сизигия

Шум. Господи, как же Кками хорошо умеет шуметь — орет, как не в себя, и скачет совсем как чокнутый. Хенджин смотрит на него, и наверняка прямо сейчас глаза поползут на лоб. Это еще что такое? — Это я принес… Эм… Puppuchino? — улыбается Феликс. Невинно так, но с долей хитрости — кажется, Хенджин медленно становится специалистом по его мимике. — Что… Кто? Кками вгрызается в бумажный стаканчик так, будто его никогда в жизни не кормили — Феликс аж резко убирает руку, но стакан остается в собачьих зубах. Жуть. — Это взбитые сливки, их бесплатно дают, если попросить на кассе, — Феликс закрывает дверь машины и передает лоток с двумя стаканами Хенджину, чтобы пристегнуться. — Мне не верили, что это для собаки, ты представляешь?! Пришлось показывать его фото и строить глазки. Снова. Я благословлен своим невинным видом. Кками, вкусно? Нечленораздельные звуки с заднего сидения — его ответ. Хенджин хмыкает и вслушивается в перезвон чужого низкого смеха — красивее, чем любая песня, крутящаяся в его плейлисте фаворитов в Apple Music. Если бы его попросили выбрать одну песню, которую было бы позволено слушать до конца жизни, он бы выбрал смех Феликса. Или рассказы Феликса — о собаках, о Коё, о Чонине, о кузене, втором кузене, третьем… Сонюдо. Этот парк не так уж плох — по четвергам в нем немного меньше людей, чем в пору цветения в выходной, но туристы и отдыхающие от учреждений дети снуют, как полчище муравьев. Феликс, держащий поводок Кками, бежит в самую гущу, и его развевающаяся рубашка выделяется. Весь он — выделяется. Хенджин, кажется, даже под угрозой смерти его не потеряет: белая макушка, брелок с зубастым пушистиком, желтоватый шоппер и голубая рубашка попадаются на глаза сразу, как они наводятся на толпу. Это чудесно, потому что здоровья в нем, как в быке, но любви к спорту, как в Скуби-Ду. Нагоняет обоих он только возле скамьи. Феликс сидит на корточках, его волосы взъерошены, но возле уха — крошечный бутон желтой гвоздики. От картины перехватывает дух. Феликс и цветы, Феликс в цветах — Хенджин, положа руку на сердце, после увиденного разрешает себя хоронить. — Смотри! Тут еще ирисы есть… — Вы такие красивые! Кажется, у корзинки «Возьми цветок для своих волос!» есть хозяйка — маленькая, на вид лет десяти, девочка, приподнимается на лавке и с раззадоренным весельем в глазах смотрит то на улыбающегося Феликса, то на удивленного Хенджина. Кками с захлопнутой в намордник пастью заворачивает ноги Феликса в поводковые кандалы — своеобразный знак принадлежности, наверное. — Вы выглядите, как короли из сказки, — девочка роется в кармане и достает кольцо — те, что продаются по тысяче вон в ларьках у дорог, дешевые и почти с откленным стразом, но страшно бесценные в руках веселого ребенка. Она тянет руку к Феликсу, но внезапно меняет курс и придвигает к Хенджину. В ладони — розовое пластиковое кольцо, ложе для страза подогнуто, как если бы кто-то намеренно ремонтировал украшение так, чтобы оно подходило для носки. Хенджин на автомате выставляет распахнутую ладонь и ловит пластик так, будто это — самое драгоценное, что он когда-либо видел. Дети его не очень любят и считают пугающим — расслабленное лицо у него действительно не из самых добрых, — и, раз уж сегодня они отходят с натоптанной и изученной тропы, стоит проявить уважение. — Кольцо для него, — шепчет, тыча пальцем в Феликса — Хенджин уверен, что Феликс мало того что слышит, еще и видит происходящее. — Но наденьте вы! Так правильно, я видела в Disney. В Disney так женятся. Хенджин смотрит мультфильмы, когда кролик на луне начинает толочь ттоки, но он уверен — просто так кольца никто никому не надевает. В ребенке столько веры, сколько цветов в ее же корзинке — глаза косятся на кучу бутонов, возвышающуюся и едва ли не выпадающую из емкости, и Хенджин благоговейно оборачивает пальцы вокруг чужой холодной ладони, чтобы аккуратно надеть детское колечко. — Вау! Жаль, что у меня нет букета — так было бы еще правильнее! Но вот цветок для… Песика, — девочка подгибает ноги под лавку, когда Кками начинает угрожающе рычать, и протягивает бутон Феликсу — все же, он ей явно симпатизирует сильнее. — Только я не буду помогать его надевать… Я боюсь. Смех разливается мягко, красиво — Хенджин ловит каждую ноту в нем, пока дает собаке команду развязать ноги Феликса. В волосы неожиданно вплетается стебель ириса, и Хенджин уверен — он смотрит на феликсово лицо слишком очевидно. Прямо — если бы на его лбу была бегущая строка, весь Сонюдо бы узнал о том, как он не хочет уводить свой взгляд. Кками скачет по клетчатому пледу и почти сносит контейнер с фруктами, наступает на планшет с закрепленной на нем бумагой — пытается скинуть со своей головы цветок, который ему вложил Хенджин. Прошелся через весь парк с гордо поднятой мордой, как на показе, а теперь кринжует — что бы ни говорил Джисон, похоже, пес и у него характер подъел. — Погоди, стой. Кками, не двигайся! Фото для семейного архива, — он останавливается, заинтересованно переводя взгляд на Феликса, следом — на камеру его телефона, и застывает окончательно. Поразительно. — Спасибо. Сбрасывай. Но тебе идет. Это самая умная собака в жизни Хенджина — не удивительно, что он больше не прыгает, как ужаленный, а укладывается и начинает преспокойно выпрашивать виноград. — Я боюсь. Хенджин почти перестает дышать. Последнее, чего он хочет — чтобы Феликс испытывал страх рядом с ним. Тем более рядом с ним. Это же просто Хенджин — из оружия у него только собака, которая ковыряется в особо высокой траве, пытаясь напасть на несчастную бабочку прямо сейчас. Что более важно — даже это оружие против Феликса не сработает: оно по одной только его просьбе побежит спасать планету. Феликс, кажется, ловит его недоумение в воздухе, и поджимает губы, загибая лист на планшете. — Я не умею рисовать. Совсем-совсем не умею. Как балерина на футбольном матче, знаешь. Не преувеличиваю: я не умею рисовать деревья… Даже деревья. Облегченный выдох, кажется, слышат даже за пределами парка. Феликс с такой легкостью делает все, за что ни возьмется, что у Хенджина и мысли не возникло, что его напугают акварельные краски. — Абстракции — твой выход из ситуации. Мы же не на выставке в Лувре, это просто… — он мнется, пытаясь вытолкать ехидное «date idea» Джисона из головы, и чешет подбородок, оглядываясь. — Для расслабления. Не надо думать. Как бы… Ты ведь танцуешь, верно? Считай, что это — танец, но на бумаге. Феликс, тебя никто не осудит и не засмеет, если ты об этом, — Хенджин хмурится, когда ловит вздрагивание со стороны. Что-то… — Здесь только я, — из травы раздается приглушенный единичный лай — намордник сняли, потому что забрели в самую глубь, где людей за час можно пересчитать по пальцам одной руки, оставшейся без пальцев вовсе. — И этот. И мы оба просто не умеем тебя осуждать. И не хотим. И, конечно, не будем. Что бы не произошло — что уж говорить о рисовании. И все же Феликс… Интересный. Сундук с сокровищами — наверное, лучшая ассоциация. Или секретная оранжерея: чем глубже, тем загадочнее цветы, тем сложнее понять их значение, которое когда-то приписали люди. Розы — страсть, глубокая любовь. Кадупул — бесценность. Феликс — все и сразу. Хенджин держит рисунок в руках так же, как два часа назад держал кольцо и холодную ладонь. Абстракция, почти полностью выполненная в желтом, но разной глубины — Хенджин, отдавший на рассмотрение свои кляксы, разглядывает рисунок со всех сторон. — У тебя даже кляксы… Профессиональные какие-то. Я даже завидую, — Феликс трет нос указательным пальцем, но вдруг улыбается. — Хотя нет, не завидую — это же теперь мой рисуночек. Мой же, да? Его, да. Джисон увидел идею для прогулки в своем тиктоке, и по ней нужно обменяться сделанным. Вообще, он предлагал поделки из воздушного пластилина, но Хенджин не готов бежать на промывание желудка своей вездесущей собаки. Серо-зеленые кляксы отходят Феликсу, и он выглядит таким довольным, что становится немного неловко. — Совсем на друга забил, ай-ай-ай… — Ты каждый вечер сидишь в моей квартире и лопаешь мои рассказы, как свежие сплетни, — Хенджин сбрасывает кардиган и достает из шкафа свежую одежду, пока Джисон подвывает где-то на фоне. — Делаю вывод, что тебя забочу не я. Снова продинамили? — Да это пиздец! Что со мной не так, а? Скажи по-братски, я поменяю. А то это уже невыносимо: я и так, и этак, а меня и так, и сяк, и наперекосяк — но никогда не так, как надо. Мне кажется, это все из-за болезни. Руки замирают на полпути, и Хенджин резко оборачивается. Они это проходили. Десятки, сотни, тысячи раз, по одному и тому же сценарию, но с разными словами — проходили. За четыре года Хенджин увидел десятки тысяч разновидностей кризисов, появлявшиеся по разным причинам или без причины. Что-то подобное уже было: нет ничего необычного в том, что Джисон чувствует себя обузой, но это не нормально. Никакой Джисон не обуза. Хенджин любит его. А если какие-то Минхо заставят его сомневаться в том, что он хороший, только из-за надобности повышенной внимательности, он этим Минхо глаза на жопу натянет — все равно не пользуются. — В плане… Я же объяснял ему, что со мной не так. И что мой случай еще и не лечится в полном понимании этого слова, — шепчет Джисон, прочесывая синие волосы пальцами. — Было бы странно не сказать. Я же курю, у меня работа — сгусток стресса, да и без причины может ебнуть криз. Представляешь, как ахуеет неподготовленный человек? — глаза утыкаются в лицо Хенджина, и он замедленно кивает — он был подготовлен, но все равно знатно испугался. Сам чуть не умер. — Вот и я представляю — все еще помню, как ты побледнел. Белее чем я был, лол. Не все хотят связывать жизнь с проблемой. Кому вообще нужна… — Так, — Хенджин хмурится, прижимая руку к чужому рту. Не самое лучшее решение, но он даже Джисону не даст сказать это слово снова. Он знает, что будет сказано, и от этого еще хуже. Голова прижимается к его плечу под давлением его же силы, Джисон даже не взбрыкивает, только тепло и тяжело выдыхает. — Нет. Не говори так, мне больно и неприятно это слышать, Джисон. Это неправда. Договоримся, ладно? Клянись, что договоримся, и я расскажу, о чем, — смешок греет область над грудью и Хенджин принимает это за непроизнесенное согласие. — Знаю, что ты не говорил с ним. Поговори. Прямо спроси, скажи, что тебе страшно, и что тебя это напрягает. Может, он тупой, как пробка? Вы взрослые люди, Джисон, и если он испугается разговора, то это будет… Странно. Если что, я жестко его отпинаю. — Ты не умеешь драться. — Кого ебет чужое горе? Научусь. Джисон, — Хенджин отлепляет его от себя, держа за плечи, и заглядывает в испуганные глаза. — Ты заслуживаешь того, чтобы ради тебя учились, но никто не заслуживает того, чтобы ты намеренно менял себя, ясно? Я руки тебе оторву, если ты попытаешься стать другим человеком ради мужика. И себе — за то, что не смог помочь достаточно себя любить. И мужику — потому что схуяли? Джисон — не обуза. Хенджин гладит по синим волосам, пока друг что-то бормочет об игре и жует кимбап перед приемом таблеток. Джисон — его оплот спокойствия, хоть и не в самом привычном его понимании: что-то вроде флакона с дезодорантом, который исправно наносится, но лучше его не ронять, иначе бомбанет и оторвет руки, ноги и голову разом — еще и не одному человеку, а сразу всем вокруг. Но у него никогда не было «нормально». Родители не слушали, собака бросается даже на зоопсихолога, а кинологи за нее просто не брались и не берутся, даже за дополнительную плату. Бывшая ушла, как освежающий ветер — незаметно, будто бы выполнила свою миссию, и оставила после себя только бутылек с глиттером, стертый из книги контактов номер и «пользователь удалил чат у обоих» в мессенджере. Ничего страшного. — Я еще в прошлый раз обратил внимание, кстати! — он дергается от громкого голоса из ванной, и мыслительный шарф вдруг идет наискосок — в сторону, где Феликс моет руки перед кино-вечером, а Коё щекочет носом ступню. Голос приближается, когда Феликс опирается руками на дверной косяк и заглядывает в спальню. — У тебя в ванной рай для блондина. А ты — брюнет. Джисон вообще синий. Про Кками молчу. Хенджин хмыкает, поднимая кошку на колени. Янтарный глаз смотрит на него со всем вниманием, и Хенджин с величайшим сожалением осознает, что это не навсегда. В ванной действительно есть тонирующий шампунь, маска и миска для смешивания краски. — Я был блондином на третьем курсе, но мне не очень шло, — он наклоняет голову к плечу, разбирая нужные мысли по полкам. — Вернулся в родной. — Правда? Не шло? — поднимает бровь Феликс, приближаясь к кровати. — Честно говоря, мне кажется, что тебе идет все. Выпустить тебя на подиум в мешке из-под картошки, и ты все равно будешь собирать все взгляды. Не из-за мешка, а потому что это неотвратимо. Ты очень красивый, знаешь? Но, конечно, твое мнение важнее всего. Но я не согласен. Но, разумеется, мои слова ничего не меняют… — Прекрати, — Хенджин хмурится, переставая гладить мурчащую кошку. Вопросительный взгляд утыкается ему в подбородок, и он, как бы извиняясь, продолжает с удвоенной силой. — Ты так говоришь, будто я могу напрыгнуть на тебя с ножом за разные мнения. Это не так. Я рад, что ты так считаешь, спасибо, Феликс. Нет ничего страшного в том, что мы не сходимся в мыслях. Я могу показать фотографии, если хочешь. Найти их тяжело, но возможно. Где-то в глубинах вложений чата с Джисоном, где они вдвоем разбирали все кадры и решали, какой из абсолютно идентичных все-таки чуть менее идентичный и чуть более хорошенький, достойный инстаграм-аккаунта. Там таких фотографий больше нет. На самом деле он не очень уверен в своем мнении насчет себя на третьем курсе — фото, где он носит светлое каре, выглядят, как генерация ИИ. Хенджин разглядывает их почти с таким же животрепещущим удивлением, как ерзающий рядом Феликс. Он перекрасился, когда появилась Миен. Неожиданно, как подарок самой судьбы; красивая, нежная в самом ярком смысле этого слова, она уже отучилась на визажистку и активно практиковалась. Тогда, в двадцать один, казалось невозможным ее не послушать. Ему не шло. Маме тоже не понравилось: они почти не виделись, но столкнулись так же — вдали от Ханнамдона, случайно, и разговор вышел коротким. Джисон бился за блонд, как за свою жизнь, но проиграл. — Тебе очень шло, — Феликс переводит искрящийся взгляд на его лицо, и Хенджин секундно тушуется. — Тут разные оттенки, но тебе все подходят. Говорю же, ты и в мешке будешь вне конкуренции моделям Виктории Сикрет. Неловко. Тишина натягивается струной потрепанной гитары, но держится, не лопаясь, добрые полтора часа, и застоявшийся между ними воздух разрушают только смешки Феликса и голоса актеров. Хенджин не любит комедии — ему не очень интересно, и внимание совсем тяжело удерживать. Взгляд соскальзывает с экрана на шуршащего едой парня каждые две минуты — не то что бы он считал, но примерно представляет. Сюжет он совсем не помнит, когда Феликс резко встает и уходит в ванную. И проводит там минут пятнадцать, сопровождаемые звуком льющейся воды — Хенджин прокручивает ленту рилсов, рассматривает новый пост Джисона в инстаграме, пролистывает семнадцать отправленных им мемов, прежде чем начинает переживать. Они не в яслях, не в детском саду и даже не в начальной школе, но Феликс напоминает Джисона, а Джисон строит из себя беспозвоночного, но может утопиться в раковине. — Думаю, мне пора идти, — Феликс проскальзывает мимо неожиданно, и Хенджин не успевает заглянуть в его глаза. Он пропадает. Прощается быстрее, чем в прошлый раз, хоть и оставляет после себя след тинта на щеке, шлейф молока с сахаром в прихожей и два разных леденца, закатившихся в изгибы смятого ерзаньем пледа. Хенджин смотрит на входную дверь так, будто это сможет вернуть Феликса обратно, но это, конечно, неправда. Они становятся ближе. Неумолимо, стремительно — под конец июня их общению исполняется ровно три месяца, и за это время Хенджин пополнил коробку «кармы Ёнбока» многими деталями: у него очень интересный стиль в одежде, вшитая в подкорку надобность никого и никогда не задевать, и фильтр речи получше, чем у Джисона и Хенджина вместе взятых. Хенджин, конечно, совсем не против — он как раз таки и есть двигатель прогресса в их взаимоотношениях. Или хочет им быть, но добровольно отдает задачу в руки человека со взглядом хирурга. Это неважно: они ближе. Хенджин тянется к Феликсу, как глупый мотылек летит к яркому источнику света, и брыкается только один червь в голове — слабое противоречие, которое боится, что Феликс окажется не лампой и даже не солнцем. Огнем. Джисон почти дергается от переполняющего его напряжения. Он поговорил, наконец, с Минхо, и, кажется, их взаимоотношения сдвинулись с мертвой точки, названной «соседями». Он бледнеет, краснеет, зеленеет, и Хенджин носится за ним, как хвост, боясь, что такой поток стресса вызовет криз. — Не, я не думаю… — Я вижу. Джисон фыркает, и его руки наконец перестают дергать рубашку так, будто она во всем виновата, и теперь должна быть наказана. — Типа, есть неприятный стресс, а есть приятный, и вот сейчас — приятный, — он поднимает глаза и хихикает, наткнувшись на поднятые брови Хенджина — он не умеет поднимать одну, как Феликс, и выкручивается по-своему. — Ну а что неприятного в сборах на свидание с лучшим мужчиной планеты? — Это все равно опасно. В прошлый раз криз спровоцировала сессия, а ты тогда не пытался выдрать пуговицу из рубашки. — Да, я тогда пытался вылезти в окно, но ты меня остановил. Все в порядке, Хенджин, не переживай так. — Но я не могу. — А ты смоги, — уведомление почти перебивает Джисона, и он подскакивает, хватаясь следом за плечо встрепенувшегося Хенджина и покачиваясь. Кками разъяренно лает на чужую ногу, но Джисон, сверлящий экран телефона, не обращает внимание на шум. — Ой, пиздец. Аж молитвы из головы вылетели. Вот бы он не додумался свидание на ногах устраивать. Я пошел. Молись тогда ты за меня. Хенджин на всякий случай поставил свечку онлайн. Чат с одним из клиентов Джисона отблескивает на солнце — рассказал-таки, кто делал обложку для его собственного сингла, а Хенджин деньги терять не намерен. Описание желаемого по кирпичикам выстраивает будущую картинку в голове, Сеул вокруг пульсирует, подобно живому сердцу, и Кками забавно вертит хвостом — настроение у него отпадное, будто знает, что идут они на встречу с Феликсом. Находится он благодаря сорвавшемуся с метафоричной цепи псу: Хенджин даже останавливается, чтобы посмотреть, как лапы бегут на месте. Кками издает стремный звук, ребенок в проезжавшей мимо коляске начинает рыдать, и Хенджин все-таки нажимает на рулетку, позволяя собаке ринуться к сидящему на скамье человеку. — Привет! Сегодня красиво. Хенджин таращится на Феликса, разглядывая каждую деталь нового образа: полностью собранные волосы, цепочка на шее, любимый шоппер, плотная белая рубашка поверх футболки и драные джинсы выглядят, как что-то инопланетно прекрасное, когда оборачивается, застегивается и укладывается на Феликсе. С Кками просто невозможно сидеть в кофейнях: зачастую люди не имеют достаточно такта, чтобы уточнить, но имеют слишком много смелости, чтобы потянуть руки к безобидному на вид псу, а потом Хенджин извиняется — только непонятно, за что. Он полностью согласен со своей собакой, готовой вгрызаться в чужие глотки. В парке Кёнгисон людей меньше, чем в уже привычном Сонюдо. Феликс размеренно рассказывает о новой книге французской писательницы, о том, как он старательно сравнивал перевод на корейский и оригинал, но, кажется, сегодня он чуть более уставший, чем обычно. Хенджин периодически косится на его заплетающиеся ноги, готовится подать руку, но ничего не говорит — он уже сегодня налажал. Наверняка Джисон вовсе обижен на то, как он себя повел. Недавно говорил, что никакая он не проблема, а сегодня вел себя так, будто он развалится на составляющие, стоит отвести взгляд. Вина и стыд прогрызают в желудке отверстия, и Хенджин пропускает мимо ушей какой-то вопрос. — Ты меня вообще не слушаешь? Ало! Низкий голос звучит пощечиной. Хенджин подскакивает и прикрывает лицо свободной рукой, когда Феликс приближается к нему. Такого никогда раньше не случалось — Феликс не поднимал на него голос и интуитивно был плавнее, когда находился близко. — Что? Прости, пожалуйста, я задумался. Можешь повторить, пожалуйста? — Merde… — Феликс отшатывается и прикладывает ладонь к лицу, секундой спустя раздвигая два пальца, чтобы умоляюще взглянуть на чужое лицо. — Прости. Я не хотел. Я очень устал, и, кажется, совершенно не разбираю, что делаю. Мне очень жаль. Вина и стыд заменяются копошащимся предчувствием. Осьминог возвращается — Хенджин чувствует, как по позвоночнику скользят мурашки ужаса. Не от Феликса, не от его внезапного крика, и даже не от моментного испуга за сохранность своего лица — что-то не так. Сеул продолжает двигаться. Им на встречу по тропе едут подростки на электросамокатах, катится коляска с совсем еще крохотным ребенком, бежит спортсменка, пьющая воду, а Хенджин ощущает, как желудок сковывает. Он прислушивается к Феликсу заново, повторяет за ним фразы и останавливается, когда понимает, что он замолчал, а Кками бежит назад, разворачивая рулетку на страшной скорости. И все равно. Поворачиваться совсем не хочется, потому что он слышит, как какой-то ребенок спрашивает, что случилось. Потому что Кками не имеет привычки убегать назад. Потому что предчувствие у Хенджина работает исправно — возможно, этому научила жизнь, где нужно определять по шагам, кто приближается к твоей комнате. Потому что Феликс лежит на земле. По отточенной схеме: 119, номер, совсем у входа в парк, потеряли сознание, двадцатидвухлетний мужчина, заболевания? Вроде нет. — Чонин, — Хенджин выдыхает в микрофон так, будто бежал кросс. Он отгоняет Кками, лезущего в чужое лицо, подальше, и смотрит. Голова Феликса немного наклонена в бок из-за тугого пучка волос, пальцы расслабленно пригибаются к ладоням, а белая рубашка в некоторых местах уже совсем не белая. — Чонин, Феликс… Упал в обморок, пока мы гуляли. Я вызвал скорую, но если не поговорю с кем-то, вздернусь на соседнем дереве. Тут очень много деревьев, я выберу посимпатичнее. Мы в парке Кёнгисон. — Чего, блять?! — голос ломается под гнетом связи, перешептываний зевак, скулежа собаки и перебивающих друг друга мыслей. Чонин, похоже, обедал — он давится так сильно, что у Хенджина звук кашля резонирует по черепу. — Ебать. Пиздец. В какую больницу его повезут? — В Северанс, наверное… Ближайшая здесь… — Хенджин задумчиво скользит взглядом по лежащему на земле Феликсу. Будто спит, ей богу — он больше не злится, не запинается на ровном месте и выглядит спокойным. В динамике отзвук ветра — Чонин что-то кричит какому-то Кристоферу и наверняка бегает, собираясь. Что-то… Манжета рубашки немного задралась. Узорчатый ремешок умных часов, который Хенджин подарил Феликсу сам, выделяется на слишком бледной коже запястья. Мысль пульсирует, бьется о затылок и чешет мозг, и Хенджин ей подчиняется. — Чонин… — Да, Хенджин-и? — звук застывает, и Хенджин понимает, что Чонин остановился, прислушиваясь. На ремешке есть дополнительная бляшка. Она белоснежная, и выделяется на розовых разводах слишком сильно. Специально. Они привлекают внимание. Они созданы для этого. — Феликс инсулинозависимый? — Он тебе не говорил, да? Звон. Хенджин знает, что так громко звенит — чашки, разбивающиеся о стену возле головы. А теперь — все то, во что он успел поверить. Так, будто ему тринадцать, а не двадцать три: без вопросов, без сомнений, без дерганий. Все то, во что верил он один, похоже. «TYPE 1 DIABETES». Врачи. Каталка. Бледный Феликс. Расходящиеся зеваки, косящиеся на него — драмы не было, криков, просьб взять с собой — тоже. Кками пытается спрыгнуть с рук, но Хенджин прижимает его к своей груди, как если бы он был единственной нитью, сшивающей с реальностью. Недосказанность. Ложь. Опасность. Он совсем ничего не знает о Феликсе. Он знает о Ян Чонине, о собаках, приходящих в груминг-салон «Розовый Котик» на Ваусанро, о книгах на французском, о соседях во Франции, об учебе по обмену. И о чернике. Кками скулит, потираясь телом о ногу, и слабый звонок мысли о Коё трещит на краю сознания, когда Хенджин старательно прожигает дыру в кухонном столе. Наверное, Коё снова кричит, пытаясь созвать всех соседей на свою личную оперу. Наверное, Чонин передает вещи Феликса и информацию о его лекарствах в больницу. Наверное, где-то там сейчас нет места Хенджину. В квартире душно. Кками замолкает, и снова Хенджин наедине со своим сердцем — зачерствелым, унылым, трещащим по швам от осознания. Он ведь думал, что у Феликса анорексия. Потом строил догадки, что булимия. Потом переходил к мысли, что у Феликса проблемы с наркотиками. Он ходил вокруг мыслей о странном поведении Феликса днями, как помешанный, но не догадался. Хуже — ему просто не сказали. Голову сдавливает, и Хенджин прячется от звона в ладонях — не помогает, как и всегда. Ногу сводит, позвоночник ломает, сердце стучит, отдаваясь эхом — еще немного, и весь Сеул будет слушать, как его единственное личное сотрясается в судорогах. Он умрет. Хуже — а что, если умрет Феликс? — Никто не умрет, — ладони отдирают от головы, и силуэт с синим пятном начинает говорить громче. — Все в порядке, Хенджин. Гляди, какой я скетчбук купил для тебя сегодня. Нашел новый художественный, представляешь? На выезде из Мапхогу, мне Минхо показал. Он хочет тебе понравиться. Говорит, что это важно, и что он очень постарается. Ты знал, что его котов зовут Суни, Дуни и Дори? А еще Минхо предлагает встретиться нам втроем на следующих выходных. Соберемся? Ты хочешь? Ветер обдает лицо, и Хенджин морщится: оно вспотело, и теперь открытое окно приносит откровенный холод. Джисон захлопывает его сразу, как только замечает дискомфорт, и снова садится на корточки перед стулом. Взъерошенный, как испуганный воробей, только синий. Хенджин фыркает и трясущимися руками сгребает чужие холодные ладони. — Хочу. — Хорошо. Отлично. Просто прекрасно. О Боже. Фух, — он падает на задницу, когда его руки отпускают, и треплет волосы еще сильнее. — Благослови меня Бог за решение обменяться дубликатами. Господи. Боже, как же я обосрался, когда ты не поднял трубку. Чуть не помер. А потом чуть не умер еще раз, когда Минхо втопил под сто двадцать по дворам. Хорошо. Все хорошо. Что случилось, Хенджин? Хенджин хмурится, цепляясь за одну фразу. Не слышал звонок? Экран часов Джисона мигает, напоминая о лекарствах — пробивает девять часов вечера. Боже, он просидел тут, на свидании со своим сраным сердцем, минимум два часа. — Кками. Нужно покормить Кками, — Хенджин поднимается и обходит развалившегося на полу друга. Нужно нарезать мясо, зелень, бросить витамины, налить воду для Джисона и разбудить собаку. — Феликс упал в обморок, пока мы гуляли, а потом оказалось, что он болеет. Тяжело болеет, прям как… Ты. Хронически. Треск воздуха почти колет тело, и Хенджин старательно отвлекается на процесс готовки собачьего ужина. Джисон точно уже поел, и нужно только, чтобы он выпил таблетки. — Ахуеть. Лучше и не скажешь. Хенджин хмыкает, двигая мысль от себя подальше: какая-то она деструктивная. — Хорошо, ладно, я тебя понял. Они сидят в тишине. Хенджин опирается на стену у кровати, потому что это единственный способ остаться здесь. Джисон, переодевшийся в его домашнюю одежду, сидит рядом, разглядывая свои носки. Черные, обычные, не разные и не цветастые. Глаза скользят с ног на правую руку — ту, на которой у Джисона умные часы. С черным ремешком. И голубой бляшкой на нем. Если бы Джисон не носил такую, Хенджин бы даже… Ладно. Включается детектив. Второсортный, не с самым лучшим визуалом, но цепляющий внимание. Джисон хрустит вонючими чипсами, с каждой секундой занимая все больше пространства. Просыпается Хенджин от того, что ему свело руку. Джисон заломал ее так, будто пытался отломать прямо во сне, сцепился с его ногами своими, и Хенджин мысленно взвывает. Выбраться из-под такой ловушки физически тяжело — Джисону двадцать два, и он, даже болея, не самый маленький мальчик. Телефон почти разрядился, но экран не пустеет: окно уведомления показывается сразу, как фейс-айди определяет хозяина. ян чонин: все нормально. ну, если тебе интересно. ввели глюкозу внутривенно, он очухался сразу. забавно: первое, что он спросил — где хенджин. а я вот в душе не ебу.

вы:

…

ян чонин: ладно, ладно, мне въебали по затылку. почему даже кристофер на твоей стороне? вы же не знакомы. короче — ему очень стыдно. не понял за что. держать в больнице будут ориентировочно неделю.

вы:

ясно.

ян чонин: фу, как грубо. 408. феликс — не обуза. он обычный. просто с особенностью. я тебя кастрирую, если ты считаешь иначе, ладно? Джисон переворачивается, почти скручиваясь в морской узел, и Хенджин фыркает.

вы:

понятно.

ян чонин: фу. Тишина обволакивает агрессивно настроенным коконом: в черепной коробке носятся, как рой мух, мысли. Хенджин делает затяжку, рассматривая просыпающийся Сеул — зеленый, чуть более активный, чем по ночам, в шесть утра он начинает позвякивать велосипедами, в два раза чаще пищать светофорами и сотрясается сигналами машин. Люди продолжают жить. Феликс тоже живет. Осознание приходит не сразу. Он действительно мог заподозрить что-то более приближенное к реальности раньше: например, когда Феликс оставил у него в ванной салфетки, которыми обычные обыватели пользуются достаточно редко. Или когда Феликс, напряженный и подобравшийся, уточнял, болеет ли чем-то Джисон. «Мне просто интересно — ты всегда отвлекаешься, если он пишет, даже когда за рулем. Как будто что-то может случиться». Что-то действительно могло, но случилось с другой стороны и без его ведома. Глупо обижаться. Но у Хенджина никогда не было нормально: первый краш в парня длился минут десять и вспыхнул разве что прожектором пошло-красного цвета, мама появляется раз в месяц, с лучшим другом они сблизились в ожидании скорой помощи и позже — в больнице. Жили вместе, наступила сессия, увиделись возле подъезда, приступ боли, вой, скорая помощь, «это нормально, я просто с ебанцой», ебанца — хроническое заболевание, ухудшающееся от триггеров, где криз — адская, оплетающая разные органы боль. Окурок мнется под пальцами. Джисон взъерошенный, как замерзший в Арктике птенец; жует яичный рулет с самым страдальческим видом и периодически тыкает в сторону Хенджина палочками, будто это он виноват в том, что друг уснул в позе креветки. Феликса действительно положили в Северанс — не стали изобретать велосипед, потому что в больнице есть отдел эндокринологии. Обида грызет желудок. Лучше так, чем всепоглощающий ужас — Хенджин мог не подумать о том, чтобы проверить часы, и мог не перезвонить в скорую с новой информацией. Он же сказал, что никаких болезней нет… Он знает, как это работает: детство среди белых стен и уставших от работы и страха за жизнь людей показала ему, как в Корейских клиниках обращаются с друзьями. «Передайте, пожалуйста, в палату четыреста восемь», и букет желтых роз прячется за тонкой спиной медсестры, улыбающейся достаточно широко, чтобы стало ясно — практикантка. Новенькая. Но Хенджин все равно улыбается в ответ — девушка не виновата в том, что больничные стены шепчут заговоры и навлекают смерть. Ян Чонин пишет чаще, чем за прошедшие три с половиной месяца: все хорошо, скоро выпишут, только головные боли, все еще не поняли, что спровоцировало гипогликемию, но все хорошо. Все не хорошо. Хенджин не хочет видеть Феликса. Совсем. Если он его увидит, вся его выдержка полетит коту под хвост, и желтыми розами он не обойдется. Но у него никогда не было нормально: как минимум, его желания не всегда учитывались. Он смотрит на пачку — в ней осталось три сигареты из двадцати, хотя куплена она дай Бог двенадцать часов назад. «Курение вредно для вашего здоровья и здоровья окружающих», фото опухоли гортани и чуть рассыпавшийся табак; на фоне шумит дверной звонок, а у Джисона есть дубликат. Кками срывается с места и начинает крутиться юлой в прихожей. Феликс все еще бледный.