять заказ на какую-нибудь мерзко-розовую обложку для мерзко-розовой песни. И даже… — Тебе звонят. — Угу. — Поднимешь? — уточняет Феликс, почесывая живот пса, вертящегося ужом. Хенджин слабо взмахивает головой. — Почему? — Ну… Нет ничего приятного в разговорах с плохими людьми, — Хенджин проводит языком по губам и поджимает их, разглядывая не записанный в книгу контактов номер. Сменили. Снова, потому что прошлые десятки заблокированы. Щеку прожигает взглядом. Феликс всегда так: он смотрит доверчиво, наивно — с такими большими и красивыми глазами иначе не выходит, — но каждый раз Хенджину кажется, что ему настойчиво стучат в череп. — Ладно… И даже это: поднять трубку, вслушаться в голос, рушащий весну, душащий дорогим парфюмом и обнимающий татуировкой по шее — в захватывающем приеме. Расстояние ломает его. Женщина, начавшая с мерзопакостного «Джинни», звучит мягче, чем есть на деле. Хенджин ковыряет затяжку на пледе, оставленную еще совсем маленьким Кками. Феликс, продолжающий чесать собачий живот, склоняет голову к плечу, когда Хенджин переводит взгляд на него. — Ты бросил Миен? — в выдохе слышится звон, и Хенджин морщится, вслушиваясь в следующую тишину. Они могут сидеть так часами: молча, пока Хенджин не выложит четкий ответ. — Это она бросила меня. Сказала, что я слишком много работаю, — затяжка удлиняется, и Хенджин вцепляется наманикюренными ногтями сильнее. — И какая разница? Разве не ты говорила, что от визажистки нет никакого проку? — Ну, может хотя бы внуки не пошли бы по кривой дорожке. — Я не хочу детей. Я говорил об этом, — Хенджин переводит взгляд с дырки, и натыкается на переворачивающегося на лапы Кками. Выкладывать все нет никакого желания. Слушать дальше — нет никакого желания. Хенджин обходил эту тему уверенно, филигранно и долго. Он заблокировал десятки номеров, чтобы в ушах не звенело, чтобы… — Позорище. Знаешь, девятнадцать лет вкладывать в тебя силы и кучу денег оказалось ошибкой. Знаешь об этом? Чтобы не слышать одно и то же. — Ага. Ты говорила. Ты расскажешь что-нибудь новое, или я могу идти? Я занят. — Занят? Чем ты можешь быть занят, с тобой мать разговаривает. — Я кладу трубку. Прекрати мне названивать. Листва перебивается над головой. Кками кладет лапу на колено и вертит мордой, пытаясь высунуть язык из намордника. Река Хан продолжает течь в Желтое море. Земля продолжает крутиться. Хенджин сжимает погасший телефон пальцами и смотрит на свое отражение: темные волосы падают на глаза, рот приоткрыт, нос такой же, как всегда был. — Я отойду покурить, ладно? Кушай фрукты, Феликс, они полезные. Вернусь минут через десять. — Хорошо… Место для курения находится за пределами парка: Хенджин, проходя мимо фургонов с едой, слышит аромат хоттоков и сладкой ваты, слышит, как считает ребенок перед раундом в прятки, как отчитывают заигравшегося пса. Как люди продолжают существовать. Как парк Сонюдо продолжает принимать гостей. Как родители признаются в бесконечной привязанности к своим детям. Каждый ребенок должен иметь любящих родителей. Хенджин никогда ребенком не был. Окурок мнется под пальцами. Кками в глубине парка наверняка пытается облизать лицо Феликса. Чистое, без единого изъяна, вероятно, с макияжем: Феликс выглядит безупречно, будто бы его нарисовал самый талантливый в мире художник, решивший превознести в картине идеал. Феликс продолжает существовать, и от этого осознания немного легче — его голос не звенит, а мягко окутывает, как теплый свитер, лето, вино из одуванчиков, красивые закаты, в которых можно спрятаться и молчать. Он говорит о каких-то глупостях. Что-то о Ян Чонине, на которого набросился микро-чихуахуа, о кузене, о втором кузене, о третьем, о теории заговора, о которой услышал в подкасте; позволяет держаться за него — буквально и фигурально, сжимая пальцы и перебирая в голове фразы, выложенные низким голосом. Между ними на один секрет больше — на этот раз хванов. Страшный, большой, имеющий разрушительную силу, способную на убийство времени года, на вбитые под кожу краски, на десятки заблокированных номеров и умение лгать, не отводя взгляды; слышимый, как звон, грохот, запах дорогого парфюма и частной клиники, где «Хван» сразу на двух кабинетах, и где сотрудники до сих пор видят в Хенджине сына двух врачей. — Прости, — дрожь опускается с затылка на поясницу, когда шепот почти вжатого в ухо рта доходит до мозга. Феликс сжимает в своей руке ладонь Хенджина и отстраняется, чтобы препарировать взглядом. — Не нужно было любопытствовать. Глупая какая-то привычка, мне она тоже не нравится. Всем мешает. — Ну ты же меня не заставил, — улыбается Хенджин, сжимая чужие пальцы в ответ. — Не стоял надо мной с пистолетом и не пытал. Давно должна была наступить моя очередь раскрывать секреты. Феликс уводит взгляд на угол пледа — Хенджин не успевает как следует об этом подумать, прежде чем вновь натыкается на большие глаза. — Мне нужно отойти ненадолго, хорошо? Сейчас вернусь и пойдем на собачью площадку, — Кками подскакивает, услышав что-то знакомое, и Феликс хихикает, проглаживая стихийный ирокез на собачьей голове. — Да-да. Только погодите немного. Майский Сеул требует куда меньше усилий для жизни в нем, хоть народу теперь в Сонюдо явно больше: мимо него за пятнадцатиминутное отсутствие Феликса проезжает два подростка на электросамокатах, проходит пожилая пара и пробегает четыре ребенка, весело кричащих о прятках. Сезон цветения плавно сошел на нет, и теперь парк скорее зеленый, чем розовый — яркими пятнами остаются только искусственно пристроенные к клумбам цветы. Феликс возвращается, и Хенджин привычно его разглядывает: собранные в мальвинку светлые волосы, кофта на молнии, ожерелье из жемчуга, синие джинсы, белые с голубыми Gazelle на ногах, и красноватые глаза. Как если бы Джисон два дня существовал на энергетиках и очень активно писал песни, изредка вспоминая о способности человека жевать и дремать. — Ты плакал? — А? — Феликс удивленно поднимает брови, кидается к телефону и разглядывает себя в камере. — Ой, нет. Мне в лицо подул ветер, да и глаза устали от линз. Оказывается, у Феликса не очень хорошее зрение. Хенджин собирает его по крупицам, блесткам и леденцовым следам: две выпавших из кармана конфеты отправляются туда же под тихие причитания. Оказывается, узнавать человека бывает интересно: Феликс может наизусть читать Рембо в оригинале, танцует и три раза в неделю ходит в спортзал. Он как картина, где каждая деталь продумана, подобрана идеально и четко обоснована автором в обозревающем буклете. — Ну он тебе нравится, типа, — Джисон, поймавший в руки исповедь прямо на пороге, там же показательно открыл карамельный попкорн. Так и остался: в кроксах, теплой кофте, у входной двери и с попкорном. — Или чего ты от меня услышать хочешь? Попкорновое жевание немного искажает голос друга, но Хенджин, кажется, его понял. Тяжелый случай — они с Феликсом знакомы всего чуть больше месяца, а если Джисон говорит такие вещи, то наверняка Феликс понравился Хенджину еще в самом начале. Вот прям с непереводимого французского мата из-за безликой двери. Сначала казалось, что это восхищение без какого-либо умысла — Кками научился вылаивать «shibal» и раздирать до надобности швов чужие руки как раз на Джисоне; заковывать в намордник Хенджин его стал не из-за закона — да простят его мирные и законопослушные граждане, но в собаке семнадцать сантиметров роста и три килограмма живого веса, — а когда пес чуть не набросился на бабульку. В тот день Кками было месяцев семь, а на Манвондоне два практически случившихся сердечных приступа — старушкин и хванов. А Феликс влюбил в себя пушистое тело с душой Лохнесского чудовища одним фактом своего существования. Это заслуживает уважения. Джисон периодически аплодирует, когда Хенджин показывает ему видео, где эти двое занимаются своими делами на какой-нибудь собачьей площадке. Но не все так просто. Три года жизни в одной квартире, четыре — негласной обязанности Джисона протаптывать дорогу в социализацию для них обоих, и вот, в мире существует один специалист по Хван Хенджину. — Джисон, что ты делаешь? — Чекап: носишь ли ты наши парные трусы. Носишь, молодец, — резинка домашних штанов щелкает по коже спины, и Хенджин потирает ее, скашивая взгляд на довольного выполненной работой друга. — Тебе идет розовый. Он знает о нем все — вплоть до цвета нижнего белья. Хенджин верит ему, но не очень доверяет себе самому. — Да нравится-нравится, зуб даю. А они у меня пиздец дорогие — видел, сколько стоят виниры? Цени меня. Да, наверняка нравится. Его тугой пучок волос, сегодняшний аутфит, голос, которым он рассказывает про австралийскую овчарку, рот, которым он говорит… Хенджин прикладывает пальцы к щеке и ощущает фантомное тепло, оставленное чужими губами в середине апреля. Феликс больше ничего такого не делал, но регулярно вкладывал в ладонь конфеты и все так же самостоятельно формировал кулак, а Хенджина флешбечило, словно это было самым большим впечатлением за половину его жизни — хотя, возможно, так и есть. Чужой голос покрывает весь шум кофейни своим звучанием: теперь Феликс размеренно рассказывает о том, как Ян Чонин умеет чудить. Хенджин важно кивает, размешивает американо скорее для видимости — сахара в нем нет, но занять руки, тянущиеся к своим и чужим щекам, все же нужно. Иначе случится непоправимое. Он почти уверен, что если коснется Феликса, то больше никогда и ни за что не отлипнет от него, как свежая ягодная жвачка. Вполне вероятно, он намеренно попытается в него вплавиться, оставить себя на нем и прицепиться к его большому сердцу вредоносным, унылым и зачерствелым клещом. Ни в коем случае. И да, Хенджин только что окончательно убедился в правоте своего друга. — Я сейчас отойду ненадолго, ладно? Потом прогуляемся, тут фонтан есть красивый рядом, — Феликс двигает опустевшую тарелку к краю стола и сюрпает клубничным молочным коктейлем, прежде чем встает, берет свой шоппер и семенит в сторону уборных. Феликса нет столько, сколько требуется на просмотр бесконечных историй Джисона: вот компьютер, вот он, вот он рядом с компьютером; вот эдит с какой-то персонажкой из игры, а вот отрезок готовящейся песни; вот тут он на полу, а тут уже на стуле; а вот здесь он празднует целостность своих зубов, потому что Хенджин отправил лаконичное «нравится» вне контекста ему в личные сообщения. Хенджин бездумно листает рилсы в момент, когда Феликс все же возвращается, оплачивает их заказ, и выбегает на улицу, ни разу не взглянув на него. Сегодня ветрено: Феликса сносит вместе с тяжелой дверью в сторону, и он жмурится, взвывая, когда в глаза попадают его же волосы. — Блин, опять красные, да? — плаксиво уточняет, поднимая взгляд на Хенджина. Красные. — Ну вот. Мимо проносятся дети с мыльными пузырями. Феликс ловит рукой сразу несколько, разглядывая мыльные разводы на ладони после того, как они лопнули. Умиротворение имеет такую же форму: мыльную, красиво ровную, переливающуюся сразу несколькими цветами, но лопающуюся от неосторожного вмешательства извне. Хенджин ощущает это на своей шкуре всю жизнь — и чувства в семь лет, когда его ноги впервые переступили порог школы, никак не отличаются от чувств в двадцать три, когда он дважды нажимает на кнопку блокировки, сбрасывая незнакомый номер. Феликс протягивает леденец — заметил и окутывает в спокойствие обратно. — Не шоколад, конечно — он тает очень быстро, а потом его неудобно есть, — но тот же выброс эндорфинов. Черничный. Тебе нравится черника? — Нравится, — Хенджин перехватывает палочку и притягивает конфету к себе, впиваясь взглядом в чужой, устремленный на него. — Отличные новости. Я обожаю чернику. Но, наверное, ты уже заметил, — смеется Феликс, разворачиваясь и переставая идти спиной вперед. Ветер дует на него сзади, и твидовая голубая рубашка облепляет его спину четко по контуру — у Феликса очень выраженная талия. Он вообще весь четко выраженный и, кажется, очень худой: Хенджину не до конца удается его проанализировать, потому что Феликс носит закрытую одежду. — Фонтан! Стоило ожидать чего-то подобного. Хенджин чувствует, как по лицу стекает одинокая капля воды, и как десятки других впитывает в себя его свитшот — благо, что черный. Феликс деланно удивляется — только не понятно, чему именно: тому, что Хенджин не в дождевике — в мае, когда по прогнозу сезон дождей с конца июня до конца июля, — или тому, что вода на него попала. Намеренно запущенная, конечно. Из улик: мокрые маленькие ладони, плывущая к середине фонтана конфета, промокшие манжеты чужой рубашки. Приговор: Хенджин телепортируется к гранитному ограждению и складывает ладонь в лодочку, прежде чем плескает в застывшего от неожиданности Феликса в ответ. — Не думал, что ты ответишь, — он улыбается, доставая из шоппера салфетки. — Такой серьезный весь, взрослый, ответственный: того и гляди купишь половину Сеула, — целлюлоза мягко прижимается к хванову лбу, и Феликс улыбается еще шире. Майское солнце, зависшее по-диагонали, отражается в каплях воды на чужом лице, и Хенджин, к своему стыду, зависает, как древний фотошоп с тремя открытыми слоями. — А как развлекаешься. Если ты будешь улыбаться и дальше, можешь перевернуть меня и засунуть головой в эту воду. Как в тиктоке. Хочешь, включу ту испанскую песню на фон? Он продолжает улыбаться, промакивая особенно большие пятна воды на свитшоте, но отчего-то Хенджин уверен — Феликс максимально серьезен, и если вдруг ему потребуется окунуть чужую голову в фонтан, он позволит это сделать. Вытереть свое лицо он не дает — делает это сам, смотря в экран телефона, с отточенной аккуратностью и не сдвигая салфетку, прикоснувшуюся к коже. Причина становится ясна сразу, когда Феликс отнимает руку от лица — на белой поверхности следы телесного цвета. — И еще один секрет побольше, — он поджимает губы, разглядывая подбородок и уже сухие скулы. — Но вроде не стерся. Хреновый фиксатор. — Ты красишься? Зачем? Хенджин знает, что Феликс иногда красит губы — иначе бы не остался след на щеке в середине апреля, — но про полный макияж была лишь беспочвенная догадка: Феликс просто до умопомрачения красив. Идеален. Скульптурно выверен. — Кожа не очень, — уклончиво отвечает Феликс. — Ну и Чонин говорит, что я чокнутый на уходовой и декоративной косметиках. Можешь думать так же. Но на самом деле это дело привычки: я крашусь, потому что когда-то начал. Не так-то просто отвыкнуть о того, что занимает сорок минут с утра, да? Хенджин бездумно кивает: у него из привычек были только попытки достучаться до спящего, как мертвый комар, Джисона, и помощь своей бывшей с укладкой — изредка. Ну и курение, конечно. Но это другое. Может, у Феликса проблемная кожа? Или, возможно, очень тонкая: у Миен было видно вены на лице, капилляры на веках и хронические синяки, и ей приходилось наносить полное и достаточно плотное покрытие каждый день. Вопросов много, а ответ один — и тот процеженный, как прошедший две тысячи проверок яблочный сок в магазинах бизнес класса. Феликс недоговаривает, и Хенджину остается только ожидание команды, как верному псу. — Простудишься, слезай, — он протягивает ладонь к усевшемуся на гранит парню и на слабые возражения кивает за его спину: одно из делений фонтана готовится к особо сильному извержению водой. — Сейчас промокнешь. Прохлада ладони успокаивает взбушевавшиеся переживания. Хенджин проводит пальцем по ее тыльной стороне, и натыкается на следы сухости. Он давно заметил, что у Феликса всегда в запасе тюбик увлажняющего крема, и причина становится понятной сейчас, когда чужая ладонь — действительно маленькая, на фалангу меньше, чем хванова, — укладывается в его. Палец проводит по костяшкам снова, и Хенджин, из интереса остановившийся, разглядывает их: покрасневшие, суховатые, и между костяшками среднего и указательного — небольшая, но заметная веснушка. Просто прелесть. Сожрать бы его, и мокрого места не оставить. И сухого. — Что ты делаешь? — икает Феликс, сомкнув пальцы на чужой ладони. — Целую твои милые руки, — Хенджин опускает их и заискивающе улыбается: — Ты знал, что у тебя тут веснушка? Очень милая. Веснушки тебе подходят. В отблесках солнца и переливающихся капель Феликс выглядит как минимум сбитым с толку; как максимум — до заикания смущенным. Только краснота по лицу не движется — теперь ясно, почему. Он что-то бормочет себе под нос и тянет в неизвестном направлении, и Хенджин, заблокировав вновь зазвонивший контакт, смеясь, следует за тонким станом. Если Феликс пойдет в сторону вдруг найденного края земли, Хенджин даже не задумается о правильности решения. Лишь бы чужая рука продолжала тянуть его вперед, а перед глазами была твидовая голубая рубашка, тугой пучок светлых волос и быстро переставляемые ноги. — С какой-то стороны это мило, — Джисон заворачивает за мольберт и натыкается на раскрытый скетчбук. — А с другой сидит ангел, который нашептывает мне, что ты малость странный. Но! — он разворачивается, держа в руках блокнот, и улыбается так, как улыбается перед тем как опозорить Хенджина перед крашем всей его жизни и сказать, что у его собаки бешенство. Хенджин двигает плечами и стирает с щеки мазок масла, внутренне содрогаясь. — Наконец-то ты в себе. Художники все в каком-то смысле фрики. А что это за цветок? — Яблоневый цвет. — На Феликса похож. Но ты и так это знаешь: по глазам вижу. По твоим бесстыжим глаза-а-ам! — тянет нараспев, резко присаживаясь на хваново колено и с ехидством вслушиваясь в выбитый изо рта дух. — Ну рассказывай. — Что тебе рассказывать? Я и так тебе все до мелочи рассказываю, что тебе еще от меня нужно? Ты очень тяжелый, я не чувствую своих ног. Ай! — Все-то ты чувствуешь. Встречаетесь? Трахались? — Джисон давит еще сильнее, и Хенджин пытается вжаться в стул, но уйти от веса взрослого человека не выходит: Джисон поднимает ноги над паркетом и весело ими подмахивает. — Надеюсь, ты надел счастливые трусы. — Нет! Фу, Джисон, ты не вознесешься, — Хенджин морщится и подтягивает неугомонное тело ближе, чтобы оно перестало дергаться так, будто у него предсмертные конвульсии. — Я тебя обязательно уведомлю, если попаду в одну постель с Феликсом, — пауза затягивается, и Хенджин вздыхает, понимая, что вопрос не забыт. — И я ни за что не надену нижнее белье со Шреком. — Нормис. — Осел. — Нет, ну использовать его как оскорбление уже слишком — я построил вокруг него свою личность. — Оно и видно. Слезай, я реально не чувствую ногу. На холсте — отвернутый в противоположную от зрителя сторону Феликс. Опять. Джисон с видом закоренелого критика разглядывает мазки масла под всеми возможными углами, периодически совсем с концами залезая под ножки мольберта. Вердикт «прикольно» ставит точку — песни он красиво пишет, но по факту все еще сборник интернет-приколов. «Прикольно» значит «чудесно», «великолепно», «восхитительно» и прочее, если переводить с преувеличенно зумерского. — Почему он вечно отвернут? — Джисон отходит подальше, наклоняет голову к плечу, и в его глазах отражается закат и искра восхищения: Хенджин знает, что друг искренне любит его выбросы воображения. Иначе бы не было ни стилуса с автографом, ни дорогих акварельных красок на первом курсе — а ведь денег не было ни у кого, но нашел же, вручив без колебаний и выслушиваний возражений. — Я не знаю, у меня… М-м, — Хенджин отворачивается к холсту и перебирает в голове все, что изображал леденцовой скульптурой. Действительно: даже ни одного скетча, где Феликс был бы в анфас. — Такое ощущение, что ему чего-то не хватает… Не в том плане, что ему не достает красоты, нет — скорее просто недостающая деталь, знаешь? Как если бы в песне не было припева или, не знаю, названия. Важной составляющей. — Фриковские размышления крипового художника, хорошо, я тебя понял, — Джисон включает кондиционер и распахивает дверь из комнаты, продолжая уже громче: — Скоро буду составлять айсберг сознания Хван Хенджина. Хенджин скоро сам будет составлять айсберг самого себя: он периодически своих мыслей по-настоящему шугается, будто бы это не его мозга дело, а так, подкинутое и чужое. Кками скачет по бордюру кузнечиком, периодически издавая нечленораздельные звуки сквозь намордник, стягивающий маленькие челюсти утиным клювом — подарок Феликса, конечно. В голове — шум развернутой упаковки, попытки сдержать смех, а следом — дикий хохот над недоумевающей собакой с лягушачьими глазами и птичьим носом. «Грифон по-корейски» и хватающийся за живот Феликс стоят на обоях локскрина. Хенджин прислушивается к рассказу и дыханию Джисона, к его тяжелеющим шагам, и готовится оперативно искать лавку, когда пес вдруг разряжается ужасающими звуками и адской энергией — он едва ли успевает щелкнуть рулеткой, прежде чем Кками набросится на штаны какой-то женщины перед ними. Джисон застывает на полуслове и полушаге, как непрогруженная игра, и вдруг сгибается в приступе звонкого смеха. — Блять… — Уберите свою псину! — женщина встряхивает ногой, и Хенджин мысленно хватается за сердце: движение чуть не задело собаку, успевшую отскочить в последнюю секунду. А еще… Что-то со звоном обрывается на последней букве чужого крика, и Хенджин совершенно точно, абсолютно непоколебимо не хочет поднимать своей головы. Он хлопает по колену, подзывая собаку, и наблюдает только за тем, как ее короткие лапы быстро перебирают в его сторону. — Бля, ужас, — Джисон вздыхает, сгибается сильнее, и Хенджин, щелкнув кнопкой на рулетке еще раз, заставив Кками держаться у ноги, помогает ему выпрямиться. Джисон выдохся, устал и ему нужна скамья и вода, а проблемы, каким-то образом появившиеся в Мапхогу, хотя до Ханнамдон на метро полчаса езды, могут раствориться в воздухе самостоятельно, если имеют хоть долю такта. Кками не поддается: продолжает активно выскакивать в сторону, показательно игнорируя натяжение поводка, и Хенджин хватает его подмышку, стискивая зубы и заодно оплетая локоть Джисона. Как в яслях, ей богу: одному непонятна красноречивая просьба перестать, выраженная в недоступности побега в сторону чужого голоса, второму — не хватает сил самостоятельно добраться до лавки, находящейся в двадцати шагах. Хенджин вручает Джисону воду, батончик и бумажный платок, разваливаясь на сиденье, а для Кками достает лакомства, следом — цветастый канат, и стягивает с пушистой головы намордник. Пусть. А если какая-нибудь бесстрашная бета-версия человека попытается без спроса погладить эту пороховую бочку в плюшевой обертке — Хенджин поможет Кками перекусить человеческие фаланги. Слишком много экшена за минуту, он очень устал. Жарко. Он чувствует, как по спине течет капля пота, и стягивает кофту на молнии, шумно ее расстегнув и отдаленно отметив: руки трясутся. Наверное, передвижение тяжелого Джисона отражается весьма заметно — дышать тяжело. Хенджин оттягивает ворот футболки, проводит рукой по шее, стирая пот. — Эй-эй-эй! На улице пятнадцать градусов, куда?! Чужая рука на плече ощущается инородно, Хенджин встряхивается и пытается вздохнуть, прислушиваясь к затихшей собаке. Или не собаке. Джисон тоже замолчал, и пересечение улиц с Хондэ удивительно тихо для майского вечера — совсем ни одного звука. Только он. И его зачерствелое, унылое сердце, бьющееся набатом в ушах. Вот еще остаться со своим сердцем не хватало — в нем из ценностей только Джисон, безродная чихуахуа и Феликс. Становится громче. Лучше бы не становилось. Звон перекрывает вообще все: и сердце, и тишину, и оставшиеся о леденцовых уликах мысли. На руки что-то давит, и Хенджин с отстраненным удивлением отмечает, что успел зажать свои уши: лишь бы не слышать больше никогда звуки детства и юношества, обернутые в звонкую и блестящую упаковку — «ваша семья такая идеальная». «Семья Хван — пример для подражания». «Джинни, почему мне передали, что ты собираешься связать свою…» — Эй! В какой-то из песен Джисон назвал мир каруселью. Хенджин вылавливает плывущую на задворках сознания мысль, будто это — единственный в своем роде спасательный круг, потому что да, пересечение с Хондэ неугомонно переворачивается, как если бы его снова затащили на стремный аттракцион для особых индивидуумов. Тошнит. Болит. Сжимает сердце в тисках, хотя куда уж меньше — и так от него одно лишь название. — Ладно… О! Хенджин, эй, перечисли мне своими душными названиями цвета одежды вон той дамочки, ладно? А то я ни черта не вижу, знаешь, я забыл надеть линзы и, кажется, забыл поспать сегодня. Видишь? Панк какой-то идет, вон у нее, куртка зеленая. — Это желтая охра. — Интересно как. А джинсы? — Это кюлоты, Джисон, — Хенджин рассматривает идущую мимо девушку и прижимает ладонь к чужой, вдавленной в область сердца — своеобразный жгут, вброшенный в темную до безобразия комнату. — Хуеты. Штаны и в Африке штаны, — морщится Джисон, протягивая наполовину пустую бутылку. — Пей. — И в смысле ты не спал? Опять? — вода заканчивается, и Хенджин вцепляется в ладонь с новой силой. Только бы остаться рядом. Слушать Джисона вечно, если потребуется. Журить за отвратительный режим, поганую привычку всасывать в себя тонны энергетиков и мерзкий выбор одноразок, но остаться здесь. Можно скрываться — за тяжелыми шторами, за дверьми из дорогой древесины, за стенами снятой с другом квартиры, — но убежать от прошлого не получится. Хенджин несет его, как чемодан с тяжелым, все еще дышащим и иногда взбрыкивающим телом, за которым охотится с десяток отрядов копов — даже если это лишь два человека и массовка. Важно то, что Джисону пора домой, а Кками напуган и хочет есть. И то, что Хенджин имеет полное право держать свою жизнь в руках, хоть это и не самое драгоценное, что у него есть. Ведь Джисон устал. И для Кками время обедать. И Феликс пишет о том, что Чонин посмотрел новый мультфильм без него, и он очень возмущен. феликс: ну это из плохих новостей из хороших: меня не сожрали, и я познакомился с добрым-добрым шпицом а еще коё сегодня играла целых полчаса и пустила меня в ванную, не устроив всемирный сбор на оперу нет, я-то люблю ее голос, но соседям почему-то не нравится

вы:

они просто не разбираются в искусстве.

феликс: да-да!!!!

вы:

а мультфильм ты можешь посмотреть у меня, если что. можем посмотреть его вместе, вернее.

феликс: я бы сказал, что я на низком старте, но коё…😭 Выползает из своей переноски, прижав тело к ламинату и разглядывая все окружающее янтарным глазом. Кками скребется в дверь в спальню, услышав знакомый шепот: Феликс, севший на колени, крайне боится спугнуть сосредоточенную кошку. Джисон бы обязательно посмеялся с подобной картины: смертельно опасная собака, пытающаяся получить волю облизать чужое лицо, полуслепая кошка в квартире человека, не очень их жалующего, и Феликс, стоящий почти на четвереньках. И Хенджин, сдерживающий смех внутри и трясущимися руками записывающий все на камеру. Коё нравится эта квартира, и, что удивительнее — ей нравится Кками. Пес, как ужаленный, носится вокруг трехцветной большой кошки, в пасть которой поместится два таких чихуахуа, и крутящегося на месте Феликса, и издает странные звуки. — Какой он причесанный, аккуратный, — говорит Феликс, удерживая собаку одной рукой, а второй почесывая его живот. — Ты прям каждый день его вычесываешь, да? — Да. И мою я его чаще, чем вожу в салон, раз в месяца два. А еще он очень любит свою зубную пасту — я чищу ему зубы каждый день. Он вообще достаточно спокойный, не знаю, чего Джисон наговаривает. — Он чуть не вцепился в того мужчину в парке, — Феликс на секунду перестает чесать Кками, задумавшись. — И в бабушку. И в тех детей… Ладно. Он просто любит тебя. — И тебя. Провести последний день весны с самим ее воплощением — об этом Хенджин и не мечтал. У Феликса разноцветные носки, большой пушистый свитер и разваливающийся хвостик волос, и Хенджин видит в этом все, что ему нужно. Оказывается, Феликс не очень жалует жанр ужасов, и в ленте кинофильмов выбирает комедию. Оказывается, Феликсу нравится воздушный рис, обычный рис и апельсиновый сок, а когда он жует, выглядит непривычно злым. — У меня ощущение, что на твою семью напал грабитель с брикетом воздушного риса в руках, — Хенджин двигает налитый заново сок в сторону и хлопает глазами. — И этим грабителем был я… Подавившийся Феликс скрывается за дверью в ванную, щелкнув замком. Хенджин взвывает под ней раненным зверем и прислушивается: кашель остановился, включилась вода. Отдышка, тихий щелчок, всхлип — Хенджин поднимается на ноги с такой скоростью, что голова кружится даже у него. — Эй! Я тебя обидел? — Нет! Иди в спальню, я вернусь сейчас, — вода начинает литься с удвоенной силой, и Хенджин, как бы не хотел послушаться, не может — ляпнул, не подумав, забыв, какими могут быть ранимыми люди, и какой вес имеют слова. — Хенджин, я слышу, как ты прижимаешься. Клянусь воздушным рисом, не обидел. А теперь уходи, я хочу писать, и мне неловко, знаешь ли. Спокойно сидеть не получается — Хенджин чувствует себя, как Джисон, налакавшийся таурина на ночь глядя, и пересекает комнату двенадцать раз, прежде чем Феликс опирается на дверной косяк и хмыкает. Пугается, когда Хенджин подлетает и вкладывает его лицо в свои ладони, но даже не дергается, смиренно почесывая ногу другой ногой. — Плакал. — А вот и нет. Подавился, помнишь? Рисинка не в то горло попала, чуть душу не выкашлял. — Стоит ли мне ожидать лужу из блесток в ванной? — Хенджин опускает руки и на автопилоте проводит ими по чужим плечам, обернутым в вязь свитера. Острые. Действительно худой. — Думаешь, у меня душа Эдварда Каллена? — Знаю, что ты светишься изнутри. Феликс больше не ест. Надкушенный брикет аккуратно завернут в родную упаковку, сок он сюрпает совсем изредка, но по большей части он не изменился — все так же хихикает на особо смешных моментах и гладит обоих животных, облепивших его. Хенджин косится, но ничего не говорит. Если Феликс недоговаривает — значит, так надо. Если Феликсу потребуется — он будет подобно чихуахуа клеиться к его стопам и преданно ждать команды. — Ты знал, что «Розовый Котик» — сеть салонов? Кками, сползший с дивана, мирно спит в лежанке, Коё, со всем своим кошачьим самовольством задолбавшаяся тереться возле Феликса, тихо ходит вокруг, и, освобожденный, он вдруг двигается по дивану ближе. Кондиционер дует ему в спину, и Хенджин от неожиданности вздыхает. Запах. Феликс пахнет, как мороженое на окраине провинции, как подтаявший рожок собственного приготовления — молоком и сладостью, остающейся на губах. Хенджин машинально проводит по ним, следом переводя взгляд на протянутый телефон. — Когда я только устраивался, меня поставили перед фактом: мою внешность будут эксплуатировать в нашем тикток-аккаунте, — Феликс нажимает на первое видео, и шпиц, о котором он рассказывал, начинает махать хвостом. На фоне — кабинет грумера, клетки и сам Феликс, подставляющий руки для незнакомой собаки. — Так я, кстати, и заработал от него зависимость. Могу воспроизвести по памяти весь тренд-лист сегодняшней тикток-ленты. Испанская песня для купания головой в раковине — хочешь? Феликс бы точно подружился с Джисоном. Хенджин бы хотел сплести из себя и Феликса одну французскую косу. Феликс пахнет, как… Дом. Спокойствие. «Хочешь попробовать?». «Я тебя сфотографирую, не двигайся». «Какая прелесть, Хенджин, очень красиво». Отпускать его совсем не хочется. Хочется быть эгоистичным грустным клещом на его сердце, нотой его молочного парфюма, тюбиком гипоаллергенного детского крема в шоппере, брелоком с зубастым пушистиком — чем-нибудь, без чего Феликс не сможет выйти за дверь. Но он выходит. Махнув на прощание, аккуратно переложив из руки в руку ручку переноски и в качестве возражения на просьбу довести показав экран с подъехавшим такси и оставив на щеке безапелляционный влажный след, он проскальзывает за порог. Хенджин чувствует себя по-дурацки, когда чуть не бросается за ним вдогонку, как глупый и непонятливый ребенок. Ему двадцать три. Ему необходимо держать себя и свою не особо драгоценную жизнь в руках, но он едва не бежит за человеком, явно показавшим желание уйти. Одиннадцать вечера. Все уходят. Окурок мнется под пальцами. Кками красноречиво таращится из-за обеденного стола — того и гляди осудит. Кками не уйдет. Щенок, забранный из приюта, имеющий только шелковистую, но уже сбитую в колтуны шерсть; с переломом, забитый и никому не нужный — найденный на помойке в глубинах Ханнамдона, как Хенджину передали в приюте. Богатеи выбросили чихуахуа за неимением родословной, как бракованную игрушку, перед этим сломав заднюю лапу. Если заделался позором династии врачей, так иди до конца: поступи в Конкук, а не в Национальный, осознай свою бисексуальность, дели квартиру с другом, а под конец добей — не купи, а возьми собаку из приюта, у которой из родословной одно слово, и то «shibal». Мокрый нос тычется в щеку, и Хенджин мягко выдыхает. Говорят, животные похожи на своих хозяев, но Кками не похож на Хенджина — они скорее два абсолютно идентичных элемента в мусорном ведре наигравшихся людей. Неудивительно, что в собаке столько злости. Хенджин даже завидует — сам бы не отказался от огрызаний в сторону каждого прохожего, но для человека это скорее привилегия. Феликс оставляет после себя следы своего пребывания: на диване выпавшие из карманов конфеты, на столе — завернутый в родную упаковку воздушный рис и чуть не допитый до конца апельсиновый сок; в воздухе — слабый шлейф его необычного аромата; в ванной Хенджин находит открытую упаковку единичной спиртовой салфетки, и в задумчивости дорывает ее до конца, выбрасывая следом. Феликс не умеет уходить бесследно, и в этом есть доля его сверкающей прелести — лучше Хенджин будет с содроганием смотреть и не трогать, чем не видеть вовсе. — Какой раскисший молодой человек. Что обломалось? — Джисон с размахом сбрасывает с ноги уродский крокс и влетает на кухню, как если бы она была местом преступления, оставленным на растерзание журналистам, и улики могли бы пропасть. — Я не раскисший. И ничего не обломалось. У тебя второй пубертат или что? — рис падает в подготовленную тарелку — личную тарелку Джисона, принесшего ее, как вердикт о вербовке. — Ешь. — Я не хочу. — Ты не ел, — Хенджин пытается поймать взглядом чужой, утекающий во все углы кухни, будто где-то там, у потолка, будет что-то новое и интересное. Падает на сложенные руки с мученическим вздохом и продолжает на грани слез: — Ешь. — О господи. Я поем, ты только не реви, Христа ради. Чего случилось-то? Тебе снова эта швабра звонила? — Она не швабра. Это моя мама, Джисон, — Хенджин переворачивает голову и смотрит на одиноко светящуюся в вытяжке лампу. Кками уснул — Феликс выжал из него всю мощь на общей прогулке, — и теперь в квартире слышен только уже летний ветер за окном и стук палочек о джисонову тарелку. — Не звонила. — Она тебе не мама, Хенджин, — Джисон наклоняется так близко, что свет перекрывается его головой, а синие волосы вдруг чернеют. — Это твоя мать, но не мама. Родственница, погрешность в общей системе любви к тебе — но никак не мама. А может они все правы — от Хенджина толку не очень много, когда из умений в нем — рисование обложек, написание текстов на заказ и уход за чихуахуа. И Миен, и мама, и отец, оставшийся в воспоминаниях размытым пятном черной туши — правы все: любовь, которую кто-то заслуживает годами и страданиями, Хенджину неподвластна. — Неправда. Я люблю тебя, Хенджин. Мне нравится слушать тебя, издеваться над тобой и ездить на твоей крутой тачке. Ты ходишь со мной в больницу, следишь за моей болезнью — хотя, конечно, не обязан, — и очень красиво рисуешь. Скажу по секрету: у меня очередь из клиентов, которые выпытывают у меня имя дизайнера с такими ахуенными обложками, как на «Volcano», — опустевшая тарелка скользит по столу, и Джисон склоняется над ним. — Мои мама и папа любят тебя и ждут каждый день. Без картин, без статуса, без чего-либо еще, просто ждут. Я знаю, что это не то — это не те, от кого ты ждешь любовь. Но вселенная — сука, которая решила, будто бы ты заслуживаешь и доли грусти. Знаешь, — пальцы вплетаются в волосы, и Хенджин умоляюще направляет взгляд выше — туда, где на него смотрит единственный за всю жизнь друг, которому — на самом деле — без разницы, кто такой Хенджин. — Не могу утверждать, но почти уверен, что Феликсу тоже все равно на все, кроме тебя самого. Вы так болтаете, будто бы тем для обсуждения миллионы. Феликс кажется хорошим, хоть мы и не знакомы. А еще мне кажется, что мы с ним чем-то похожи. И правда. Есть что-то незримое в них обоих, только Хенджин никак не найдет, что: они оба зависимы от тиктока и любят котиков, но… Что-то еще. Просыпается Хенджин с трудом и такой болью, будто спал не на кухонном столе, а в львином вольере, где его спутали с жертвой. Или самкой. Тепло. На плечах — клетчатый плед с поправленной затяжкой — Феликс, оказывается, умеет чинить некоторые вещи почти бесследно. Напротив — сопящий в руки Джисон. Без пледа. Бледный, уставший, наверняка не выспится и будет лить в уши бочки с нытьем. Хенджин перекидывает плед на чужие плечи и хрустит ноющей шеей. Восемь тридцать две. У Хенджина в руках — уголок починенного пледа, своя не особо драгоценная жизнь и телефон. феликс: надеюсь, тебя не обидело то, что я ушел, просто коё очень громкая сладких снов буду рад посидеть с тобой еще! скушай мой воздушный рис мне очень нравится, когда ты рядом