сизигия

Его бледность отслеживается на запястьях, шее, оголившихся от задравшихся брюк палаццо лодыжках — даже сейчас, выписанный, судя по всему, только с утра, Феликс выглядит потрясающе. Судорожно растирает по тыльной стороне ладоней крем и цепляется за чашку, будто бы в ней — якорь, без которого он исчезнет. Хенджин понимает — он так же цепляется за упаковку с опухолью. Это не просто неловко. Тишина не натягивается струной, она нависает смертельно опасным облаком. — Как ты? Хенджин хмыкает, и Феликс, подавший голос, мелко дергается всем телом. — Даже не посмотришь на меня, да? — он разглядывает светлые волосы, опадающие на чужие глаза, белую в мелкую клубнику медицинскую маску, слишком широкое худи, оплетающее узкие плечи. Феликс маленький, а сжавшийся — еще меньше. Взгляд следует за отлепляющимися от чашки пальцами — между костяшками указательного и среднего на правой руке притаилась потемневшая на фоне сухости веснушка. Феликс тянется к медицинской маске и стягивает ее с таким усилием, будто отдирает прилипший к ране бинт. Хенджин чувствует, как ему неловко — еще немного, и напряжение между ними можно будет резать кухонным ножом. Что бы он не думал, как бы сильно зубы обиды не вгрызались в стенки желудка — он хотел увидеть его глаза. Не посмотреть, разглядывая причину произошедшего, а взглянуть, как это делает сам Феликс, прислушиваясь к его рассказам. Просто… Увидеть. Он убирает пряди высветленной и взъерошенной челки — наверное, уход за волосами в больнице совсем не волновал, — за уши, и осознание искрит замыканием. Феликсу не хватало веснушек. И у него действительно очень тонкая, сухая кожа. Хенджин читал. Он выловил десятки форумов и официальных сайтов клиник в сафари, чтобы узнать хоть что-то о сахарном диабете, и знает, что костяшки не просто обветрены. И Феликс изумителен. Этого не отнять. Хенджина почти коротит, когда на него смотрят — исподлобья, но не обиженно, а испуганно. Как нашкодивший ребенок, уронивший не просто вазу, а семейную реликвию. Хватит. Если так продолжится, Хенджин снова попытается прицепиться супер клеем к его ногам — это не то, что ему нужно. Феликс мог умереть. На свидании со своим сердцем Хенджин видел отчетливые изображения того, что могло случиться, и он в ужасе даже спустя неделю. — Эм… Это была… Тяжелая гипогликемия. Что-то случилось, и я не рассчитал… Да он шутит. Хенджин его не слышит. Феликс шевелит губами — не так, как привычно, а еле-еле, почти не отлепляя их друг от друга, и Хенджин смотрит, пытаясь ему подражать: эфемерно вскрыть кожу, подлезть под нее и проверить, что именно копошится в чужой голове. Феликс останавливается, виновато смотрит на него, и до Хенджина, наконец, доходит: не шутит. — У тебя болезнь, которая может тебя убить, а ты не говорил мне? — Да ты преувеличиваешь… — Феликс, нет! — он подскакивает, и Кками испуганно поднимается на слабые ото сна лапы — успокоился, увидев любимого человека, и уснул у его стоп, обернутых в разные носки: желтый покороче и голубой подлиннее, с белыми узорами. Опасно качавшийся на краю стола стакан никто не ловит — и он падает на ламинат с громким звоном. Дрожь проходится по телу, но все внимание на сжимающимся в одну точку собеседнике. — Не преувеличиваю, Феликс! О таких вещах говорят сразу! А если бы Джисон не болел? — Хенджин делает шаг вперед, ногу простреливает, но… — Если бы я начал паниковать?! Феликс, ты бы умер! У меня на руках, блять! Хочется добавить что-то еще, но Хенджин прерывается лаем и болью в ладони: его укусил Кками. Прокусил до маленьких проступающих капелек крови, рычит бета-версией волка и злобно таращится. Впервые за почти полтора года существования этой собаки она на него нападает. Хенджин смотрит на чихуахуа с удивлением. Кками перестает скалиться и хочет подойти, но взгляд падает на пол. — Кками, стой. Стой! Пес останавливается с поднятой над осколками лапой, Хенджин поджимает губы. Пиздец. Людские дела делами, но собака… — Не двигайся, я тебя отнесу в ванную. Шаг. Боль. Кошмар — он совсем как животное с бешенством. Феликс сидит перед ним в футболке, трясущимися пальцами хватаясь за пинцет и бутылек с перекисью. Еще бледнее, чем приходил, и у носа, на лбу и на скулах Хенджин под светом ванной замечает шероховатости. Значит, даже не заезжал домой, чтобы нанести уход; а если и заезжал, то ненадолго. Он выглядит… Иначе. Впервые в открытой одежде, впервые — без капли макияжа, с сухими губами и Хенджин в первый раз видит, что волосы у него обломаны. — Прости. Прости, я не хотел. Я не хотел, чтобы ты переживал, но… — Феликс прижимает к стопе бинт и всхлипывает. Впервые — плачет. — Еще меньше я хотел, чтобы ты узнал. Я дефектный. С рождения — вот такой. Я совсем не могу жить без дорогих лекарств, без походов к врачу, без инъекций. Ты прав, я умру. Прости. Не стоило сближаться. Но я так хотел: ты такой добрый, ответственный и так хорошо относишься к своей семье. Джисон, Кками — я так хотел… Быть рядом. Как будто меня тоже можно любить. Немножко. Мне не надо много, я просто хочу чувствовать. Тепло, как твои руки — у меня они всегда холодные, тоже из-за диабета. Защиту, как ты побежал за той бродячей собакой, прямо на проезжую часть. Что-нибудь хорошее, как ты. Немножко. Я впервые в жизни хотел… Побыть эгоистом. Потеснить всех и немножко погреться около тебя — ты такой теплый. Прости. Хенджин распахнутыми глазами смотрит на чужую макушку. Обломанные осветлениями волосы, отросшие темные корни — Феликс обычный. Просто… Человек. Но он красиво улыбается, легко вписывается в картины, чаще всего интуитивно подстраивается под человека, как недостающая деталь, которая нашлась сама по себе. Пальцы вплетаются в распущенные — впервые полностью, — волосы неподконтрольно. Просто потрогать. — Тебе кто-то сказал так? Да? На секунду Феликс перестает дышать — Хенджин чувствует, как застывает прижатая к его коленям голова. Следом — отрицательно качается. — Ладно… Кто тебе это сказал? — Это неважно. Это факт, к сожалению. Моя семья… Умеет делать инъекции на случай, если что-то пойдет не так. Моя младшая сестра умеет вводить глюкагон и определять тяжесть состояния с пяти лет. С пяти, понимаешь? Это просто… La merde. В школе меня не любили, потому что меня слушали больше, и ко мне шли первее. В университете я проскочил сразу нескольких людей в очереди на обмен. Я в каждой бочке затычка, — он сопротивляется, но, вымотанный, поддается обхватившим лицо ладоням. Продолжает плакать. Почти навзрыд, как маленький ребенок, и сидит совсем беззащитным комком, приваливаясь немного на бок. — Ну что? Я понял, что облажался, Хенджин. Прости меня. Я пойду, хорошо? Точно кто-то сказал. Те же самые мысли, что взваливал на него Джисон, когда кто-то из университета снова и снова пускал слухи, когда Джисон невовремя доставал наушники из ушей, когда они сблизились. Безукоризненно хороших людей не бывает, но бывают люди чуть лучше, чем остальные. Феликс… Ошибся. Немного. Что важнее: Хенджин его не прогоняет, более того — он его не отпустит. — Прости меня, — прижатая к животу голова дергается в удивлении, и Хенджин, поджав губы, обнимает крепче. — Я не это имел в виду, Феликс. Джисон носит… Такую же бляшку. Я подарил ему, когда он посеял медицинский браслет. Я мог просто не знать об этом, и скорая приехала бы позже. Я не хочу даже думать о том, чем бы могло обернуться промедление. — Комой. — Феликс! — Ну что? Комой, Хенджин, я бы впал в кому — это же правда! Видишь? — Феликс вырывается и подскакивает, и Хенджин порывается за ним. — Да сиди ты, у тебя в ноге побывало стекло. Хочу сказать, что я реально обуза. Грузик. Тележечка. Прицепик. Проблема! Ты что, не понимаешь? Я откровенно foiré, и мне очень — очень! — жаль, но… — Ты перестанешь сегодня или нет? Нугу, поставь, пожалуйста, чайник! — Ты собрался пить чай?! — Ты, — Хенджин пытается встать, но терпит поражение, шипя от простреливающей стопу боли. — Ты сейчас заваришь чай. Я купил черничный, он стоит над раковиной. И пока чайник кипит, — он опирается рукой на плитку, и делает прыжок в сторону переваривающего информацию Феликса. Серьги, которые он надел еще перед прогулкой в парке, блестят в свете ламп. Хенджин опирается на чужое плечо и глубоко вдыхает: молоко, которым пахнет Феликс, перебивается обычным больничным запахом — даже не заходил в душ и не переодевался. Пришел действительно сразу. Губы находят чужое ухо, и Хенджин, разглядывая пересечения плитки, шепчет: — Я сам хочу греть тебя. Ясно? Впервые Феликс краснеет — вернее, Хенджин впервые видит это. Без макияжа он еще более потрясающий. Хенджин проводит языком по губам, но никакого вкуса не ощущает, хотя приложился к веснушчатой щеке намеренно заметно. Он злится. Все еще недоумевает и злится на произошедшее, потому что картинки продолжают вспыхивать: вот он смотрит на бегущую девушку, вот она замедляется и смотрит ему за спину, вот Кками оглушающе скулит, а Феликс лежит. Но Феликс растрактовал это все неверно. Хенджин не для того распалялся, чтобы Феликс решил по-своему. Хенджин морщится и тянется к швабре, когда Феликс не самым уверенным жестом хлопает по ладони и забирает швабру из рук. — Сядь, я… Сам уберу. И сам заварю чай, и сам потом уйду, меня даже не нужно будет провожать. Сиди. По-хорошему надо бы в больницу, я без линз, а у меня не просто плоховатое зрение, я совсем ничего не вижу, — тихо говорит Феликс, сметая осколки в одноразовые тканевые салфетки. Достает еще — как будто у себя дома. — Сейчас попьем чай и поедем. Потом тихонечко уйду. — Нет. — В смысле «нет»? У тебя в стопе было стекло. Вероятно, я достал не все: говорю же, что слепой. Ты бы доверился хирургу с минус тремя? То-то и оно. Нам нужен хирург с единичкой, и мы возьмем его в больнице. Собачий скулеж режет уши, и Феликс что-то улюлюкает в воздух, ползая на коленях по ламинату с тряпкой в руках. Потом просит Нугу включить пылесос, подставляет ему подножки и вынуждает помыть и протереть пол заново. Хенджин наблюдает за ним с колюще-режущим в сердце: его не слушают… Опять. Чашка пускает над собой пар, и Хенджин ковыляет к окну. Опухоль гортани все ближе — зажигалка чиркает и вспыхивает. Феликс зажатый. Будто подменили, вовсе не похож на себя… Здорового. Острота локтей виднеется за длинной, точно не по размеру футболкой — худой, хоть и явно сильный. В вымыто-сером, с низким хвостом, двумя петухами у макушки, он сжимается в одну точку, стуча пальцами по своей чашке с чаем. — Феликс, я никуда не поеду. Уж я-то действительно не умру от осколка в ноге, — яд сочится ненамеренно. Хенджин правда больше не хочет давить на него, но Феликс все равно дергается, будто в спину прилетело не предложение, а нож для мяса. — Раз уж мы сегодня пиздец какие откровенные, я до усрачки боюсь больниц. Меня от них тошнит. Я ненавижу врачей. Никуда я не поеду, ясно? Перестань дергаться, — чужое плечо едва ли не сбрасывает его руку, и Хенджин задумчиво мычит, но хватку убирает. — Прости. — Ничего страшного. И снова — тихо. Как в закупоренной банке, брошенной в подвал. Все сломалось. С треском, грохотом, со звоном фарфора о стену. Хенджин полон решимости раскопать осколки, но… Он не видит чужие глаза. Это кажется важным сейчас, когда между ними один лишь кухонный стол, но километры тишины. Это ведь такая большая вещь, огромная, высочайшая башня в пустом поле: заболевание, меняющее образ жизни навечно. Неизлечимое — это Хенджин выяснил. И о нем умолчали. И первые два дня после прогулки Хенджину казалось, что лапшой с ушей можно накормить два Сеула, полных бездомных детей, но сейчас Феликс чешет плечо, шмыгает носом и утыкается взглядом в свой черничный чай. Хенджин чувствует себя шариком для пинг-понга. Он никак не может приземлиться, и каждое утро просыпается с разной мыслью. Феликс ведет себя иначе. Джисон льет в уши о встрече с Минхо. Дедлайны не просто горят, они полыхают адским пламенем: пока Феликс лежал в больнице, Хенджин только и делал, что копошился в букетах и трещащей по частям голове. Нога болит. Кками злой, как черт — наверное, перенимает на себя настроение хозяина, но, что более вероятно, просто скучает по Феликсу. Хенджин тоже… Скучает. До кома в горле и поджатых губ — скучает. Они общаются, но не так, как раньше. За неделю совсем не гуляют, и Хенджин слышит его голос только в старых голосовых сообщениях, где французские стихотворения читали наизусть, а после — переводили, разжевывали и клали в рот. — Ебать. Господин, вы вообще спите? Фу, духота, — Джисон распахивает окно и едва ли не вываливается из него, жадно вдыхая. — Возвращаясь ко сну: спишь? Хенджин неопределенно ведет плечом. Спит. Немножко. Мысли сами себя не прокрутят, а стихотворения на французском Хенджин читать не умеет. Феликсов голос — низкий, но достаточно жизнерадостный, чтобы впитываться в кожу и кости, — не убаюкивает, а наоборот — ворошит весь мысленный клубок. Он засыпает, когда совсем не остается сил, а обложки песен превращаются в единое ядовито-розовое пятно. — Перенесем встречу? Минхо не обидится, а тебе бы реально не помешал жесткий отруб. — Нет. И все нормально. Еще раз что-то скажешь, и я сниму корону драмы и вобью ее в твою голову гвоздями. — Понял. Не понял: Хенджин чувствует себя облезлым голубиным птенцом, когда Джисон ходит вокруг него с задумчивым лицом и косится, сидя за столом. Даже Минхо тушуется — а ведь по словам Джисона, предстать должен был мужчина с претензией на кинк на власть. Хенджин устало проходится взглядом по нему. Ну, обычный. Шесть с половиной из десяти. Шесть — за заботу о Джисоне. Половинка — за хорошенький пиджак. Минус три с половиной очка Гриффиндору за тривиальный мужлановатый парфюм. Иу. Хенджин без конца трет нос и выходит из ресторана со знаниями о трех котах, образовании ветеринара и красным носом. — Если он испугается посиделок со мной, то с твоей мамой не переживет. Это была проверка на прочность, — Хенджин стучит пальцами по колену, и Джисон хихикает. — Парфюм — пиздец. Чуть не умер. Почему ты всегда выбираешь вонючих мужиков? — Я самый гейский гей на планете, мне нужна мужская энергия для открытия чакры. Анальной. О Боже. Хенджин хмурится, вглядываясь в огни Сеула, но после звука сдерживаемого хохота со стороны прыскает. Фу, какие они мерзкие. Таксиста немного жалко даже, когда он давится воздухом — последнее слово Джисон сказал слишком громко, и оно осталось вырванным из контекста. феликс: привет! не хочешь посидеть?.. я не настаиваю, конечно, но я тоскую по тебе я надеюсь что эта неделя не вытравила твое желание… греть меня без тебя холодно и я испек брауни… быть может, ты захочешь приехать? хотя… твоя нога😔 не успел удалить, прежде чем ты прочитал забудь

вы:

вызывай

— Прости… Я совсем забыл сказать, что живу достаточно далеко, — Феликс вздрагивает от порыва ветра и тянет руку, останавливаясь на полпути. — Тебе нужна помощь? — Я могу передвигаться, Феликс. Тихое угуканье, поворот — Феликс, обернутый в вязаный кардиган, начинает медленно идти к стеклянной двери подъезда. Янтарный глаз отблескивает фарой в полумраке прихожей, и Коё начинает двигаться к пришедшим. Хенджин хмыкает, когда трехцветный хвост оплетает его ногу, и задняя лапа наступает на пальцы. У Кками такого шикарного хвоста нет, но что-то похожее он очень любит делать с Феликсом — пытаться придавить к полу и не давать двигаться. У Феликса, подстать ему, уютно: эдакий террариум, где из растений — сохранившееся метафоричное тепло. Хенджин ведет носом: одежда, хранящаяся на вешалке, прошедший мимо Феликс, его шоппер, положенный на полочку — все пахнет сладостью молока. Спокойствием. Домом. Из глубины квартиры тянет шоколадом. Он показывает дверь в ванную, кухню, которую видно даже из прихожей, спальню — такой притихший, что Хенджин невольно хмурится, пытаясь его расслышать. Не показалось. Он его… Боится. Но продолжает тянуться. Совсем как обиженный кот. В ванной обычно: Хенджин обводит взглядом ванну, белую плитку, зеркальный шкафчик и полки рядом с ним, останавливаясь на лотке, наполненным спиртовыми салфетками в индивидуальных упаковках — такую Феликс у него когда-то забыл. На стиральной машинке упавший тюбик крема, на раковине — какое-то совсем пугающее количество уходовых средств. Обычно. Хенджин впитывает окружение в себя, как безграничная губка. Обычно, но хочется унести это все с собой. Или хотя бы часть. — Чай, кофе, есть еще сок, — Феликс наклоняется к холодильнику, и в его дверце что-то стучит от движения. — Но только апельсиновый. Молоко ты не пьешь… Но есть альтернативное. Чонин оставил колу без сахара, ее тоже можно выпить — мне такое нежелательно. — Просто чай. На твой вкус, — прерывает Хенджин, опираясь на ладонь. — И брауни. Много. Феликс фыркает, и Хенджин чувствует себя сладкой ватой, брошенной во влажность. Он так скучал. Между ними — высочайшая башня, которую игнорировать не получится, но просто слышать, как Феликс сдерживает смех, ощущается возвращением из кошмара, где ему отрубили конечность. Пол греет стопы, чай — внутренности, и Феликс снимает кардиган. До одури домашний, до скулежа красивый — с веснушками, в тай-дай футболке и клетчатых штанах, он режет пирожное, отвернувшись к кухонному гарнитуру. Эта футболка меньше, рукава у нее короче и уже, Хенджин прищуривается: на чужой руке, на задней поверхности плеча, выглядывает какое-то пятно, подстать разводам на белой ткани. — Я чувствую, как ты смотришь, Хенджин. — Я этого не скрываю. Я хочу на тебя смотреть. Снова тихое фырканье. Феликс слабо улыбается и смеется, вслушиваясь в комментарии о брауни. Он сказал о своей тяге к выпечке почти в самом начале общения, и четыре месяца ожидания окупились сполна: пирожные очень вкусные. Хенджин бы убил человека за них. Двух. — Какой кошмар, — открытый взгляд, полный смешинок, утыкается в лицо Хенджина. — Я могу печь их чаще. Спасем жизни людей. — Необязательно. Кто-то же должен понести наказание за то, что вбито в твою голову, — смешинки пропадают, и улыбка перестает касаться феликсовых глаз. Ужасающая потеря, но Хенджин отряхивает ладони над тарелкой и копирует чужую позу: снова кладет лицо на свою ладонь и смотрит. Залезть под кожу все еще не может, но он почти дипломированный специалист по этой мимике. Нужно подойти к разговору, перерубив все ростки замешательств и уверенности в сомнительных убеждениях Хенджина на корню. С Джисоном получилось естественно, но и отношение к болезни у него больше похоже на дремучий лес с парком аттракционов в глубине: указывать на свою усталость он мастер, в больницу плетется, как на экзекуцию, смеяться с внезапно онемевшей ноги — легко, но и загнаться он может на раз-два. Хенджин понятия не имеет, как обращаться с Феликсом. Это ведь он в их дуэте отвечает за интуитивное чтение собеседника, за мастерство обхождения острых тем, за хирургический взгляд и нежность. Хенджин вот совсем не нежный — он, скорее, наоборот наждачный. Он знает, что о его кожуру можно пораниться. Он видел, как поранился Феликс. Более того — он видит, как Феликс мелко содрогается каждый раз, стоит подойти к его спине слишком близко. Нож из колотой раны выдирать строго запрещено, и Феликс бережет свою спину. — Ты опять смотришь, — выдыхает он, поднимая взгляд со стола. Вероятно, уже за полночь: Хенджин видит отрезок луны у верхней границы оконного стекла. — Мне неловко от этого. Я чувствую, как ты презираешь меня, и мне очень стыдно. Теперь вздрагивает Хенджин. — Это не так. Я правда просто смотрю на тебя. Мне просто нравится то, что я вижу, — он наклоняется над столом, заглядывая во вновь опущенные глаза. Он впервые видит Феликса в очках, а не в линзах, и, кажется, даже стеклянная преграда не дает ему спасения от утопления в чужих глазах. Хорошо, что оно ему не нужно. — Я тебя не презираю, не стыжусь и ты мне не разонравился. Все те слова, которые ты слышал от меня, несли только испуг. Знаешь… Хочешь, я тоже расскажу тебе секрет? Оправа соскальзывает на кончик носа, и Феликс ее поправляет. Испуг заменяется на интерес, он подбирается и — Хенджин с облегчением выдыхает, даже если это сделано неосознанно, — тянется. К нему. Перестает тушеваться на мгновения, и этого достаточно, чтобы рассказать что-то и о себе тоже. — Когда я вернулся, у меня случилась паническая атака. Самое ужасное — называть вещи своими именами. Собаку — агрессивной, недосказанность — ложью, болезнь — смертельной опасностью, семью — неблагополучной, свидания с сердцем наедине — панической атакой. Хенджин избегает этого всеми правдами и неправдами, но он искренне хочет, чтобы Феликс не боялся оставаться уязвимым — поворачивался к нему спиной, давал ее касаться, позволял выбирать конфеты, рассказывал правду сразу. — Я закончил психотерапию, потому что посчитал себя слишком смелым и очень здоровым. Непобедимым. Я подумал, что я сильный, — он поджимает губы, и в мозгу свербит от воспоминаний: Джисон, уронивший из рук папку, когда услышал новость, синдром отмены, откровенно стремное чучело, глянувшее на него во время сонного паралича. — Ну, в итоге меня хуячит регулярно. Я проторчал в прострации после твоего обморока два часа. Я хочу сказать, что я повел себя отвратительно, но я сделал это не из-за болезни. Феликс, я не хочу терять дом, который нашел в твоих глазах. Я был уверен, что я умру, но это не напугало меня так сильно, как тот факт, что умереть мог ты. Я не мог отделаться от мысли, что если бы не Джисон, я бы просто не додумался проверить твои часы. Хмурость на лице Феликса сбивает с толку. Он порывисто тянется к его руке, но останавливает себя. Хенджин хмыкает и самостоятельно хватается за потеплевшую от чашки ладонь. — Ты так говоришь, будто ты не сильный. Но это же не так. Это же неправда, ты не прав, Хенджин, — чужие пальцы сжимаются. — На самом деле, я прицепился к тебе сначала из-за этого. Я видел… Видел, как ты обращаешься с Джисоном. Я догадался, что он болеет, по тому, как вы себя вели. Как будто он… Доверяет тебе. Безоговорочно. Будто он уверен в том, что ты обязательно будешь рядом, если потребуется, и что он в безопасности. Я тоже… Чувствую это. Ты сильный. И я сейчас заплачу от желания тебя обнять. И все-таки в детстве можно найти свои плюсы: уж Хенджину дважды повторять не нужно. Он рвано кивает и наблюдает за подскочившим и начавшим движение Феликсом. Когда он наклоняется, чтобы окутать руками, сердце начинает стучать в желудке, стопах и у запястий, как если бы желало снова попробовать приклеиться к чужому. Тому, что за две перенаселенных страны, и звучит нежнее, чем самый мягкий крем для выпечки — к тому, в которое Хенджин влюблен. В объятиях становится ясно окончательно: Хенджин влюблен в сердце Феликса. В Феликса. В его шутки, умение обходить острые темы, маты на французском, красивую одежду, чтение стихотворений наизусть, веснушку между костяшками. Он ведет взглядом по плечу, которое видит из объятий, и вновь натыкается на что-то странное, окруженное цветной тканью, прикрепленное прямо к руке, но отводит глаза обратно — на белые волосы и аккуратное, почти сказочно-эльфийское ухо. — У тебя ухо… Веснушчатое. — Ужас. — Это пиздец красиво. Ты очень красивый. Хенджин слышит, как Феликс вдыхает над его плечом, собираясь ответить, и прерывает его. Такой красный, как будто не он начал нескончаемую сагу детских клевков в чужие щеки. Отскакивает, одергивает один из рукавов и прижимает ладонь к щеке, припечатывая к веснушкам остатки намеренной влажности. Да. Он со всеми вычерпанными из глубины души остатками нежности искренне влюблен. От осознания по телу взбираются мурашки — он ведь сделал это сам. Определение пришло на его ум самостоятельно, без переводчика-Джисона, и, кажется, Хенджин впервые собой гордится. — Так. То есть ты хочешь мне сказать, что ты решил, как самый настоящий главный герой романтической комедии, — произносит Джисон с расстановками, рассекая ванную комнату уже в третий раз. — Постричься, потому что… Влюбился? У Хенджина уже в глазах рябит от мельтешащего Джисона. Друг волнуется так, будто выдает его замуж, а не сжимает в руках машинку и миску для смешивания краски. Это кажется забавным: еще три дня назад Хенджин с истерическими нотками крутился около гордого, вступившего в отношения Джисона, а теперь наблюдает за его нарастающей паникой. Неделя, проведенная в голове, куда он не пустил даже друга, пошла на пользу: зародыш сомнений был передавлен берцами аргументов. Странная, несвойственная ему идея пришла в голову после очередного заказа на обложку. Банальный реп, спорная читка, не очень понятный замысел были приправлены внешностью самого исполнителя, и его бритая голова, кажется, врезалась в гудящий лоб Хенджина на скорости поднимающегося в воздух самолета. На самом деле Хенджин не любит ромкомы. Более того, он бы даже назвал себя их противником: любовь все побеждает, воскрешает и лечит, по факту — бросает горящую спичку в коробок с такими же, а готовый огненный шар — под заправляющуюся машину. Да, он ярый противник ромкомов. Ярый противник, сидящий напротив зеркала своей ванной, сдувающий прядь темных волос с глаз и кидающий взгляд исподлобья на трясущиеся руки Джисона, хватающиеся за машинку покрепче. Хотя… — Боже, вот правда, ты и этот твой Феликс — ванильный сюжет ванильного сериала про любовь. Вы главное меня на гендер-пати пригласите — не забывайте, кто за эту всю заварушку отвечает. Эта романтическая комедия ему симпатизирует. — Только я не помню, за что отвечает лучший друг главного героя в таких сериалах… С Богом, короче. Господи, надеюсь я тебе случайно голову не отрежу. Бля, как же стремно она жужжит. Я не хочу, чтобы Феликс стал вдовцом еще до свадьбы, сука. Мама, почему из всего богатства твоего характера мне передалась именно тревожность? — Ты стрижешь меня, но у меня ощущение, что ты сейчас свалишься в обморок, — фыркает Хенджин, наблюдая за расширенными в ужасе глазами Джисона. — Да не смотри ты на нее так, будто у тебя в руках оружие. — Я ебу и плачу, нахуя я согласился? Еще бы он отказался. Хенджин надеется, что из Джисона парикмахер лучше, чем из Хенджина — противник, и провожает взглядом падающие на пол пряди. Интересно. Такого опыта у него еще не было: Миен говорила, что короткие волосы ему не пойдут, и он будет выглядеть, как шпана. И ей очень нравились длинные. — C'est putain de beau à en crever. Je suis putain de fan… — ладони почти прикасаются к голове, и Хенджин, воспользовавшись заминкой, оплетает чужое запястье, позволяя тронуть светлый ежик волос. — Tu es tellement beau, mon unique, mon essentiel. — Восприму это как комплимент… Феликс фыркает и дергает головой; светлые пряди легко касаются щеки Хенджина — Феликс стоит очень близко и шепчет, будто не желая делиться чем-то даже с воздухом. Сонюдо покачивается от слабого июльского ветра, и Кками просыпается, когда его шерсть взбрыкивает. Он пытался что-то рассказать, но постоянно останавливался, подвисая, будто ловил сеть, на хвановой голове. Причину Хенджин разгадал немного позже, все же дав вернувшейся неусидчивости Феликса волю — теперь кожа головы проминается под короткими пальцами, и Хенджин убеждается, что в его душе — кот, когда едва ли не мурчит. — Так, раз уж мы покушали, мне нужно отойти, хорошо? Я скоро вернусь, — Феликс хватает свой шоппер, но внезапно себя останавливает. Хенджин краем глаза видит, как Кками склоняет голову, и делает то же самое. В чужой ладони — подобие ручки, и Феликс хмурится, сжимается и перестает искрить, как делает это обычно. Он снова раненный. Ему будто физически больно: Хенджин почти наяву видит ножи. — Это — шприц-ручка. Я ухожу после еды, потому что мне нужен инсулин. Обычно его вкалывают перед едой, но из-за особенностей организма мой врач сказал делать это после. Я вкалываю его в живот. Мой тебе секрет. Второй по величине. Первый — сам факт наличия дефекта. — А можно?.. — Я вернусь и ты посмотришь, ладно? Только надо будет тщательно продезинфицировать руки. Феликсового отсутствия хватило бы на сорок мемов от Джисона, его бесконечные истории в инстаграме и внушительную ленту рилсов, но Хенджин только задумчиво чешет черно-белую макушку и в прострации строит из собачьей шерсти забавный ирокез. Секрет Феликса объясняет многое, и теперь исчезновения не вызывают страх неизвестности. Теперь в желудке вертится какой-то слишком вредный осьминог, и совсем непонятно, что именно ему не нравится: секрет-то разгадан. — Я вернулся. Возьми из внутреннего кармана антисептик в бутылочке, а потом — спиртовую салфетку. Только… — Феликс сбрасывает кеды и складывает ноги по-турецки, утыкаясь взглядом в опущенные ладони Хенджина. — На моих глазах. Пожалуйста. — Хорошо. Напрягает во всей ситуации только одно — Феликс снова на него не смотрит. Хенджин, кажется, совсем свихнулся, и абсолютно точно не может без этого взгляда. К тому же, Феликс снова без линз, и оттого выглядит еще очаровательнее. Как плюшевые утята в разных нарядах и их круглых очках — лавку, полную коробок с ними, Хенджин видел у входа. — Феликс, — тихое угуканье разрезает воздух. — Посмотри на меня. Спирт холодит руки, салфетка проходится меж пальцев и возле кутикулы — если Феликсу так важно, чтобы на руках осталось ноль без палочки бактерий, Хенджин будет тереть их до посинения. — Ты плакал что-ли? — ладонь тянется к лицу внезапно, почти без ведома хозяина, и Хенджин одергивает ее в последний момент. Чужие зрачки тянутся за ней, и на Феликсе, помимо покрасневших глаз и носа, больше ничего прочитать не получается. — Почему? — Ты сегодня совсем растряс меня на секреты, — улыбается он. — Возможно. Немножко. Больше ничего не говорит. Стихает, как отдалившаяся музыка, и бормочет о составляющих шприца, стремительно краснея. Хенджин запоминает все. И как выставляется доза, и как срабатывает ручка, и как Феликс под конец сидел совсем уж алым, и как удивленно смотрел, когда губы снова коснулись его щеки. Веснушек снова совсем не видно, но пахнет Феликс все так же. Спокойствие. Желание вернуться. — Ты смелый. И очень сильный. И вовсе не дефектный. — Я не знал, что искал дом, но тоже нашел его в твоих глазах. Спасибо, mon unique. Фестиваль музыки звучит как благосклонный фон; сегодня они выбрали немного другое место, чтобы иметь возможность понаблюдать за чужим весельем: мимо пробегает кричащий ребенок с мыльными пузырями, и один такой Феликс ловит ладонью, улыбаясь. Уличные музыканты перемещаются по всему парку, и гитара, игравшая возле них балладу, вдруг сменяется скрипкой. Кками незаинтересованно ковыряет корни вишни, Феликс задумчиво мычит и вдруг подскакивает, протягивая ладонь. — Ну же! — ладонь сотрясается, и Хенджин таращится на нее, как на чудо. — Это же «Ходячий замок», Хенджин! Хенджин непонимающе переводит взгляд на отрешенного пса, снова на руку и на сползающие с чужой переносицы очки; глаза Феликса все еще красные. Хенджин, вообще-то, уже знает, каким будет его решение, но, дернув уголком губ, уточняет. — И? — Раздели со мной танец! Пожалуйста. «Худой, но очень сильный» — Хенджин вспоминает об этом, когда хихикающий Феликс вдруг начинает натурально его перемещать руками. Он такой блестящий — еще ни разу Хенджин в своем убеждении не засомневался: Феликс светится изнутри. — Я совсем не умею танцевать, Феликс. — А вот и нет. Я помню, что в подростковом возрасте ты сбегал на уроки танцев. К тому же, — он переходит на шепот и прижимается ближе. Хенджин, кажется, краем глаза видит девочку с корзинкой, задремавшего Кками и игру в классики на асфальтированной тропе, но все его существо концентрируется в ухе, куда прижимаются чужие губы, и в ладонях, держащих талию почти как сокровище. — Представь, что ты рисуешь. Только в танце. Осознание приходит позже, чем Феликс начинает крутиться — Хенджин едва ли за ним поспевает, держась за его тело, как за якорь. Ему кажется, что он настолько очевиден, насколько это возможно: мерещится, что чувства трещат на кончиках пальцев и покалывают не только его; но Феликс, похоже, совсем ничего не замечает, продолжая вести. Ладно. Хенджин, наверное, все-таки не будет брыкаться, даже если этот танец приведет их на край света. У Феликса в волосах розовая гвоздика и новое кольцо на пальце. Скрипачка ушла, оставив после себя единение и подрагивающие от радости поджилки — никогда бы Хенджин и не подумал, что ему достаточно танца, чтобы стать счастливее: — Я понимаю, что между нами все еще есть секреты, но, быть может, ты захочешь разделить их в новом статусе? Ты станешь моим домом официально, mon unique?