Разомкнутый Круг

      Слепой не отшатнулся, когда холодные капли ударили в морду. Только моргнул — раз, другой — и медленно слизнул кровь с носа. Он стоял неровно, тяжесть недавно съеденного тянула вниз, лапы глубже вдавливались в мох у ручья. Волчий хвост дернулся и замер. Уши повернулись к ней, но не настороженно, а как поворачиваются к голосу, который интересен.       Она сказала «вожак».       Значит, знала. Или чуяла в нем Дом. Или просто видела так же ясно, как он — Изнанку.       Он не ответил сразу. Слепой вообще редко отвечал сразу — не потому что не знал, что сказать, а потому что предпочитает сначала услышать, что уже сказано.       В Лесу слова — это следы. Их нельзя бросать не глядя.       Он шагнул к ручью, опустил морду к воде. Пока что не умываться — всего лишь посмотреть. Из ручья, дробясь и искажаясь течением, проступил не волк, не человек, а нечто между: шесть лап, слишком умные глаза, пасть, где клыки были не только оружием, но и памятью.       «Тварь», — повторил Слепой, повернувшись в ее сторону — но глядя не прямо, а чуть мимо, как смотрят те, кто и так знает, где ты стоишь. Добавил спокойно:       «Имя как приговор. Или как шутка. Ты исчезаешь, когда за тобой идут. И остаешься, когда тебя не зовут».       Он сел. Просто опустился на задние лапы, тяжело, по-волчьи, показывая бок и горло разом. Не жест доверия, нет. Жест отсутствия намерения. Продолжил:       «Ты в Лесу не прячешься. Ты в него… вписана. Как если бы Лес тебя знал раньше меня».       Хвост его слегка качнулся, задел траву.       «Я Слепой, — добавил он наконец. — И я не спрашиваю просто так».       Он помолчал, давая воде заполнять паузу, и только потом — небрежно, почти лениво спросил:       «Зачем ты меня накормила, Тварь?»       Пантера склонила голову набок, что придало ее… лицу?! слегка насмешливое выражение. Шевельнула круглыми ушками. Сказала-подумала:       «Потому что мне есть до тебя дело?»       В ее мысленной интонации сквозил вопрос, но сама фраза вопросом не была. Она была ответом.       Шея оборотня слегка наклонилась — движение почти незаметное, но точное, как если бы он примерял услышанное к уже существующему узору.       «Есть дело» — это было… слишком по-человечески и слишком по-домашнему для Леса.       Вместо ответа он неспеша опустил морду к воде и все-таки умылся — не суетливо, не стыдясь, а как делают звери, когда решают, что чужое присутствие можно временно принять. Холодная вода стекала по шерсти, смывая кровь, запах добычи и что-то ещё — лишнее для разговора.       Потом он снова выпрямился и посмотрел на неё уже прямо. «Дело» — это когда хотят получить, — его внутренний голос звучал размеренно. — Или когда хотят удержать».       Снова пауза. В Лесу паузы не пустые — они наполнены шорохами, дыханием, дальними криками. Он дал ей наполниться.       «Ты не взяла ни того, ни другого, — продолжил оборотень. — Ты дала. И ушла»       Хвост его снова немного дернулся — не раздражённо, не игриво, а словно бы отмечая некую важную мысль.       «Значит, либо ты ошиблась, — сказал он спокойно, без упрёка. — Либо у тебя ко мне не «дело».       Слепой сделал шаг в её сторону —не вторгаясь, просто сокращая расстояние до честного.       «В Лесу так делают только по двум причинам, Тварь. Первая — когда признают равного. Вторая — когда проверяют, кто перед ними».       Он помолчал. А потом добавил — почти с ленцой, но в этой лени было напряжение натянутой струны:       «Я не люблю, когда меня проверяют».       И, выждав мгновенние, дополнил — уже без угрозы, без давления, почти как констатацию:       «Но я терплю это. Иногда».       «Некрасиво сомневаться, когда вполне уверен», — фыркнула Тварь, сопровождая свои «слова». — «Зачем бы мне проверять тебя, м?»       Она поднялась со своего места, прошла в каком-то дюйме от него — так, что шерстинки их на миг соприкоснулись, родив ток электричества по всей шкуре, и неторопливо скрылась в Лесу. Опять.       «До встречи, вожак!» — пронесся в голове ее ироничный голос.       Слепой позволил ей пройти — близко, слишком близко, — и лишь на этот короткий миг мышцы под шерстью напряглись, как если бы тело среагировало раньше мысли. Прикосновение было мгновенным, почти случайным, но Лес не знает случайностей. Шерсть к шерсти — как отметка мелом на двери: я была здесь.       Когда она исчезла между стволами, Слепой все ещё стоял, прислушиваясь. Уже не к шагам — к пустоте, которую она оставила. К тому, как Лес принял её уход без возражений. Лес, который, он знал, никогда ни под кого не подстраивался. Это было…показательно.       «Уверенность, — произнес он уже не ей, а Лесу, — обычно нуждается в подтверждении».       Вслух раздалось низкое, раскатистое рычание. Оно ушло в мох, в корни, в сырую землю. Ответа не было — ни с одной из сторон. Он не настаивал.       Волк медленно развернулся и пошёл в противоположную сторону — не за ней. Пока нет. Но шаги его легли в Лес иначе, чем прежде: внимательнее, собраннее, словно внутри что-то было помечено и отложено «на потом».       «До встречи», — повторил он про себя, уже без тени ее иронии.       Это не было обещанием. Это было признанием факта.       Лес таких встреч не забывает.       И он — тоже.

***

      Следующей ночью Слепой снова был в Лесу. И ещё следующей — снова. Точнее, ночь была в Доме, который он покидал, так как только ночью дела Дома могли отпустить вожака. На Изнанке бывали когда ночь, а когда и день, то солнце, то дождь, мелко сеющийся сквозь сито широких листьев, но не было запаха, не было голоса, не было присутствия.       Долго, вечность. Наверное, целую неделю. Оказалось, что в неделю прекрасно укладывается вечность — и ещё остается запасец на вторую.       Зачем он опять и опять, раз за разом оказывается здесь, он не до конца признавался даже себе. Он… ждал?       Ждать — слишком человеческое слово, с лишними смыслами.       Он просто не уходил.       И если Лес решит — он услышит.

***

      И вот однажды, когда вторая вечность спешила подвинуть к стенке первую, он снова вошел в Лес. Было едва пополудни, когда солнце пробивает даже густую крону деревьев. Свет ложился на шерсть пятнами, тёплыми и неровными. Полдень здесь был обманчив: слишком много тени, слишком много укрытий для того, что не желает быть найденным.       Шестилапый волк вышел на знакомую тропу и остановился. Не принюхивался — это было бы слишком явно. Он просто был. Давал Лесу время отозваться, как дают воде успокоиться, прежде чем вглядеться в отражение.       Он не искал следов. Не звал. Не проверял, отыщется ли запах.       Он знал: если она здесь — она знает, что он здесь тоже.       Это было странное состояние. Не охота, не патруль, не бегство. Почти покой — но не тот, что приходит от насыщения или усталости, а настороженный, собранный, как перед разговором, который может не состояться.       Оборотень сел, поджав под себя задние лапы, хвост улёгся дугой. Солнечный луч коснулся морды, и он не отвернулся.       Он не смог бы определить, что появилось первым: запах или присутствие. Наверное, одновременно, хотя раньше он сказал бы, что этого не бывает.       Не успел он, унюхав знакомую волну, поводить головой из стороны в сторону, определяя направление, как сверху, с ветки дерева, под которым он сидел, метнулась черная молния. Мягко, обманчиво легко.       И слишком внезапно. Лес полон внезапностей, но обычно не для Слепого.       Ее появление было… неожиданно. Словно она взялась из ниоткуда. Даже Ходокам, как и самому Слепому, нужны были хотя бы пару мгновений, несколько шагов, подменяющих одну реальность другой. Тварь же явилась сразу.       Спрыгнула с ветки, в полете зацепив его по холке мягкой лапой с убранными когтями. Как будто обозначая: хотела бы — лежал бы, как тот топотун. Или сообщая: ты водишь!..       Волк вскинулся. Касание по холке отозвалось не страхом и не злостью, а чистым, хищным щелчком внимания. Уши дернулись, хвост хлестнул по земле, лапы сами нашли опору. «Догонишь?» — резко ворвалось в его разум, прокатившись там от края до края биллиардным шаром.       Тварь припала перед ним на передние лапы, изогнув атласное туловище, взмахнула вооруженным хвостом. Янтарные глаза сверкнули лукаво и вызывающе. В следующий миг она спружинила вверх и сорвалась на бег, явно приглашая последовать за собой, включиться в игру, правила которой известны каждому в Лесу: догоняй или убегай. Не затем, зачем догоняют и убегают лесные жители, а словно бы понарошку. Но вызов был вполне взаправдашним.       Он дал ей фору. Не бросился следом мгновенно. И дело было вовсе не в вежливости или слабости, а в принятии и понимании игры.       В Лесу догоняют не тогда, когда могут, а тогда, когда надо. Он поднялся плавно, без суеты, как поднимаются те, кто уверен: бег — не спасение и не победа, а всего лишь форма разговора.       И лишь потом сорвался тоже.       Земля уносилась назад с мягкими толчками, шесть лап работали слаженно, без лишней силы, но и без уступок. Слепой не сокращал дистанцию резко — держал её, как натянутую бечевку, позволяя Твари чувствовать себя ведомой и ведущей одновременно. Не загонял. Не давил. Шёл ровно так, чтобы она знала: он здесь. Он в игре.       Лес расступался, принимал их бег, ветви хлестали по бокам, запахи вспыхивали и гасли, но он держал только один — её. Уже не как след, а как присутствие, как второе дыхание рядом со своим.       Ты выбрала, — подумал он, не посылая мысль целенаправленно, позволяя ей просто быть. — Значит, и я выбираю.       Он ускорился ровно на столько, чтобы она это почувствовала.       Тварь явно дурачилась: виртуозно лавировала между замшелых стволов, пропускала поваленные под брюхом в прыжке, подпрыгивала и отталкивалась в полете задними лапами наискось от разлетающейся щепками коры.       Погоня длилась недолго. Он был быстр, очень быстр. Но пантера была быстрее. Волки хороши на длинных дистанциях, гоня и изматывая добычу до полного изнеможения. Кошка же, хоть большая, хоть малая — прирожденный спринтер. На десяток миль ее не бы не хватило, как волка, но их и не понадобилось.       Лес всегда слушал Слепого, но ее он словно слушался. На каком-то из прыжков она вылетела из Леса — прямо посреди поля, утыканного остовами бурьянов. Всего в десятке-другом шагов от просевших ступеней крыльца, ведущих на дощатую рассохшуюся веранду.       Эту веранду, как и всё остальное немногое, что он мог бы назвать своим, дал ему Лес. Лес вынянчил его, подарил ему новую шкуру, сильные лапы и зрячие глаза. Лес давал ему кров и пищу, утешал, убаюкивал, учил и лечил. Лес проводил его на изнаночные дороги — впервые, и на одной из них для него, бездомного-серодомного оборотня, нашелся дом: с деревянной верандой и откуда-то постоянно берущимся кофе.       И вот сегодня Лес подставил Слепому подножку, явно сыграв не на его стороне. Десяток шагов, три прыжка для пантеры.       Два, потому что перед третьим она замерла на миг и обернулась, не в силах удержаться от зрелища: волк только и исключительно в Лесу, Слепой вылетел из-под его кромки с разгону, не ожидая, что он кончится так резко.       Лес всегда кончался и начинался резко — без опушек, робких кустарников, сразу вздымаясь стеной или отступая, словно перевернутая страница. Но никогда он не кончался вот так, возле самого его дома, возникнув посреди поля, на котором его сосед разводил сусликов.       Выплюнув из себя Слепого, Лес исчез, а Слепой кубарем покатился по полю, лишившись в прыжке трети конечностей, шерсти, клыков и хвоста. Цепляя сухие травинки на и без того взлохмаченные волосы. Одетый исключительно в них.