сизигия

Станет. Хенджин, правда, не нежный и совсем не заботливый, но он очень постарается стать для Феликса тем домом, в котором будет не страшно показывать свою изувеченную спину. — Какой будет твоя следующая прическа? Феликс — его официальный дом в ответ, потому что они на берегу договорились быть абсолютно равными, — опирается на свою ладонь и помешивает молочный коктейль. Снова в чем-то воздушном, подстать себе, он взъерошен сеульским ветром, салками до кофейни и придверными классиками. Вопрос искренен: Хенджин видит, с каким интересом Феликс заглядывает в его глаза. И правда — утенок, только сегодня без очков. — Не знаю, — Хенджин проводит по голове и с удивлением отмечает: отросли. Быстро, всего за две недели, они стали намного длиннее. — А какую лучше сделать? — Почему ты спрашиваешь? — звучит удивленно и подозрительно — Феликс щурится и чуть наклоняется над столом в углу кофейни. — Уверен, у тебя уже есть идея. Помню, что ежик ты хотел сделать давно, но решился вот-вот. Что-то не так? Да нет, наверное. Хенджин уводит взгляд в сторону и натыкается на свой клатч. Сменить бы его — покупала Миен, еще в университете, но на какой… Со стороны почти испепеление. Он успел позабыть о том, что именно напоминала их первая встреча, и зря. — Да все в порядке. Правда не знаю, может, отрастить каштан обратно? — Феликс наклоняется еще ближе, и Хенджин на всякий случай прячет свой нос в чашке с остатками американо, как если бы на дне была гадательная кофейная гуща. Ее там нет, но нагадать Хенджин успел — он знал, что взгляд станет совсем невыносимым. — Ну Феликс! Не знаю, просто хочу услышать твое мнение. Выдох — Феликс, надутый подозрениями, наконец сдувается и отклоняется, скрестив руки на груди. Они официально встречаются две недели, но Хенджина уже стабильно штурмуют, хоть и не в самом страшном смысле этого слова: Феликс пытается что-то узнать, но у Хенджина и помыслы, и руки чисты. — Ладно… Пообещай, что мое мнение не повлияет на твое решение, и я скажу, — мизинцы сплетаются, и быстрый поцелуй в нос почти отбивает Хенджина на луну. — Тебе идет все, mon unique, но, быть может, короткий теплый блонд прозвучит интересно? Как… — он несколько раз щелкает пальцами, что-то вспоминая, и вскидывает указательный. — Цукишима Кей. Который из «Волейбола». — Когда-нибудь ваши с Джисоном гиковские замашки меня доведут. На короткий теплый блонд Феликс в итоге фыркнул, но ничего не сказал. — Да ладно… Ты, типа, до свадьбы ни-ни? — Джисон! — Хани! — Ну что?! Посуда коротко подскакивает, когда Хенджин бьется головой о стол, и Минхо, сидящий рядом, испуганно вздрагивает. Это просто невыносимо. Джисон — невыносимый. Мало того, что сам замаринован в рэдбулле, но гонит на Кками, так еще и язык у него — сплошное непотребство. Хорошо, что с Феликсом он виделся лишь единожды, а после начала отношений вовсе не пересекался — Хенджин бы этого позора не вытерпел и сиганул в окно, пока никто не видит. На Минхо насрать, он сам выбрал вечную пытку каплей, а вот себя жалко — его-то никто не предупреждал, и Джисон свалился на него, как снег на голову. Буквально. Просто хочется сделать все… Правильно. Хенджина слишком часто бросали, чтобы он оставался Хенджином. Вряд ли Феликс уйдет, если будет распоряжаться всем сам — выберет время, когда они поцелуются, когда перейдут грани объятий, когда случится хоть что-то из ряда вон выходящее. Хенджин уже однажды высказался, и стыдно ему до сих пор. Хенджин уже однажды решил остаться Хенджином, и теперь у него нет семьи. Но он — правда — не переживет, если его дом исчезнет. Податься больше некуда. — Что-то случилось? Перед глазами — брауни, чашка чая и чужая ладонь. Феликс опирается на свою руку и взволнованно смотрит, когда Хенджин поднимает взгляд. Такой домашний, в очках, кардигане, штанах с утятами и плюшевых носках, он — его дом, сильная крепость и очень смелый рыцарь, окольцованный в утиные доспехи, — взволнованным быть не должен. — Нет, все в порядке. Брауни очень вкусные, спасибо, Феликс. Феликс щурится, но ничего не говорит, только кивает и проводит по предплечью, слабо сжимая. Полы снова беспрерывно греются, и покрасневший Феликс снимает вязь с плеч. Цветастая, безумно яркая футболка с очередным гиковским приколом на нем как влитая — Хенджин прыскает, когда Феликс поворачивается спиной, чтобы показать цитату про внутреннюю силу. Рукав соскальзывает к плечу, и взгляд натыкается на пятно. — Я все жду, пока ты спросишь, а ты не спрашиваешь, но таращишься. Это очень забавно, — улыбается Феликс, разворачиваясь полубоком. — Но тут ничего интересного, если честно. Это просто датчик. Хочешь рассмотреть? Одним движением развернуть Феликса рукой к его кухонному окну, аккуратно приподнять ткань рукава — пятном оказалась пластмасса с пластырем вокруг, где изображены утята. — Представляешь, я случайно подобрал парные пластырь и штаны сегодня, — Феликс смотрит, чуть скосив взгляд, и наигранно кокетливо приподнимает уголок губ. — Собирался на наше свидание, mon unique. Ну все, прекращай, эта штука очень мерзкая, мне неловко. — Почему? — пальцы обводят края ткани, и Хенджин смотрит прямо — готовится, если что, убеждать в обратном. — Просто… Фу. Там иголка, которая постоянно во мне торчит, и, мало того, что мне адово больно его менять, так еще и все чешется, — он морщится, но руку не убирает. — Приятного мало, только то, что он на постоянной основе передает данные, и не надо так часто протыкать пальцы. Я бы не пережил… А Хенджин-то думал, почему никогда не видел, как Феликс колет себе палец, как в фильмах и рекламе. Пластырь чистый и очень красивый — действительно один в один пижамные штаны Феликса, в которых он собрался сегодня смотреть фильм. — Почему ты говоришь, что это мерзко? Это здорово, что он помогает тебе, жаль только, что больно. Я бы не хотел, чтобы тебе было больно. И это правда — Хенджин бы хотел забрать себе всю его боль. Ее оказалось много: Феликс очень сильный и смелый, но невероятно чувствительный к внешним раздражителям — однажды Хенджин успокаивал его почти пятнадцать минут после укуса осы. В тот день раскрылось сразу три секрета: у Феликса очень низкий болевой порог и он ужасно боится ос, а Хенджин быстрее справляется с беспамятством от тяжелой гипогликемии, чем с жалом осы в коже, пока Феликс заливается слезами. Феликс открывает рот, чтобы что-то сказать, но раньше его голоса раздается вибрация, и телефон Хенджина движется по столешнице. Незнакомый номер сбрасывается, не глядя, и все внимание снова на Феликсе. — Да сколько, сука, можно?! Незнакомый, но уже другой — четыре года не были бесследными, и Хенджин умеет запоминать примерные числа с одного раза. Очень плохо. Они должны были расслабиться и посмотреть какую-нибудь комедию, а еще Феликс обещал почитать французские стихотворения наизусть и лечь в обнимку, и ничего не должно было портить этот вечер, но все получается как всегда, когда кровь вспоминает о себе — проще говоря, откровенно хуево. Третий. Четвертый. Хенджин едва ли успевает их сбрасывать, прежде чем телефон зазвонит снова, и ведь не вырубишь его и режим полета не поставишь — мало ли, с Джисоном что-то случится, а Минхо не разберется. Феликс перестает говорить и, кажется, дышать, когда телефон движется по поверхности в пятый раз. Хенджин чувствует, как отдаляется вибрация, как надвигается звон, как пальцы деревенеют, и запоминает каждую цифру номера. Зачем-то. Это все не имеет значения, важнее то, как по черепу отдается яркий звук фарфорового раскола и как сильно стучит его сердце. Снова вдвоем. Хенджин искренне ненавидит свое сердце: его задача качать нормальную кровь и быть влюбленным в веснушки и эльфийские уши, а не ревностно выдвигаться на первый план и заставлять отравленную кровь взбрыкивать и мешать. Все люди как люди, а у Хенджина по наследству передается яд. Сеул — такой огромный, шумный город с бессонницей, где единственный темный угол находится в Ханнамдоне — сужается до точки. Хенджин правда ощущает себя точкой: маленькой, беспомощной, утрамбованной. Концом. Бесит и пугает, еще и отстук в голове совсем не ритмичный — перебивающийся. Страшный. Сегодня он точно умрет. Прижатые к ушам ладони с силой от них отдираются — Хенджин отмечает, что смотрит он в пол, прямо на голубой и белый плюшевые носки, и что голову вдруг обволакивает теплом и хлопком безумно яркой футболки. — …Ce qui cause en moi la plus douce ivresse, Ce qui cause en moi Le plus tendre émoi, C'est de voir ton cœur vibrer de tendresse, C'est de voir ton cœur Trembler de bonheur. Феликсов голос — чистый и низкий, как раскаты грома; знакомый, тот, что встретил его в розовом груминг-салоне на Ваусанро — звучит над головой, ярче и громче, чем несчастный звон и сердце — тоже несчастное. Зачерствелое и унылое, но тянущееся к тому, чей чуть сбившийся ритм слышен возле уха. Феликс покачивается, бережно, но, крепко обнимая голову, и читает, как и обещал. — Enfin, si tu veux répondre à ma flamme, Enfin si tu veux Combler tous mes vœux, Jusqu'au dernier jour garde-moi ton âme, Jusqu'au dernier jour Aime-moi d'amour. Однажды, когда Феликс сфотографировал обложку французского романа, телефон Хенджина автоматически перевел надписи на ней, и «aime» врезалось в память. Он загнанно дышит и внимательно слушает. Даже если Феликс не говорит о любви к нему, он может слушать от него про любовь — детская шалость, попытка выдать желаемое за действительное, которая успокаивает трещащую по черепным швам голову и унылый орган, качающий несчастную кровь. Хенджин не был ребенком, но рядом с Феликсом может плескаться из фонтана, прыгать на меловые квадраты и втихую смеяться над странными поступками странных людей — поэтому позволяет себе помечтать. Немножко. — Ты успокаиваешь мое дурацкое сердце. — Твое сердце теперь — моя забота. И никакое оно не дурацкое. Чай греет внутренности, Феликс — взгляд. И сердце. Он покачивает головой под песню на фоне, будто бы ничего странного и страшного не произошло, и выглядит спокойным. Хенджин впитывает в себя его спокойствие, окутывает себя одеялом влюбленности и пледом, и совсем не смотрит комедию. Он смотрит на Феликса. Такого теплого — хоть и не в буквальном смысле, ладони у него холодные, и сам он мерзнет без подогрева полов, — и красивого в своей домашней непосредственности. На его веснушки на проколотом ухе — две находятся совсем близко к хрящу, так заманчиво выглядят, что рука тянется неосознанно. Феликс вздрагивает и оборачивается. — Что такое, mon unique? Невероятно теплый. Как чай и плед, как плюшевые хвановы штаны, как нагретое телом место на чужой кровати — настолько теплый. Пальцы тянутся дальше, прочесывают пряди — прямо у кожи головы есть отступ темных отросших волос, — и дотягиваются до затылка. Они так близко, Феликс ведь уже смотрит на него — немного недоумевающе, но смотрит — и для соединения остается лишь надавить на его голову, но Хенджин тормозит себя. Они не переходили грань оставленных на щеке следов тинта и поблескивающих от блеска отпечатков на костяшках, и от этого страшно. Феликс ведь может и не любить такое вовсе. — Je rêve tellement de t'embrasser, — шепчет Феликс, и его глаза бегают по всему лицу Хенджина. — Даже не представляешь… Как. Хенджин в французском знает только о любви — одно-единственное слово, которое он запомнил. И местоимение «я» — значит, Феликс говорит о себе. Он ищет ответ в чужих глазах и под очищенной от макияжа кожей, но у них за хирургический взгляд все еще отвечает Феликс. Он без понятия, о чем ему прошептали. — Так сделай. Недоумение сменяется блеском — либо слишком уж много аниме пришлось пересмотреть из-за Джисона, — и Феликс приоткрывает рот. — D'accord, mon chéri. Это что-то новенькое — такого Хенджин еще не слышал. И не чувствовал. Их первый поцелуй случается не в самый хороший день и превращает его в один из лучших. И влюбляет в губы Феликса еще сильнее. Хенджин сбит с толку, и его руки дрожат слишком заметно, поэтому он снова зарывается в чужие волосы, прикрывая глаза. Феликс такой нежный — поцелуи с ним это доказывают в очередной раз: он не настаивает и не напирает, будто… Боится, как Хенджин боится сам — не за себя и не его, а словно Хенджин мог быть против. Конечно, он не против. Пальцы у корней слабо сжимаются случайно, и тяжелый выдох в щеку перевести не получается — Хенджин, скрепя сердце, отрывается. — Я случайно, прости. — Все в порядке. Просто, подозреваю, что мы только что обнаружили одну из моих эрогенных зон, — улыбается Феликс. Невинно, как бутон яблоневого цвета, и проступивший от желанной близости румянец не меняется, а вот Хенджин — он уверен, — краснеет пуще прежнего. Напоминает ту ситуацию, где он попросил Феликса научить его французскому, а Феликс задумался над графиком обучения. Не показалось: у флиртуна туго с намеками и отсутствует та доля стыда, которая есть в земных людях. Зато от клевка в щеку он зарделся так, что на секунду подумалось, будто лопнет. От раздумий отвлекает прохлада на щеке — Феликс проходится по ней ладонью и опускается к линии челюсти, разглядывая Хенджина с явно нового, очень близкого ракурса. Прохлада движется к шее, следом — холодный палец скользит под тугой воротник, и Хенджин примерно представляет, почему — любопытство и удивление мешаются в страшный коктейль в чужих глазах. Феликс торопливо тянется к торшеру, дергает нитку и так же быстро возвращается, оттягивая чужой воротник и разлепляя губы. — О. Татуировка. — Ага. Молчание. Хенджин сцепляет зубы почти до скрипа, чтобы не хохотнуть с этого выражения лица. Он уверен: Феликс не переходил грань поцелуев в щеку потому, что был свято убежден в хвановом нежелании и боялся на него давить, потому давится воздухом, ощущая ладонь под кофтой. — Покажи. Она уходит туда, можно я посмотрю? Никогда не видел татуировки вблизи, у меня все окружение чисто, как лист. Дай, пожалуйста, поглядеть. Немножко. — Да хоть множко, Феликс. Но тебе придется слезть с меня ненадолго. И снова красный, как рак. Феликс на второй космической слетает с его бедер, очевидно не понимая, как он оказался так близко. Хенджин фыркает. Воздух лижет ребра повышенной сеульской влажностью, и на секунду становится страшно: а вдруг Феликс — истинный кореец, хоть и рожден в Австралии? На работу с крохотным партаком не примут, с чего бы принимать парня, у которого в одну пятую тела погружено столько краски? — Ох, c'est incroyable. T'es vraiment quelqu'un d'à part pour moi, — пальцы почти невесомо проводят по линиям, поднимаясь все выше. Хенджин задерживает дыхание, останавливая так интересующие Феликса ребра, и чувствует. Просто чувствует. — Говорю, что это бесподобно. Что она означает? Затихает все: смех актера на фоне, мысли, Сеул с бессонницей, Феликс — Хенджин смотрит ему в глаза и сглатывает, проталкивая рвущиеся слова назад. Это банально. Глупо, странно, и иногда даже ему кажется, что не было никакого проку от действительно крупного, дорогого рисунка, на который он спустил свои первые настоящие деньги от большого заказа — обложки для книги бестселлера. Он ведь правда вкладывал в это свой смысл: татуировка тянется от нижнего ребра к шее, и, хоть ее можно скрыть достаточно плотным воротом любой кофты, она занимает много места. — Если… — Хочу. Расскажу, я просто медлю, потому что это откровенно странно и по-детски, — Хенджин морщится в ответ на сморщенное лицо Феликса, но почти сразу улыбается. Мило. Феликс богат на мимику, и от этого квалификация Хенджина в его специальности только растет. — Место и рисунок выбраны не случайно, конечно, да и эскиз мой, но смысл простой. Обычный. Меня слишком долго душили, чтобы это не оставило свой отпечаток. На всю жизнь. Билось, кстати, больно — в этом тоже своя ирония. На шее было особенно неприятно, я слишком чувствительный в этом месте, а мне иглу под кожу пихали. Но я не мог отказаться от этой идеи — мне всегда вдалбливали, что тату позорные. Да и меня врачом теперь точно не возьмут, а вывести такую большую татуировку без рубцов очень сложно, и не все возьмутся. Вот. Считай, что это бунт, который принес боль и мне. Митинги ведь редко проходят без последствий, тем более несанкционированные. Конечно, они не проходят без последствий — как-то Хенджин выгуливал собаку и направлялся к ближайшей площадке, но встретил по пути свою маму. Он этого не ожидал — гулял, естественно, в Мапхогу, и никак не мог ожидать, — и оделся соответствующе: едва ли не в домашнюю, растянутую футболку с широким воротом без окантовки. Кками тогда напал на беснующуюся женщину и разорвал ей брюки — только поэтому она и ушла. Разъяренная, все еще недоговорившая, она названивала два дня подряд. А ведь хвастаться тату он не планировал никому — сделал только ради того, чтобы доказать себе, что стоит хотя бы девятисот тысяч вон. — Mon unique. Не обычный. На чужое лицо падает теплый свет торшера. Феликс точно хочет сказать что-то еще, делает крохотный вдох, но не говорит — прижимается к губам снова, опять подбираясь максимально близко. Хенджин без верха, но, кажется, Феликса это совсем не смущает, наоборот: он водит пальцами по всей тату, будто может ощутить ее контур. Прохлада оставляет мурашки, Хенджин прочесывает длинные волосы и слабо царапает кожу головы. Ему нравится, как дрожаще выдыхает Феликс, как он прижимается ближе, почти втапливая свою кожу в его — он ведь совсем не против. Они оба дорвались. Джисон был прав — до этого обоим было просто страшно. Феликс отстраняется с тихим чмоком и прижимается лбом к шее, оставляя почти незаметный поцелуй на краю узоров — почти, потому что Хенджин чувствует влажное касание и вздрагивает. Они точно не пойдут дальше сегодня, а Феликс уже намотал на ус чувствительную зону и начал ею пользоваться. — А ты ее прячешь? Я же не замечал… — выдыхает он, вжимая лбом сильнее. — Или пора сменить очки. Совсем ничего не вижу. — Не прячу, просто место универсальное, и за моей обычной одеждой ее почти не видно. — Хорошо. Не прячь, она красивая и мне нравится смысл, — он причмокивает и снова слабо касается губами краски, будто не может и не хочет отрываться. Кажется, можно не переживать — Феликс звучит искренне. Хенджин верит ему и его касаниям. — Спасибо. — Не за что, mon unique. Действительно не за что. Мне ведь нравишься ты, и все в тебе тоже нравится, — Феликс отлепляется от него и неловко кашляет, когда понимает, где именно снова уселся. Приподнимается и тихо сползает — словно из-за аккуратности действий Хенджин может не обратить внимание на его положение. Прелесть. — Думаю, пора спать. Отойду ненадолго, а ты расправляй кровать — я тебя не отпущу на диван. Хенджин кивает и потягивается, собираясь стащить пушистый плед, но цепляет взглядом подхватившего пенал Феликса. Он запомнил: в пенале лежит шприц-ручка, и когда-то Феликс упомянул, что перед сном ему нужен особенный инсулин. Хватка выходит неожиданной, они удивляются оба, и даже Коё, наблюдавшая за ними с компьютерного кресла, издает кошаче-удивленный звук. — Стой. Секрет на секрет, помнишь? Ты можешь… — Хенджин останавливает себя, прикусывая губу. Наглеет. Он совершенно точно, безусловно, несомненно наглеет прямо сейчас, но сменить курс не получится — Феликс с вероятностью сто процентов догадался, оттого и смотрит так напуганно. Пора бы уже научиться себя при нем контролировать, это уже ни в какие рамки не лезет, но он просто-напросто не может. Это же Феликс. К нему бы супер клеем или полумертвым клещом… — При мне?.. Хотя забей, я вообще базар не фильтрую. Влияние Джисона. По уплотнившемуся воздуху расколом проходится смешок Феликса. От неожиданности или от ремарки про друга — неясно, но Феликс сжимает синий пенал сильнее и неуверенно, совсем медленно кивает. Приносит салфетки, на буксире тащит опешившего Хенджина мыть руки, контролирует нанесение антисептика на ладони и косится на Коё, успевшую задремать и забить на людей рядом. Хенджин впитывает в себя происходящее губкой, и вся подготовка выглядит ритуалом в непривыкших глазах: он не видел ничего подобного, потому что Джисон лишь пьет таблетки и канючит перед поездкой в клинику и анализами, и все кажется незнакомым. Интересным. Необычным, но объясняющим такую чистоту в небольшой квартире на выезде из Мапхогу: у Феликса целый арсенал разной плотности антисептиков — от розовых гелей с белыми крапинками, пахнущих жвачкой, до литровых распылителей, режущих слизистую носа от одного взгляда на процент содержания спирта. — Вообще не понимаю, почему ты так хочешь на эту мерзость взглянуть. Я согласился, потому что ты открылся мне, и потому что так я тебя отпугну от повторной просьбы, — вздыхает Феликс, хватаясь за собачку на темно-синей молнии. Умалчивает, что желание не повторное: его хирургический взгляд видел сотни просьб до этого. Машинальные щелчки, шорох упаковки единичной салфетки, Феликс выпускает капли из иглы и морщится. — Фу… Дай руку, пожалуйста. Не бойся, колоть не буду. Не боится, и даже не успевает подумать над закономерным вопросом — руку прожигает острой болью от неосознанной «крапивы», а со стороны доносится болезненное шипение: Феликс воткнул шприц в бедро. — Putain, mon Dieu, que ça fait mal, putain… — он отводит шприц в сторону и выдыхает, ослабляя хватку. Хенджин реагирует мгновенно, даже оставаясь под впечатлением от силы, и перехватывает чужую ладонь, чтобы переплести пальцы. — J'en ai ras le bol… Je suis tellement las. От неуверенности в своих мыслях не остается и следа. Хенджин знает, почему Феликс не хотел показывать, почему не говорил об этом и почему казался напуганным даже допущением возможности этого: он шмыгает и прижимает вату к ноге, утыкаясь в нее взглядом. Явно замыленным — по щеке катится слеза, как тогда, когда его ужалила оса. Неясно, что лучше делать в таком случае, и Хенджин прижимает к губам веснушку, поселившуюся между костяшек, а когда Феликс откладывает ручку — ту, что находится прямо возле слезящегося глаза. — Так вот почему ты матерился в первую нашу встречу… — О Боже, — Феликс фыркает и шмыгает одновременно, следом начиная хихикать. Его слезящиеся глаза красные, как всегда бывало после возвращений, и Хенджин проводит большим пальцем по веснушчатой скуле. — Забудь этот позор навсегда. У меня сердце в пятки упало, когда я увидел, кто именно слышал этот ужас. Да, я тогда забыл сделать это дома, а молчать мне слишком тяжело. Мне, блин, больно. Знаешь, кто-то перестает бояться игл, когда слишком часто их ощущает под кожей, а я начал их бояться, потому что делаю это каждый божий день. Безусловно хороших людей не бывает, но бывают те, что немного получше остальных, и Хенджин зол на вселенную за то, что она не встает щитом за их спиной. Он никогда не спросит, не начнет выпытывать или уточнять у Ян Чонина, но он уверен, что кто-то Феликсу об этом сказал — о том, что с ним что-то не так. Что это мерзко. Утята принимают за свою маму первого, кого увидят после открытия глаз; человеческий ребенок считает, что с его семьей все в порядке, пока не увидит благополучие своими глазами; а дети, вынужденные с раннего возраста принимать лекарства и отличаться от других, никогда самостоятельно к выводу, что что-то не так, не придут. Просыпается Хенджин с нежеланием: ему достаточно прохладно и тепло одновременно, чтобы не рваться из-под одеяла. Феликс не горячий, скорее как японские сладости в рисовых обертках на ощупь, и явно пытается позаимствовать чужое тепло — почти стал единым целым с его торсом, случайно забравшись ладонями под футболку. Коё переворачивается с боку на бок где-то в ногах, Хенджин слабо улыбается милой семейности и опускает голову к лежащему на нем Феликсу. Обломанные осветлением волоски топорщатся от ворочаний, короткая коса растрепалась, и щека прижата к плечу так сильно, что приоткрылся рот. Само очарование. Хенджин свободной рукой убирает упавшую на чужое лицо светлую прядь и улыбается шире, когда Феликс от прикосновения открывает один глаз. — Доброе утро, — голос, осушенный утренней жаждой, пускает мурашки по спине. — Вкусно пахнешь. Брови сами по себе поднимаются в вопросе, и Хенджин уверен, что достаточно закономерном и оттого понятным, но Феликс игнорирует его, подбираясь ближе и утыкаясь лицом в чужую шею. Хенджин не пользуется парфюмом и пахнет разве что кондиционером для белья и гелем для душа самого Феликса, но немой вопрос все же остается без ответа. А вот Феликс правда пахнет приятно: он подтянулся и макушка совсем рядом, поэтому запах спрея и масла для волос долетает до Хенджина еще ярким. Орехи, сладкие до скрипа на зубах, но такие подходящие уюту Феликса и его дому, что Хенджин вдыхает глубже. Дышать Феликсом спокойно и приятно. Дышать Феликсом очень нравится и хочется больше. — …Когда? — Что? Взгляд Джисона ничего хорошего не предвещает. Особенно, когда он стоит с ножом с красными подтеками, взъерошенный и осознающий, что его совсем не слушали. Хенджин слишком глубоко влез в свою голову, а она скооперировалась с сердцем — так и пришел к мыслям о Феликсе, о его аромате и нежности. На ноже у Джисона томатная паста с домашней пиццы, но менее угрожающим от этого он не становится, даже если по-прежнему больше смахивает на упавшего из гнезда воробья и носит в себе силу бурозубки. — Ты еще и не слушал. Чудесно. Я для кого стараюсь?! — он тычет ножом в сторону пиццы, взмахивает второй рукой и пышет гневом, когда прилетает тихое «так это Минхо пек» в ответ. — И что?! А я режу! Я спрашиваю, когда ты поближе познакомишь меня со своим кавалером? Никогда. О Боже, он любит Джисона всем своим сердцем, готов бегать за ним хвостом и подобно надоедливому таймеру крякать на каждый прием лекарств, но знакомить его с Феликсом — увольте. Наверняка земля сделает скриншот или что-то вроде. Может, при их встрече разверзнется проход в ад прямо с его квартиры на высоком этаже, или сам Бог покинет свой пост — в общем, идея совсем плохая. Прям отвратительная, и лучше Хенджин съест клопа, чем познакомит этих двоих. Отчего-то кажется, что Феликс умеет быть неуправляемым, а Джисон сам по себе никаким объяснениям и уговорам быть побезопаснее не поддается. Хенджин просто боится за судьбу планеты, на которой живет и почти не жалуется уже двадцать три года. К тому же, первой фразой Джисона при Феликсе было убеждение в том, что его пес болен неизлечимой заразной болезнью, а про Хенджина он знает слишком много. В мафии после такой фразы трижды выстреливают в затылок, но Хенджин трижды крестится и мотает головой. — Не знаю. — Дай мне его номерочек и я узнаю. — Нет, — выходит без раздумий. Джисон открывает рот, опасно трясет ножом, и томатная капля приземляется на керамогранит, привлекая Кками. — Ну, это невежливо. Не могу, потому что это номер Феликса. И спрашивать не буду, потому что это странно. Короче, сейчас будем смотреть «Звездные воины». — Эй! Мы же договаривались на «Хайкью»! Беда миновала. Минхо заходит на кухню с полотенцем на голове как раз в тот момент, когда Джисон набирает громкость, и Хенджин выдыхает. Пускай доброволец разбирается с этим как-нибудь сам. И лучше не на его глазах — он к такому пока не готов, и не теряет надежд когда-нибудь вознестись. Кками цокает когтями в гостиную за ним, теряя интерес к притихшему Джисону и раскладывающему пиццу Минхо. феликс: прислал(-а) фотографию коё смотрит фильм про кота Улыбка лезет на лицо сама. Кками с усилием топчется на коленях, Минхо тихо затекает в гостиную с — каким-то образом — четырьмя тарелками в руках, а Джисон страдальчески тащит три литра газировок. Этот разговор на стопе, но явно не закончен. Хенджин понимает, и никаких вопросов к Джисону не имеет — было бы странно, если бы две части его семьи не были знакомы между собой. Джисон был знаком с Миен, они даже проводили время втроем, но Миен друг не очень нравился. Ей вообще мало что нравилось, и только к «удобному для макияжей» разрезу глаз Хенджина не было вопросов. Феликс пишет что-то еще, и мысли вытесняются сами: недовольная Миен заменяется смазанной фотографией трехцветной кошки, претензии — Цукишимой Кей на экране и джисоновым «о, Хендж, на тебя похож». Минхо вплетается в его жизнь так же незаметно, как это сделали Джисон и Феликс. Он хороший, добрый, и у него три кота. Доверие вызывает, если отбросить откровенно плохой вкус в парфюме — не зря же Хенджин трижды упомянул, что в его душе очень удобно мыться, и что есть хорошенькое полотенце для гостей. Да простит его парень друга, но слизистая носа важнее. В целом, человек правда кажется безопасным, и, похоже, действительно влюблен в Джисона — так на простых людей не смотрят. А еще у него стоят напоминания, и их с Хенджином телефоны загораются одновременно, и нестройный двуголосный хор громко просит пройти на кухню, пугая Джисона. И все-таки не зря он столько времени выслушивал про безликого соседа — пицца на твердую десятку. Обычно Феликс ему не звонит. Это какое-то негласное правило: их общение основано на реальности, чуть меньше — на мессенджере. Он получает голосовые сообщения с чтением, видеосообщения с собаками из салона и фотографии, отправляет все это в ответ, но они созванивались от силы пару раз — Хенджин даже не помнит, зачем. Поэтому светящееся имя над фотографией в полночь, когда Минхо и Джисон уже уснули в небольшой куче мале, дергает давно не просыпавшегося в желудке осьминога. Это странно. Это плохо. — Привет. Не разбудил? Прости, что вот так звоню… — Ничего страшного, Феликс. На самом деле страшно — у Феликса подбитый, слишком тихий для него самого голос, придавленный попыткой что-то скрыть. Видео нет, да и просить бессмысленно — сам Хенджин его включить не сможет, — но почему-то кажется, что Феликс скрывает болезненность. Хуже: на секунду мерещится, что он и вовсе плачет. Или уже на грани. — Что-то случилось? — шепчет Хенджин. Он стоит на балконе, и разбудить может разве что птиц, свивших гнездо над окном нежилой квартиры по соседству — внизу расстилается моргающий фарами район и граница улицы, где круглосуточно танцуют, но по наитию хочется понизить громкость самого себя. Будто шум может спровоцировать собеседника, явно находящегося на грани. — Нет. Да, — тягуче. Всхлип ворошит органы, и Хенджин давит окурок в пепельницу, выпрямляясь и хватаясь за подоконник. — Хозяйка написала. Коё на передержке, я обещал, что ненадолго, тут нельзя держать животных. Но все затянулось. Клянусь, я искал новых хозяев, я стучал во все двери и пытался найти хороших людей, но выбитый глаз вызывает во всех только отвращение. Как будто это дефект, понимаешь? У нее есть документы, она, блин, породистая, но глаз… И я, — Феликс затихает, и продолжает почти неслышно. — Привязался к ней. И боюсь, что ей снова сделают больно. Я хочу, чтобы мне иногда писали, показывали ее, но это, видимо, невыполнимая задача. — Выполнимая, конечно, Феликс, милый, — взгляд плывет по ночной пульсации Сеула, не успевая задержаться на чем-то конкретном. Хенджин облизывает и поджимает губы, яростно раскапывая память. Он абсолютный ноль в подобном, его познания заканчиваются на требованиях в приютах перед усыновлением пса, но должно же быть хоть что-то, чтобы Феликс перестал плакать? Он не может быть настолько бесполезным, даже если всю жизнь твердили обратное. — Хозяйка говорила что-нибудь о сроках? — Неделя. Боже, я ничего не успею за неделю, я ведь столько месяцев этим занимался… И в салоне ее невозможно оставлять, она не любит быть одна, а к другим кошкам ее не подсадить: в ветеринарном крыле содержаться только те, кого совсем скоро заберут, и кто находится на карантине. Ветеринарное крыло. Одиночество. Кошка не может быть одна, и Феликс хочет знать и помнить о ней. Хорошие люди… — Феликс, ложись спать. Я решу все завтра утром, ладно? Обнимай Коё и сладких вам снов, милый. У тебя завтра выходной, да? Выспись хорошо, ты отлично постарался на смене, — пальцы выуживают сигарету из пачки, и взгляд дергается в сторону двери с балкона. Хенджин прикусывает язык: чуть не сказал что-то лишнее, но умещающееся слишком правильно. — Что?.. Хорошо, спасибо большое. Я… — Феликс прерывается и кашляет, после выдыхая в динамик. — И тебе сладких снов, mon unique. Je ressens tellement de choses pour toi... Пора учить французский. Уснуть в итоге не получается, и Хенджин надеется, что только у него. К моменту, когда Джисон с воем обозначает свое пробуждение и пугает Минхо, Кками уже выгулян и накормлен, а на столе — три порции завтрака. Минхо удивляется, замечая любимое сочетание, Джисон косится на Хенджина, ненавидящего баклажаны, но тот лишь невинно хлопает глазами. На войне все средства хороши, а он еще не отошел от сиплого и раздавленного Феликса — да простит его парень друга второй раз за десяток часов. — Минхо, смотри, — он поднимает взгляд с салата, дергая бровью, и Хенджин прокатывает по столу смартфон. Это оказалось легче, чем сделать коллаж в Picsart. Грустная история, почти пролитая — и ведь в самом деле не наигранная, — слеза, тридцать две фотографии — и пушистое сердце ветеринара бьется в ритм с трясущимся видео напоследок. Джисон давится кофе, осознавая, и Хенджин прицельно втыкает пятку с его левую голень. Не время для «угадай че выкину». На крючке. Хенджин быстро печатает и так же быстро выпроваживает слипшихся друзей, где один едва ли не лопается от возмущения, а второй глотает слезы, и спускается на парковку.

вы:

я сейчас приеду. хочешь чего-то?

феликс: десять литров коньяка и две бутылки соджу шу чу воздушный рис и ведро для слез

вы:

могу подставить плечо

феликс: так даже лучше У Феликса преувеличенно тепло. Теплее, чем на улице в середине августа, и пахнет все так же — будто его здесь ждали и всегда будут ждать: домом и принятием. Сам Феликс явно подавленный, хоть и улыбающийся. Коё наступает на пальцы, взволнованно обвивая хвостом щиколотку — точно прочитала все в глазах тонущего в отчаянии хозяина. Хенджин подхватывает ее, усаживая как ребенка и опирая передними лапами на плечо, и медленно разбирает пакет с продуктами: новый антисептик из Bath & Body Works с ароматом теплой ванили, несколько брикетов риса в сиропе, два маленьких апельсиновых сока и одна пачка ментоловых сигарет — набор хоть куда. Рис исчезает вместе с внезапно возникшей рукой, и сзади раздается щелк и сопение — Феликс принюхивается к открытому гелю и удовлетворенно мычит. — Как узнал, что нет такого? — хруст зерен почти перекрывает вопрос, но Хенджин перехватывает кошку поудобнее и улыбается, крутя в руке зажигалку. — Я запомнил, какие ты показывал в прошлый раз. Счетчик внезапных смущений звенит новым попаданием. Странная они пара, наверное, но Хенджину совсем не жалко оставлять семнадцать тысяч вон за один бутылек в тридцать миллилитров, если Феликс так улыбается. С красными глазами, только умывшийся и уставший, он все равно красивее всех поставленных на пьедестал величия картин. Люди, поклоняющиеся идеалам, никогда не видели такого Феликса — это факт. Хенджину почти их жаль. Почти — потому что это его губы могут касаться тех, что в сиропе, слегка липких и не слишком сладких, но таких идеальных, что отрываться стало бы главным грехом в личной тетради кармы. Коё не спеша сворачивает в спальню, и Феликс прижимается ближе, будто бы есть куда; почти невинно коротко лижет нижнюю губу и съезжает левее, напоследок чмокая в уголок и поднимая любопытный взгляд. — Давай соберем вещи Коё и покажем ей новый дом. Можешь быть уверен, после твоего это — лучший вариант. Ручаюсь. — Я всегда тебе верю, mon chéri. И этого достаточно. Феликс дал ему многое, и о доверии он мечтал, но не думал, что сможет заполучить. К Феликсу хочется супер клеем или зачерствелым, унылым клещом, а он позволяет Хенджином. Дверь распахивается практически до стука. Напряженный Феликс отшатывается, Хенджин недоумевающе моргает, а хозяин квартиры вздыхает так, будто готовится сигануть в океан со скалы. Они все напуганы. По ощущениям — выбирают, чью шею положат на гильотину. По факту — проходят в дальнюю комнату, в которой Минхо с благоговением опускается на колени и все-таки шмыгает — Хенджин видел, что сдерживался, — когда видит съежившуюся у крайней сетки переноски кошку. — Коё… — Она еще отзывается на все, что как-либо относится к сладостям. Ты можешь позвать ее «тайяки». Или «чурчхела». Как пойдет. Хенджин фыркает и прикрывает дверь. Минхо позволил выпустить трех котов, уже пытающихся пробить дыру в двери ванной, и они косятся на него, как на врага народа. Вполне вероятно, потому что различать он их так и не научился. Пока пушистые лапы обивают порог одной из комнат, в которой слышится шепот и приглушенный смех, Хенджин намешивает чай из подручных средств: «муть какая-то» на языке Джисона и «выпей, ну пожалуйста» в переводе на минхов. Возможно, Хенджин не бесполезен настолько, чтобы его вычеркивали из жизни, но продолжали метать ножи — Феликс, жмущийся к его боку и хлюпающий чаем, кажется подтверждением. От его головы пахнет орехами, на столе лежит «Warm Vanilla Sugar» в забавном чехле, и сам он немного успокоившийся — Минхо и правда хороший, почти кошачий, цепляющийся за понравившихся людей когтями, и уже знает, на какой номер отправлять десять сотен фотографий трехцветной кошки в секунду. На секунду мир мажет какое-то странное предчувствие. Будто Хенджин стоит в две тысячи двенадцатом перед окном и уверен, что планета развалится с минуты на минуту. Хуже. — Минхо! Ой, у тебя гости? Намного. Намного хуже. — Это что, Джисон? — Хотелось бы ответить «нет», но… Что-то с грохотом валится в гостиной — по звуку кажется, что несколько пакетов и, возможно, составленные в башенку вещи Коё, которые еще не успели перенести. Конечно Джисон. Больше никто и не уронит столько вещей одновременно, спугнув трех свободно гуляющих котов и заставив всех вздрогнуть. — Да, гости, я же предупреждал, милый, что мне передадут Коё сегодня, и… — Коё! Феликс? — голос приближается, и Хенджин устремляет взгляд к натяжному потолку — а хотелось бы к небу, к посту Бога, который мог бы предотвратить неизбежное — они же сидят спиной ко входу, а Джисон только притворяется глупым, чтобы получать подачки, совсем таковым не являясь. Да и зрение у него всегда было отличное. — Феликс! Привет, я Джисон, моргни дважды, если тебя держат в заложниках — этот дракон охранял тебя, как принцессу в башне, и не давал мне даже! Твой! Инстаграм! Громкость повышается с каждым словом, и Хенджин морщится, отклоняясь от орущего ударной волной Джисона. Последнее время его постоянно что-то сдерживало, и в больницу пока не нужно было, и, кажется, Хенджин успел забыть, каким же он может быть громким. Минхо удивленно замирает, а у Феликса на губах растет какая-то совсем уж заискивающая улыбка. Этого он и боялся. Даже если земля не делает скриншот, Феликс начинает говорить громче обычного — тихие пререкания Хенджина по поводу того, что он никого не прятал и не держал в подвале, утрамбовываются под внезапным обсуждением какой-то игры. Только Минхо с глазами по десять вон загружает посудомойку и по просьбе случайно коснувшегося ступни Феликса Хенджина включает полы. Сдерживающий фактор обнаружен. Жаль, что больше не работает — Джисон трещит, как магнитофон без кнопки выключения, и как-то слишком естественно заказывает кузов вредной еды. Так же естественно семенит вместе с согревшимся Феликсом в гостиную, усаживает его и таранит огромный плед, тут же заворачивая гостя на манер буррито. — Что смотреть будем?! Фу, нет, Хенджин. — Я даже ничего не сказал! — Ты смотришь только триллеры, нет, Хенджин, — фыркает Джисон, переводя уголок пульта на несущего страшное количество продуктов Минхо и вскидывая бровь. Он в ответ ведет плечом. — Ладно, и правда, что это я? Новенький, выбирай, Феликс-и. Они правда странно громкие вдвоем. Феликс, похоже, чувствует себя комфортно рядом с Джисоном, и наоборот: они понимают свои гиковские шутки еще до их окончания, сравнивают персонажей полнометражного аниме с другими и обмениваются странными терминами. Хенджин прикусывает щеку от топящего внутренности стыда: он знает, как Джисону тяжело заводить друзей, и как его это обижает — он куда менее необщителен, чем Хенджин. Хенджин переобувается в воздухе в своем мнении, когда гасит себя самостоятельно, но он слишком любит Джисона — даже такого, лопающегося восторгом и что-то верещащего на какой-то смеси японского, корейского и латыни — и теперь, правда, чувствует себя виноватым. Все-таки он не самый лучший друг. Или нормальный, потому что не скидывает тяжеленного Джисона, случайно уснувшего в позе креветки прямо на нем. Хенджин искренне надеется, что ему мерещится отказ собственных почек — Джисон давит на них то ли головой, то ли плечом. — Все, акция закончилась, вставай. Вставай, кому говорят! — кричит Хенджин прямо на чужое ухо. Джисон взвизгивает в ответ и испуганно таращится — квокка, не иначе. — Нам надо ехать. Да, Феликс? Растерянный от шума Феликс слабо кивает и грустнеет. Это не слишком удивительно — с интровертным и скучным Хенджином не так весело, как с неугомонным Джисоном, готовым на любую авантюру, если это не спорт. Феликс пока об этом не знает, но может чувствовать. Он выпутывается из пледа и подавленно смотрит в пол, пока Джисон вертится где-то в глубинах большого дивана. — Ты не хочешь уезжать? — шепчет Хенджин, наклонившись к поникшему Феликсу и положив руку на его плечо. — Дома… — отвечает так же тихо Феликс, шмыгнув и попытавшись спрятать этот звук в действии — слабо дергает хенджинов носок, подтягивая его повыше. — Пусто. Коё остается здесь. Я отвык быть совсем один в квартире. И я очень не хочу уезжать без Коё. Я так ее люблю, милый, я не хочу быть без нее. Понятно. Хенджин выдыхает и прижимает чужую голову к себе, оставляя поцелуй на макушке. Он сам слабо представляет, как теперь быть без мягких лап, пытающихся оставить его в тепло-молочной квартире, и как просыпаться без трехцветной одноглазой морды в своих личных сообщениях — это какой-то внезапно появившийся ритуал, пожелание хорошего дня от хорошей кошечки. Хенджин не очень хорошо ладит с кошками еще с детства, а с этой не поладить бы не вышло — как Кками выбрал Феликса, так Коё выбрала Хенджина, уткнувшись мокрым носом ему в ладонь еще в «Розовом Котике». — Ты нравишься Минхо, наверняка вы подружитесь, и ты часто будешь гостить у него и котов, — проговаривает Хенджин уже в машине, после слезных прощаний — Феликс почти плакал, потому что не хотел уходить от Коё, а Джисон — потому что не хотел, чтобы уходил Феликс. — Да и он пообещал отправлять тебе фотографии. Думаю, их будет много — до личного знакомства с Минхо я был заочно знаком с его котами, потому что у Джисона миллионы их фото. Все будет хорошо, Феликс. А если ты не хочешь быть один, можешь сегодня переночевать у меня. Кками соскучился по тебе. И я. — Мы провели с тобой весь день, как ты соскучиться успел? — Скучаю по тебе всегда. Это правда. Сколько бы времени он не проводил с Феликсом, ему будет всегда мало, что не очень хорошо, но обоснованно — сердце стучит в ритм с его милым именем, с его чтением стихотворений и рассказами о всем, что окружает. Хенджин знает, что за человека нельзя цепляться, как за спасательный круг среди тихого океана, но ничего не может с этим поделать. Феликс — его оплот спокойствия. Мысль приобретает форму на последнем светофоре перед прибытием в жилой комплекс. Похоже, Хенджин любит Феликса. Сильно. Все его мысли, видео с собаками, гиковские вещи, пластыри на датчике сахара, коллекцию пижамных штанов и санитайзеров — все, что сплетается в его имя, ему не просто нравится. Если Хенджину дать волю, он признается в любви каждому утенку на плюшевых штанах. С Феликсом пришло спокойствие. После парка Кёнгисон Хенджин боялся его потерять, и оно действительно чуть было не выскользнуло из дрожащих рук, но сейчас, когда Феликс позволил быть Хенджином рядом с ним, все стало почти как раньше. Они просто ближе, намного ближе — башни, казавшейся непроходимой, больше нет, и Хенджин сам рассказал о себе все самые мерзопакостные секреты. Любит наблюдать, как хорошо дружат Кками и Феликс, как Феликс бежит за заигравшимся псом и как они вдвоем ищут упавший в высокую траву мяч; как после прогулки Феликс стоит за его спиной и запоминает, чем ужинает «королевская чихуахуа» — даже взвешивает что-то и отсчитывает витамины; как он фыркает на запах зубной пасты, но все равно старается сам почистить собачьи клыки, смеясь со взгляда исподлобья. Любит даже то, как забавно Феликс стоит на одной ноге, пока споласкивает чашки из-под чая — он опирается одной стопой на другую, немного похож на цаплю и не теряет равновесия. — Ты такой милый, — улыбается Феликс, растрепывая еще влажные волосы Хенджина. Он сидит немного левее, уже наполовину под одеялом и в чужой кофте — не ожидал, что приедет, а из его вещей у Хенджина только пара штанов. Неясно, что в Хенджине милого — он обычный, только футболку натянул ту, что с растянутым воротом. Сам не знает почему. Просто. Кками уснул в другой комнате, на фоне ноутбук говорит о создании вселенной — рекомендации у Хенджина достаточно своеобразные, а Феликс достаточно любопытен, — и Хенджин, кажется, может дать ответ, который не будет занимать два часа документального трещания: вселенная создана здесь — в чужих глазах. Признание сладко искрит на кончике языка. Как бы отреагировал Феликс? Это слишком быстро? Это большая ответственность? Стоит ли вообще это озвучивать, если — Хенджин уверен — на его лице все написано? Ладно. Все равно у Хенджина никогда не было «нормально». Его мало кто любил и любит, поэтому, наверное, это чувство достаточно ценно, чтобы Феликс узнал о нем сразу. — Я тебя люблю. Время, кажется, застывает. Совсем. Вместе с пораженным Феликсом, снова тянувшимся к его голове, но опустившим руку на полпути — на плечо. Он оживляется только спустя несколько секунд, слегка царапает чернила на коже и ярко улыбается. — И я тебя люблю. Давно. Je suis submergé par ce que je ressens pour toi. Сейчас заплачу. Точно заплачу. Хенджин сам едва ли не плачет — облегчение, радость: его любят. Не как Джисон и не как собака, как человек, которому — он надеется — готовы подарить часть своей жизни и место в большом, за две перенаселенных страны, сердца. Он обхватывает лицо Феликса обеими руками, ощущает, как на запястьях смыкаются прохладные пальцы, и как дергается Феликс, правда начиная шмыгать. Примкнуть к его губам ощущается нормальным. Так и должно было быть, возможно, это предначертано судьбой, которая Хенджина не особо любит, но, наверное, жалеет. Феликс проводит пальцами по краям татуировки, слабо, но ощутимо, трепетно и — несмотря на прохладу кончиков пальцев — тепло оглаживает их, двигаясь ближе. Он так часто пытается оказаться ближе, как будто Хенджину не одному хочется стать его кожей. Правильно и нормально. Никогда не было, а Феликс подарил это ощущение — Хенджин впервые по правде молится, чтобы оно не заканчивалось, и позволяет сдвинуть себя так, чтобы оказаться над Феликсом. Он так доверчиво смотрит, снова пытается взглянуть на мысли Хенджина еще до того, как он их озвучит, и тянется, чтобы нажать на чужой подбородок и приоткрыть рот. Они много целовались — после того, как дорвались, даже не пытались себя останавливать, — но никогда… Так. Хенджин чувствует, как в его рот проникает язык, как Феликс самостоятельно кладет его ладонь на свою грудь, и как стучит любимое — да, теперь точно любимое, — сердце: сбивчиво, намного быстрее, чем раньше и загнаннее, чем при объятиях. Феликс часто дышит, прикрывает глаза и пробирается пальцами за ворот — туда, куда уходит татуировка, а после дергает футболку вверх, неразборчиво промычав. Когда пальцы дергают резинку домашних штанов, Хенджин с усилием отстраняется и разглядывает красного Феликса. Он еще одет, футболка, которая даже на Хенджине висит, с него свисает, но все еще на нем. — Ты уверен? — Феликс в ответ кивает и снова дергает штаны, и тогда Хенджин впервые поднимает одну бровь. — А ты? — А я… А мне холодно. Не надо, — одергивает потянувшегося за телефоном Хенджина Феликс. Он хотел сделать полы теплее, может, включить кондиционер, чтобы согреться, но теперь только хмуро смотрит на остановившего его Феликса. Кажется, кто-то ему что-то недоговаривает. — Тебе не холодно. — Не холодно, — Феликс закусывает свою губу и со вздохом опускает руки на живот. — Ты прав. Я просто не хочу. Точнее не «не хочу», а я… — Стесняешься. — Стесняюсь. Мне неловко. Что-то опять не так. Хенджин разглядывает Феликса заново: он очень красивый. Он — правда — самый красивый человек в его жизни. На серой наволочке его светлые волосы — буквальный ореол. Феликс выглядит, как ангел, и в нем нет ничего, чего можно было бы стесняться. Хенджин наклоняется ближе и подталкивает чужую щеку носом — где-то там должна быть веснушка, образовавшаяся в символическое сердце. Феликс преисполнен любви ко всему, его любит даже солнце, и такое откровение Хенджина совсем не радует. — Поделишься? — Ну я сейчас все сломаю, mon cœur, — морщится Феликс. Пытается взглядом переубедить и теребит один из рукавов, но сдается. — Кожа тонкая. Я постоянно делаю уколы. У меня просто отвратительный на вид живот — он весь в синяках, они не успевают сходить. На ногах так же, но чуть менее ярко. Я просто мерзкий. Ну говорил же, что сломаю. — Ты ничего не сломал, родной, — Хенджин прижимается к виску губами и касается подола футболки — там же сталкивается с застывшими пальцами Феликса, обратившегося в слух. — Не используй по отношению к себе такие слова. Это неправда. Феликс, я напросился посмотреть, как ты вводишь лекарства, потому что я хотел быть рядом, когда тебе больно. Ты не мерзкий и не будешь им только потому, что ты — это ты. Я знаю, что у тебя тонкая кожа, и я догадывался, что уколы не проходят без последствий. Да будь ты хоть баклажаном, я бы тебя любил. — А червяком? — И червяком, Боже, Феликс. И тараканом. Что ты еще придумал? — Хенджин перехватывает его пальцы и ждет, пока вздохнувший Феликс скажет что-нибудь еще — слишком хитро он улыбается, будто уже что-то сообразил. — Что я тоже люблю тебя, mon unique. Тебе правда не будет противно? Его хочется поцеловать. Хочется, чтобы эти мысли передались Хенджину, чтобы Феликс и думать о них забыл, чтобы не приходилось говорить очевидные вещи — Феликс не может быть противным для него — но… Хенджин, наверное, лучше всех на свете знает, какой вес имеют слова. — Нет. Конечно нет, родной. То, с каким сосредоточенным видом выдыхает задержавший воздух Феликс, почти режет по сердцу. Он неуверенно поджимает губы и медленно поднимается, чтобы выправить длинную футболку и стянуть ее с себя. В свете меняющихся кадров его кожа немного светлее, чем на шее, и он почти закрывается руками, прежде чем Хенджин ловит одну из них и оставляет поцелуй там, где между костяшками — едва заметное пятнышко. Он такой красивый. Изумительный. Хенджин помнил, что он ходит в спортзал трижды в неделю — уже позже выяснил, что и у этого есть причина — но все равно не ожидал, что и тела красивее он никогда не видел. Снизу, где пресс прорисовывается уже не так четко, правда есть синяки — недавние и уже пожелтевшие, достаточно крупные и почти незаметные — возможно, в какие-то места Феликс случайно попадал дважды. Господи, как же тяжело думать о том, насколько это было больно. Феликс вздрагивает под пальцами, обводящими контур следов, и задушенно вздыхает, когда их касаются губы. Кажется, пытается слабо оттолкнуть и почти неслышно бормочет о мерзости, когда Хенджин переходит поцелуями на бока и с удивлением отмечает: у них есть парные родинки. На одном и том же месте и одинакового размера. — Ты очень красивый, — шепчет Хенджин куда-то в линию челюсти, следом касаясь родинки и там. Если родинки — это места, где чаще всего целовали в прошлой жизни, то Хенджин сделает так, что в следующей у Феликса их будет еще больше. Будет надеяться, что в следующей жизни сделает так же. В этой, в следующей и дальше — он действительно хочет быть рядом с Феликсом. Не унылым клещом на его сердце, а так, как Феликс позволил в этой — Хенджином. Феликс — его первый парень. До этого Хенджин успел лишь ощутить треск быстрой привлекательности, а утонуть получилось рядом с низким голосом и большим сердцем. Хенджин говорил об этом уже пару раз, но напоминает Феликсу снова и с упоением слушает сбивчивые объяснения — неужели он и правда может довести кого-то до такого состояния, когда один только взгляд заставляет Феликса замолкнуть на несколько долгих секунд? — Только не терпи, ладно? Я, конечно, в теории знаю, но на практике — совсем нет. Тихое «хорошо» и Феликс давит ногой, заброшенной на плечо Хенджина, мыча что-то неразборчивое. Возбуждение едва ли не пламенем проходится от макушки и до пят — Хенджин весь как натянутая струна, наблюдает за расслабляющимся от растяжки Феликсом с упоением. Его не хочется сжимать, его разве что позволено с восхищением оглаживать, и Хенджин проходит пальцами чистой руки по упругой коже шеи, там, где проступает острый кадык — он у Феликса куда заметнее, чем у самого Хенджина. Аристократично-четкий. А еще Хенджин помнит о том, какой Феликс чувствительный — хочется просмаковать каждый момент, вздох и невнятый скулеж в ладонь, которую он со слабым усилием отдирает от феликсова лица. Слышать. Очень хочется его еще и слышать. Пальцы сгибаются случайно, и Феликс вдруг открыто и громко стонет, царапая краску на чужой коже и откидываясь назад. Хенджин хотел смотреть на него. Выжигать на обратной стороне век выражение лица и размах ключиц, разглядывать его волосы и, возможно, как напрягаются четко очерченные мышцы на его животе, но Феликс, выдохнув тихое «достаточно», опирается на дрожащие руки и с игривой ухмылкой заглядывает через плечо. — Ты сделал это… — Потому что мне все-таки неловко, да, — невысказанная привычка виснет в воздухе, наполненным лишь загнанными дыханиями — где-то в задумчивости Хенджин выключил несчастные вселенные, желая слышать лишь Феликса. Догадка почти убивает его. — И тебе будет проще, думаю. Не будет. Совершенно точно не будет — иглой под сердце входит осознание: Феликс повернут к нему — теперь уже точно — беззащитной спиной. Острые лопатки, зубья позвоночника, родимое пятно почти у копчика и четыре родинки вразброс. И, вероятно, раны. Со спины Феликс и правда кажется тоньше. Совсем точеный. Интуитивное давление между лопаток — под пальцами слабый контур особо крупной родинки отдает уязвимостью доверившегося Феликса, пригибающегося ниже с натянутым стоном от ощущения заполненности. Длинное касание от плеча до локтя — рельеф проступивших мурашек и дрожи мышц под кожей. Толчок на пробу — Феликс сваливается на плечи и разворачивает голову так, что в свете кадров очерчивается его скульптурный профиль. Хенджин не приглядывается, но все равно видит трепещущие ресницы и приоткрытые губы, когда со следующим толчком Феликс шевелит пальцами в немой просьбе. Он совсем открытый перед Хенджином, осознание неожиданно выбивает звук и из него, и Феликс чутко отзывается, сжимаясь сильнее и всхлипывая. Левая рука перехватывает чужую ладонь, укладывает на спину, и Феликс наклоняется со стоном, меняя угол проникновения. Хенджин дуреет от его отзывчивости, и навязчивая мысль обретает форму, когда свободная рука слабо проводит по светлым волосам, вплетается пальцами до корней и на пробу сжимается — Феликс низко, тягуче реагирует. — Милый… Ты можешь быть быстрее. И… Сжать сильнее. Волосы. Его желания — новый свод законов. Хенджин хотел приблизиться, но откидывается немного сильнее — угол снова меняется, заставляя Феликса что-то лепетать и срываться на скулеж от приложенной к волосам силы. Пальцы руки, которую он вложил в чужую, беспорядочно сжимаются, и от всей этой картины у Хенджина едва ли не звезды перед глазами: ладонь Феликса явно меньше, тонет в его, согревается его теплом, и ногти царапают пальцы почти незаметно, но ощутимо. Вместе с темпом нарастает и громкость Феликса. Голос скачет от высоких нот до привычного бархата, смешивает французский и корейский, о чем-то умоляет, когда Хенджин выпускает ладонь и поднимает тело Феликса к себе, опирая его спину на свою грудь. Наконец Хенджин видит его лицо почти полностью. — Тебе больно? — взгляд цепляется за отблескивающие в слабом свете следы — по щекам и ниже. — Нет. Прости… Наоборот, — ладонь прижимается к затылку, и Феликс наклоняется ближе, горячо выдыхая у губ. — Ты… Отлично справляешься. Теперь мурашками покрывается Хенджин. Феликс успевает едва слышно фыркнуть — точно заметил, и теперь будет использовать, — прежде чем стонет еще громче и вцепляется в ладонь на животе мертвой хваткой. Красный, заплаканный — если Хенджин постарается, он сможет укрыть его своим телом, и от этого сводит низ живота. Он смазанно касается соленой щеки губами, размазывая влагу вплоть до подбородка, когда Феликс сжимается особенно сильно и скулит. Если бы существовали родственные души — те, что во французских романах и на страницах из-под пальцев Сабрины Филипп — они бы точно под их критерии подошли. Что-то из разряда абсолютной схожести друг с другом, где предпочтения коррелируют без зазора между собой: Феликс своим абсолютно жалобным, на границе с тишиной, стоном, доводит до конца и Хенджина. Хенджин укладывает его на кровать как драгоценность, смачивает ткань махрового полотенца в теплой воде, выбрасывает презерватив и возвращается уже к почти спящему. — Как ты себя чувствуешь? — Сахар упал точно, — Феликс морщится и проводит по чужому уху почти незаметно. Видит, как расширяются глаза Хенджина, и спешит прервать вязь беспокойства. — Не волнуйся, восстановится. А ты у нас кинкуешь на похвалу и молчал, м? Хороший мальчик? Его пальцы все еще у головы, на слабое вздрагивание Феликс ехидно хихикает и приподнимается на локте, чтобы оставить поцелуй на носу. Хенджина не учили любить, но с Феликсом это выходит так же просто, как стирать следы с подрагивающего живота, как укутывать его в объятия, как на утро делать черничный чай и трижды дезинфицировать руки. Они дрожат от осознания, ответственности и легкого веса шприца в пальцах, но Феликс занимается этим всю жизнь, а Хенджин хочет быть с ним и в следующей — от мыслительной процессии вновь становится легко. — Это какой-то иной уровень близости у вас уже, если честно, — проговаривает Джисон между хрустом лососевых чипсов. Хенджин покосился на них, а потом оказался придавленным яростной тирадой — вредная еда у Джисона теперь дозированная, и виноватым оказался Хенджин. Каким-то боком. — Я рад. Очень рад. С любовью ты выглядишь лучше. Жаль, конечно, что моей не хватило, но я понимаю, какая тебе была нужна. Я-то могу тебя в черный список бросить за незнание лора «Атаки Титанов», а у Феликса уже не получится. Придется объяснять. Фыркает даже не Хенджин — семенящий мимо Кками. Джисон завалился в его квартиру сразу, как отметил галочкой сообщение, будто не в соседнем жилом комплексе живет, а под входным ковриком, и теперь крошит картофель, создавая работу пылесосу и нервный тик — его хозяину. — Больше всего мне в Феликсе нравится не это, и даже не знание более четырех сотен тайтлов и десятков сюжетов игр, а то, что Кками ебейше довольный, — Джисон бросает взгляд на упавшую в лежанку собаку и на всякий случай поднимает ноги на диван — всегда верил в сглаз. — Добрый, как золотистый ретривер из рекламы традиционной американской семьи. Жаль, конечно, что не до швов, но тоже неплохо — не будет новых. Интересно, я могу его погладить? Полтора года не мог. — Проверь. — Да не так уж и интересно. Все меняется. Кроме Джисона, конечно — ведет себя, как покупатель квартиры, собаки, пылесоса, Хенджина: деловито хлопает дверцами, залезает даже в шкафчик в ванной, что-то кричит о плохом вкусе на смазки и громко нюхает какой-то бутылек, который еще не видел. Хенджин напоминает себе о том, что очень его любит, той братской любовью, которую ощущают бездомные дети друг к другу, псы к стае и стилус к графическому планшету, но упаковку презервативов из рук выдирает. Когда тирада о том, что Хенджин забыл, кто ему устроил жизнь, заканчивается, дверь за Джисоном хлопает. Кками перестает строить из себя чучело, начинает хрустеть кормом и бубнить, а Хенджин раскрывает ноутбук. С приходом Феликса начало растворяться желание запираться в куче работы и появилось новое. Экран бликует зеленым, голубым, чатом с заказчиком, пятнадцатью правками, где все прошлые стали неактуальными, но одна мысль продолжает настойчиво терроризировать какую-то из частей мозга. задохлик: да ну

вы:

реагируешь так, будто это — самое неожиданное решение.

задохлик: точно не потому что так и есть почти год я наблюдал за этой драмой, а сегодня она разрешается как быстро растут дети(

вы:

я старше.

задохлик: а я круче возраст — социальный конструкт, подобранный неверно нужно оценивать людей по крутости, так я буду выше всех Ткань рубашки не хрустит, но обволакивает совсем непривычно — Хенджин зарекся на официально-деловой сразу, как переступил порог школы в обратную сторону в двенадцатом классе. Он и не был обязательным — компания, добивавшаяся его внимания столько времени, вряд ли выгонит только потому, что на теле не та тряпка. Просто. Импульс, вспыхнувшая спичкой во время прогулки мысль, а следом — закашлявшийся Джисон и аплодирующий Минхо, когда Хенджин выглянул из-за тяжелой шторы примерочной. Посчитал за хороший знак, потому что самостоятельно оценить не получилось. Собеседование проходит мимо него. Благо, что формальность — документы были готовы давно, просто надеялись, что дождутся своего часа. Мозг зациклен на одной-единственной мысли даже в момент, когда ставятся подписи: Феликс заканчивает в восемь, с шести — пробки, а Хенджин в центре, а не в Мапхогу. Промежуточные точки есть на протяжении всего пути, но Хенджин в математике полный ноль — вся надежда на удачу и ее желание повернуться лицом еще раз. Хенджин надеется, что не потратил весь свой жизненный запас на встречу в «Розовом Котике» двадцатого марта. задохлик: я правда никогда бы и не подумал, что человек, устраиваясь в ведущую дизайнерскую компанию южной кореи, будет ссать по причине «может не успеть купить цветы своему мужчине» ты кадр просто дружу с тобой только потому, что твоя жизнь — самый смешной сериал на свете

вы:

хуевый из тебя друг.

задохлик: еще раз — и я зайду к тебе в квартиру после твоего перфоманса с букетом и стилем «учитель хван» даже думать не хочу, что именно я могу застать

вы:

…

задохлик: то-то и оно скачи, мой маленький ромео Последняя затяжка синхронизируется с подвижками в пробке — Хенджин вдавливает окурок в пепельницу между сидениями и цокает, кидая взгляд на время. Успевает, но так, что и шага лишнего не сделать. Букет выделяется на темной коже сидения пастельным пятном. Нашел — и слава Богу; апельсиновые цветы, которым совсем не место почти осенью, действительно кажутся благословением. Хенджин знает их язык, но не требует того же от Феликса — о желании вечной любви он может узнать своим хирургическим взглядом. Джисон говорит, что Хенджин изменился — стал дышать размереннее, не по временам года, глубже и четче. Перестал оглядываться на улице, рассматривать календарь каждое утро, выкуривать пачку за ночь и внутренне бросаться на каждого счастливого жителя Сеула. Хенджину кажется, что его голову вытащили из цемента, красиво запакованного и поданного, как естество. — О… Феликс дергает дверь из кабинета слишком сильно, и хлопок проходится по всему помещению, заглушая цоканье Ян Чонина. Уже не рыжий, шатен, но все такой же едкий и гадкий. Хенджин улыбается ему, удерживая в голове «он мой лучший друг» и «ты, кстати, вел себя так же в нашу первую встречу в ресторане». Иначе бы даже не заломились губы — настолько противный у него взгляд. — Тебе… Идет, — Феликс оказывается рядом быстро, проводит пальцами по — теперь — темным волосам почти невесомо, явно боясь нарушить укладку. — Когда ты покрасился?.. — Вчера вечером. Пока одним глазом смотрел «Хоримию». — Да?! На жалобный взгляд Чонин машет рукой и бурчит «сам закрою, проваливайте»; Хенджин наклоняет голову в вежливом жесте и двигается за жестикулирующим Феликсом. Такой милый в своей заинтересованности — падает в обсуждение с головой, почти проходит мимо машины и запинается только тогда, когда видит упаковочную бумагу на своем сидении — даже в двумерном мире не заметить персиковое пятно на черной коже сложно. — Это мне?! Что за праздник такой, милый? — он быстро наклоняется, смазанный клевок на щеке отдает теплом; в машине наконец родной, успокаивающий расшатанные за день нервы аромат. — Никакой. Я, кстати, устроился на работу. Теперь буду под кем-то, но со стабильным заработком и корпоративами. Ты когда-нибудь хотел побывать среди пьяных творческих личностей? — Не думал об этом. Будете обзываться странными оттенками и названиями кистей в фотошопе, а потом плакать по плакатам из девяностых? Смех прерывается тихим французским шансоном. Никогда бы Хенджин, слушающий тяжелый металл, не подумал, что личная волна в приложении настроится на романтику. Голос Феликса — его ахиллесова пята. Низкий, ровный, бархатный, он растекается поверх женского, правильно растягивает особенные французские звуки и иногда обращается к нему — Хенджин перевода все еще не знает, но ловит этот взгляд на светофорах, и на всякий случай плавится. Хороший. Хенджин правда до умопомрачения любит Феликса. — Я так часто здесь бываю, что у меня в квартире покрылся пылью диван, — громко говорит Феликс из кухни. Стук, шум воды, короткий напев заевшей фразы и на столе образовывается дизайнерская ваза, ломающая свет спота в светло-розовые кривые. Купил, когда их личная дорама только завязывалась, и не прогадал: что форзиции, что апельсины — все гармонирует с неровной стеклянной поверхностью и акварельным розовым. — Представляешь? Диван! Тканевый. Но я не жалуюсь, ты не подумай, я просто впервые увидел пыль на ткани. И сразу ее спылесосил — она меня напугала. Представляет. И как Феликс в ужасе орудовал пылесосом — представляет: успел прикипеть к его особенным отношениям с чистотой. Никогда у Хенджина так не блестела ванная. Кками скачет вокруг чужих ног, шумит и спотыкается, пока пытается взобраться на Феликса. Хенджин отточенными движениями заваривает чай, и кухня снова окутывается черникой; достает заварные пирожные — хотел брауни, но вряд ли в пекарне они были бы такими вкусными, как у Феликса. Он устал, и просить печь будет по-варварски, а сам Хенджин боится рушить эту хрупкую традицию: на его плечах — основные блюда, подсчет углеводов в них и выскабливание между строк пожелания Феликса, а на феликсовых — десерты. На животе появляются руки, а между лопаток бьет воздушное тепло дыхания и сопение — Феликс почти вдавил в себя чужую спину и глубоко дышит, перебирая ткань рубашки. Хенджин недоуменно касается маленьких ладоней — они, на удивление, достаточно теплые — Феликс явно не замерз. Скорее странно согрелся, хотя полы не включены. — Что такое? Феликс? Странно. Хенджин пытается развернуться, но натыкается на преграду в виде трех раз в неделю в зале — сил не хватает. Феликс сжимает его слишком сильно, и Хенджин сдается, пытаясь заглянуть за спину, не вертясь всем телом. Обломанные волоски, отросшие корни — макушка Феликса прижимается к нему почти обычно. На расспросы он машет головой из стороны в сторону, что-то бубнит и, в последний раз сжав Хенджина почти до кашля, срывается с места. — Эй! Стой! — Отпусти, я хочу в туалет, — брыкается Феликс, крутясь, как уж на раскаленной сковороде: Хенджин едва ли его успевает перехватить, не задев хваткой датчик и не сжав плечо слишком сильно. — Пусти! Пусти, кому говорят! Хенджин, я сейчас описаюсь. — Второй раз такой прием не прокатит, — Хенджин улыбается и протягивает чашку с чаем. Попытка задобрить, хотя он не до конца понимает, для чего и после чего — Феликс продолжает прятать взгляд и вздыхает на напоминание о дне, когда он подавился сладостью и плакал в чужом туалете, вводя лекарство. — Что не так? Тебя что-то расстроило? Ты домой хочешь? Громкое несогласие почти пугает. Хенджин растерянно моргает и медленно кивает — он просто предположил, а выгонять Феликса себе дороже. Сначала его сожрет собака, а потом он сам. Он понимает, чем руководствуется Феликс, покупая в эту квартиру вторую зубную щетку и личную чашку: в той, что на окраине Мапхогу, где уже давно есть и зубная щетка, и чашка, и даже все лекарства, его теперь никто не ждет. В эту — регулярно приглашают. Феликс бубнит себе под нос, крутя ложку в чае. Хенджин ничего не может расслышать, как бы ни пытался, и в конце концов цепляет пальцем подбородок — опущенный взгляд ни к чему хорошему еще никого не приводил. — Что с тобой? — Хенджин хмурится, прикладывая пальцы ко лбу. Феликс красный, и его ладони были теплыми. Еще не слишком холодно, но он не уверен в его иммунитете — они познакомились весной, когда было достаточно тепло, чтобы не простужаться. — Слушай, мне кажется, у тебя температура, — Феликс что-то коротко бросает, уворачиваясь. — Что? — Говорю, вряд ли. Мне нужно в душ. Ну, как минимум Феликс попался на попытке приврать. Теперь ему нужно в душ. Хенджин подозрительно оглядывает его: обычный, он двигает чашку дальше от края и поднимается, чтобы пройти в ванную, когда запястье ловят. — Ты недоговариваешь. Меня это напрягает и пугает. Тебе плохо? Что-то с сахаром? Ты хочешь есть? — Нет, — Феликс вцепляется пальцами в хватку. — Нет, — сжимает их сильнее, пытаясь отклеить от своего запястья. — И нет, — дергает, оставшись ни с чем: Хенджин держит крепко, но явно не сжимает до посинения. — Ты не отстанешь? Не отстанет, конечно. Они общались достаточно долго, чтобы Хенджин построил практически теории заговора о поведении Феликса, но до правды так и не дошел. Феликс думает и чувствует иначе, и в этом нет ничего плохого, если он делится — если этого не происходит, то Хенджину остается только гадать. Снова. Он не знает, что именно может скрывать Феликс, и очень боится узнать невовремя. — Да там ничего страшного, я клянусь тебе, мне просто очень неловко. Правда надо в душ. Ну не смотри на меня так! — Как? — Ну Хенджин, пусти, пусти, я просто схожу в душ и мы забудем об этой ситуации, — Феликс снова дергается, вскипая и хлопая ладонью по пальцам. Теперь он совсем красный, румянец пошел по шее и ниже — Хенджин с интересом разглядывает цвет, который раньше не видел. Не врет: реально неловко. Видимо, очень. — Да ты реально не понял что-ли еще или издеваешься?! — Честно говоря, складывается впечатление, что ты просто боишься признаться, что возбужден, но… — Хенджин с удивлением отмечает внезапную остановку — Феликс больше не копошится и только обиженно сопит. — Понятно. А в чем проблема? Я тебя пугаю? — Нет, — переставший сопротивляться Феликс встает между коленей Хенджина и смотрит сверху вниз, но не на него — на стол, пол и стену, будто на ней не обои, а картины. — Просто я вспомнил… Кое-что… Что ты мне предлагал, но в шутку… И теперь мне стыдно от себя. Ласково обводя предплечья Феликса пальцами, Хенджин быстро перебирает свою память: мало ли, что он там предлагал. В своей голове он Феликсу уже что угодно предложил, потому не уверен, что именно было в реальности. Да и чтобы в шутку… Или Феликс просто додумал, как это всегда у него бывает: когда он заранее решает, что Хенджину будет мерзко из-за раздраженной кожи под пластырем или что он не захочет помогать с попавшей под кожу шерстинкой. Феликс вытягивает информацию из других, но почти не делится ею сам, и терпеть не может разговоры об этом странном феномене, сразу строя из себя подобный Джисону сборник приколов. — Не понимаю тебя. — Вот и славно. — Феликс. Упрекающая интонация, правда, получилась случайно. Хенджин бы не хотел пересечь грань между настойчивостью и навязчивостью, но внезапно всплывшую догадку хочется хоть как-то подтвердить — уж слишком упрямо Феликс отводит взгляд, не желая смотреть с такой непривычной позиции. Он явно отговаривает сам себя от того, чтобы смотреть сверху вниз. — Да ну… Мой милый наконец-то подумал над тем, чтобы сесть мне на лицо? — Не говори это так! И почему ты зовешь меня милым перед тем, как сказать о чем-то… Таком?! Не смейся! Хенджин, не смейся! Он правда старается: сжимает губы, перехватывает вырывающиеся по-новой запястья и прижимает чужие пальцы под своим подбородком, заглядывая в глаза Феликса, но этот странный контраст его абсолютной непробиваемости к намекам и диких смущений убивает. Тихое извинение успокаивает Феликса, но, кажется, непроизвольное облизывание снова смущает — Хенджин почти видит, с какой скоростью поднимается краснота с шеи и до щек. Он не может себя контролировать. Совсем. Они уже выяснили, что не то что бы сочетаются в либидо — в Феликсе отнюдь не столько желания, сколько в Хенджине, но это не слишком мешает. Скорее раззадоривает — всегда интересно увидеть, что в следующий раз спровоцирует Феликса. В этот… — Вот кто тебя просил так одеваться? — бубнит Феликс, отворачиваясь все сильнее. О. Понятно. — Теперь отпускай. В душ реально надо, клянусь тебе воздушным рисом. — Ну раз воздушным рисом, то конечно, — Хенджин ослабляет хватку на секунду, тут же притягивая опешившего Феликса еще ближе и утыкаясь подбородком в его живот. — Но ты мне обещаешь, что вернешься и дашь себя съесть? — Ты… Блин… Хватит на меня так смотреть, — его кадык дергается и Феликс капитулирует, запрокидывая голову к горящим лампам. — Да. Ладно. Хорошо. Только отпусти меня, ради Бога. Близится день рождения Феликса, а по ощущениям подарок сделали Хенджину. Он укладывается на подушки, чтобы полистать бесконечные истории Джисона, прослушать файлы с заготовками песен и три лаконичных голосовых сообщения: на каждое — список выдуманных матов. Кому-то повезло в работе немного меньше, чем Хенджину, где его, по сути, отпустили в свободное плавание, разрешив выдвигать собственные идеи. Джисон был прав: то, что Феликс позволил заглянуть за кулисы его — казалось — беспечной жизни, сильно их сблизило. Он продолжает стесняться, машинально закрывает оголившийся живот руками, накидывает на свои ноги плед сразу, как оказывается в кровати, но потом будто бы опоминается. Наверное, Хенджин уже на пути к тому, чтобы стать тем домом, где совсем ничего не страшно. Теперь находить спиртовые салфетки, заткнутые в углы в спешке и забытые там, как беличьи запасы, не приходится; в спальне пустующая полка заполнилась антисептиками — что-то из разряда брюликов для сорок в феликсовой вариации: странный бутылек равен его спешной покупке. Однажды Хенджин нашел гелевый санитайзер в своем клатче, пока искал банковскую карту. Феликс на вопросительный взгляд ойкнул, но попросил оставить его там. Хенджин оставил. Если подумать, то кроме Феликса Хенджин никогда не видел настолько чувствительных людей: наконец войдя, заметив его взгляд, Феликс дернулся так, будто физически его ощутил на себе. Хенджин щурится, вглядываясь в полумрак и фиксируя чужую пижаму с шортами — попытку оттянуть неизбежное, даже если сквозь ткань все равно заметно чужое желание. Удивительно противоречиво: Феликс мнет край шорт одной рукой и выглядит незаинтересованным сам по себе, но отказаться от посетившей его мысли, по-видимому, так и не может. — Иди ко мне, — Хенджин двигается к краю кровати и раздвигает ноги пошире — так, чтобы Феликс мог встать между ними и привыкнуть, наконец, к незнакомому раннее ракурсу. Пальцы юрко забираются под чужую хлопковую футболку, и Феликс снова мелко вздрагивает, шумно выдыхая в потолок. — Смотри на меня. Ты передумал? Не хочешь, потому что стесняешься, или просто не хочешь? — Сам подумай! Мне кажется, ты надо мной уже откровенно смеешься, — бормочет Феликс, разглядывая новые шторы в спальне — будто не тестировал на них отпариватель совсем недавно. — Это не так. Я просто уточняю, потому что сам не до конца понимаю, что именно тебя напрягает, — пальцы пробираются чуть выше — там их парная родинка, и Хенджин, даже не глядя, ее оглаживает. Он не стремился к званиям самых прилежных ученика и студента, и даже не старался, чтобы запомнить учебный материал, но Феликса и его тело изучал с особой чуткостью и намеренно. — Хочу, чтобы ты не стеснялся или говорил о смущении прямо. Я не хочу быть причиной твоего дискомфорта. Хочу быть твоим уютом. Хочу, чтобы любить меня было комфортно во всех проявлениях. Ласковое прикосновение течет вниз по шее — туда, куда стекают чернила, где циркулирует кровь и отбивает пульс. Феликс слабо проводит ногтями по узору и вздыхает с протяжным французским ругательством. — Мне комфортно. Проблема не в тебе, — Феликс замолкает на пару секунд и с долей драматичности продолжает: — А в твоем предложении. Ехидство выползает само по себе, Хенджин даже не пытается его скрыть — сама мысль вызывает в нем желание облизнуться. Феликс наигранно морщится, но не наигранно переминается с ноги на ногу, когда Хенджин снова отодвигается, приглашая к себе. Феликс — красивый. Хенджин пишет статьи, иногда правда совсем дурацкие, где от реализма ноль без палочки, но описать великолепие своего парня, наверное, не сможет даже под дулом пистолета — Феликс не поддается описанию на любом из существующих языков со своим бледноватым оттенком кожи и тонкими бедрами, шорты и белье с которых соскальзывают за ту долю секунды, в которую Феликс внезапно смелеет. Смелость в нем не самый частый гость — она пропадает сразу, как только он подползает на четвереньках ближе. Плюшевые носки из разных наборов в свете торшера теряют свою яркость, но кожа по-прежнему выглядит притягательной — Хенджин, наверное, со стороны выглядит или поехавшим, или голодным, когда разглядывает бедра с маленькими синячками. — А может… Договорить Феликсу не удается — он успевает только вскрикнуть, прежде чем Хенджин поттягивает его правую ногу и закидывает за себя, поворачивая Феликса спиной. Теперь свет падает на острые зубья позвоночника, тонкую талию и изгиб ягодиц — Хенджин завороженно проводит, кажется, по всему телу сразу, и не сдерживает себя в комплиментах: ни у одного его, как выяснилось, есть пара своеобразных пунктиков. Феликс цепляется за чужие ребра с дрожащим восклицанием, заваливается немного вперед и хочет что-то сказать, но обрывается на громкий стон, когда язык размашисто проходит от мошонки до входа, а Хенджин двигается ниже, скатываясь с подушки. — Стой! — Уверен? — звонкий поцелуй, пришедшийся на ягодицу, резонирует даже в опустевшей голове Хенджина. Он проводит носом по коже, вдыхая еще не выветрившийся запах кокосового геля для душа и, кажется, скраба — вопрос, почему Феликса не было так долго, отпадает. — Нет. — Если точно передумаешь, скажи «хватит». Или ударь меня, если я не расслышу. — Не буду я тебя… Фраза обрывается на начавшемся звуке — Феликс, снова подвинутый чужой силой, сосредотачивается на том, чтобы удержаться в воздухе, упирается в чужой напрягшийся живот и скуляще выдыхает, почувствовав прикосновения языка ко входу. Однажды он обмолвился, что ему никогда не делали минет, и Хенджин два дня провел в задумчивости — лично ему своего парня круглосуточно хочется съесть. Мысль о том, чтобы его вылизать, держалась в голове так крепко, что никакой отравой ее было бы невозможно выгнать: это кажется особой формой ухода. Будь они в другой вселенной, Хенджин тратил бы на это сутки. Чувствуя ладони на своем животе, он самостоятельно отодвигает ягодицу в сторону, свободной рукой нажимая на бедро — не поддается. Скулит, когда кончик языка раздвигает уже немного подготовленные мышцы, но не садится полностью, сопротивляясь из последних, видимо, сил — мышцы мелко дрожат под пальцами. Хенджин перестает давить на них, раздвигая ягодицы обеими руками, и проталкивает язык глубже, перед этим снова широко мазнув. Феликс, всхлипнув, садится до конца, начиная беспорядочно царапать чужую кожу через ткань. Сквозь пелену собственного возбуждения слышно, как Феликс пытается восстановить дыхание, но постоянно проваливается в попытках, срываясь на звуки — молящие, жалобные и бесподобные — Хенджину почти больно от того, какое желание в нем вызывает уже родной голос. Руки неконтролируемо тянутся к острым коленям, по памяти нащупывают крохотные веснушки, спрятавшиеся в синяках на бедрах, родинку на боку; язык проталкивается глубже — Хенджин действительно уже не до конца осознает происходящее сам, руководствуясь только желанием или съесть Феликса, или довести до точки невозврата — и со вторым он наверняка справляется на отлично. Сдвинув колено в сторону, Хенджин тянет руку вперед и, стараясь не задеть член, на пробу жмет пальцами на самый низ чужого живота. Реакция получается той, которую он ожидал — Феликс громко, пораженно стонет, заваливаясь вперед, и кончает, всхлипывая несколько раз подряд. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Хенджин, перевернув Феликса на спину. Покрасневший, с глазами на мокром месте и дышащий через рот — таким Феликса он видел всего пару раз, и крайний был достаточно давно. — Рубашка, — тянет он жалостливо, закрывая лицо руками. Хенджин, забывший о своей одежде, недоуменно оглядывает ее — пятно на ткани выделяется и стремительно остывает. Забавно — именно из-за этой рубашки все и случилось, если верить словам Феликса. — Все в порядке. Дойдешь до душа сам? — отбросив рубашку на пол, Хенджин обеими руками убирает с веснушек светлые пряди — Феликс вспотел, и они прилипли ко скулам, носу и лбу, сделав его похожим на настоящего русала. И если раньше Хенджин был готов оказаться на окраине планеты, то сейчас — пойдет на любую глубину даже без песен и обещаний. Феликс несколько раз кивает, отводя взгляд на стену, и Хенджин, оставив клюющий поцелуй в ямке между точеных ключиц, покидает комнату, чтобы сходить в душ первым. Они не двигаются семимильными шагами, но родинки на спине Феликса уже изучены — взглядом, касаниями пальцев и поцелуями — не на испуганно сгорбленной и вздрагивающей, а на открытой в ощущении безопасности. Раны оставляют шрамы: Хенджин опасается единения со своим сердцем, Феликс — отколупывает признания о мерзости уколов из темных углов. Раны оставляют шрамы — Феликс оглаживает их кончиками пальцев, шепча на французском и двигаясь к чернилам на коже, а Хенджин — молча, но трепетно трогает губами. Шрамы остаются — от падения с велосипеда, от удара об угол парты в начальной школе, от неудачно поставленного датчика. От слов. Слова имеют вес. Почти настоящий, такой, что опускаются руки, плечи, а следом голова — как на гильотину. Слова. Имеют. Вес. Хенджин смотрит на свою мать, на ее отточенное, скульптурное, такое же, как у него лицо, ловящее свет его подъезда, и сипло выдыхает — она знает, прекрасно понимает, что имеют, но извинения, тщательно переписанные из черновика в черновик, окрученные позолоченным бантом и выданные, как подарок на день рождения — прошедший слишком давно, — разбитую в крошку вазу не соберут. В оскорблениях, ненависти, просьбах быть потише, разбитых чашках и «нет» веса больше, чем в листе черновика, золотом банте и извинениях, данных только спустя двадцать три года. — Принимаю извинения, но не прощаю, — в кухне раздается тихое ойканье и шипение, и Хенджин дергается в ту сторону неосознанно, забывая про подарки и натуженное в продуманных эмоциях лицо, но останавливает себя. Показывать то, что склеивает его вазу, он не намерен. — Уходи, пожалуйста, и больше не приходи… Мама. Вот оно. Так всегда было: они могут сидеть часами, пока Хенджин не ответит, не признается или не признает, а могут разойтись через две минуты, потому что посуда бьется за секунду, а замахнуться — очень просто. Чужое лицо окрашивается быстрой эмоцией — негативной, той, что пугала его годами и, кажется, напрягает до сих пор, и Хенджин перехватывает ручку двери поудобнее. За спиной раздаются тихие шаги и поспешное цоканье когтей — из нагретой кухни крадутся и Феликс, и Кками. У собаки в зубах мяч, у Феликса между пальцев — силиконовая лопатка с кремом. Это не просто плохая идея — Хенджин всем своим существом отвергает даже мысль о том, чтобы на его счастье смотрели те, кто всю жизнь от него ограждал. — Все нормально, mon amour? — в голосе звучит настороженность. Прийти должны были Минхо, Джисон и Коё, но Хенджин никак не возвращался на кухню, а теперь, почти наверняка, выглядит колеблющимся, растерянным и злым, а у Феликса в глазах рентген — он видит его насквозь. — Не очень, но ты можешь не беспокоиться. Я уже закончил, — подумав, припечатывает Хенджин. Он бросает за дверь последний взгляд — на лице, подготовленным лишь под положительный исход, от неожиданности эмоции меняют друг друга непривычно быстро. Неважно. Автоматический щелчок — что-то вроде громкой точки на печатной машинке. Отчего-то кажется, что точка выходит завершающей. Феликс смотрит жалостливо, Кками — носом подталкивает розовый блестящий мяч к стопе. Хенджин проводит по чужому виску носом — орехи, молочный парфюм и естественный запах Феликса смешиваются во что-то одно, вызывающее рефлекс почти неслышного чмока туда же. Крем получился вкусным — не приторный, но сладкий и мягкий, как подтаявшее на краю провинции домашнее мороженое с кокосовым привкусом. Феликс, оказывается, умеет чинить поломанные вещи почти бесследно — Хенджин отдавал свое зачерствелое, унылое сердце просто так, как залог без ценности, но, стоя в своей прихожей, откуда Феликс уже ушел шуршать на кухне, а Кками — побрел спать, слышит, как оно бьется. Сильно. Громко. По-живому.