Бессонница

      Удача имеет удивительное свойство — отворачиваться от тебя именно в тот момент, когда ты готов к этому меньше всего. Это младшая Накагава уяснила ещё очень давно от старшей.       К удивлению Томоко, её рабочие дела спорились даже при её усталости. Теряя силы, но при том не останавливаясь ни на минуту, младшая Накагава отработала ещё один месяц без помощников, по-прежнему засыпая ближе к утру.       Если раньше Томоко не позволяла себе лечь спать прежде, чем она закончит большую часть бумажной работы, то теперь она вовсе не могла уснуть. Стоило её красным глазам с сеточкой воспаленных капилляров сомкнуться, как она теряла всякую возможность отключиться от гудящего мира и унять свои неугомонные мысли, не витающие, а мечущиеся в её сознании. С того мартовского дня, когда она обговорила с Годжо очень многое, а, быть может, и слишком многое, она не знала покоя. Рабочее время было для неё самым ценным: она отвлекалась от бесполезных размышлений, бестолковых и почему-то болезненных.        Накагава вовсе не была склонна драматизировать даже тягостные моменты, но почему-то именно в тот апрель все вокруг казалось ей омерзительным, а её жизнь будто бы стала одной большой трагедией. То ли Годжо и его проницательность сыграли с ней злую шутку и её подсадили на беспочвенные, как ей казалось, переживания, то ли все страдания оказались закопанными недостаточно глубоко.       Накагава по-прежнему полагалась на маску с шипами и всем сердцем верила в её силу.       Вдруг в её жизни вновь появился алкоголь: Накагава с удивлением обнаружила, что способна работать и со стаканом в руках, а порой и вовсе работала лучше. В нем было всего два недостатка: если вдруг она переходила границу и пила чуть больше допустимого, она вмиг теряла силы и погружалась в тоску. Томоко часто не знала свою меру, а тоска её все множилась. Должно быть, потому ей и становилось хуже день ото дня.       Тоска Томоко была особенной, сравнимой разве что с медленным удушьем. Накагава чувствовала, как ощущение безысходности день за днем закреплялось в её голове все прочнее и прочнее, устанавливая новое правило: теперь Томоко должна была жить и не надеяться на что-то лучшее. Впереди — тьма, отчуждение, будто бы промерзшая земля, на которой никогда не взойдет даже самый слабый и болезный росток. Эта апатия, не сопоставимая с просыпающимся после зимы миром, множилась, устремляя свои когтистые лапы на все четыре стороны и захватывая всего побольше, отравляя и умерщвляя.        Именно в тот момент, когда Накагава, держась из последних сил, боролась за своих пациентов, на её голову свалилось сразу несколько бед.       На 6 апреля Томоко назначила четыре приема, и все должно было пройти достаточно легко и уж точно без проблем. Все бы ничего, но с самого утра она получила два сообщения, одно — от бабушки, другое — от Сатору. Оба пришли к ней с новостями.       Старшая Накагава, как оказалось, наконец отыскала нужную Годжо информацию, потратив на это около трех выходных дней. Камэ писала, что Томоко может найти интересными некоторые бумаги и другие мелочи, которым было уже гораздо больше сотни лет, а потому просила внучку просмотреть всех их прежде, чем они будут переданы Годжо, а затем и в Колледж. Со всем этим старшая Накагава обещала заехать к младшей до начала рабочего дня.       Что же до Сатору, тот просто пообещал заехать к Томоко, забрать все необходимое и обсудить ещё несколько вопросов.       И младшая Накагава, как и всегда, будто бы должна была оказаться в нескольких местах одновременно. День обещал быть тяжелым.       Впервые за долгое время Томоко испытала скуку во время приема, даже несмотря на то, что считала это неприемлемым для психотерапевта. К ней пришла женщина, которая жаловалась на семейную жизнь. Её муж, глава крупной компании, в последние несколько месяцев стал меньше бывать дома и уделять совсем мало внимания семье. Женщина, как к тому и располагала ситуация, начала подозревать его в измене.        Младшая Накагава почти с самого начала догадалась, что дело было далеко не в другой женщине, а в объеме работы, а затем убедилась в своей правоте. Её клиентку, казалось, было совершенно невозможно переубедить или натолкнуть на рациональную мысль. Несмотря на отсутствие любых весомых поводов сомневаться в верности мужчины, проблема не могла бы быть решена без его прямого участия и без хотя бы малой доли снисходительности со стороны её клиентки.       И Томоко понимала обоих сразу. Женщина, суетливая, быть может, даже нервная, страдала вне зависимости от того, изменяет ли её муж ей или нет: в любом случае тот почти не видел семью, не видел жену, должно быть, даже не находил сил в очередной раз сказать ей, что любит, ценит и не оставит её с детьми. Но в этот раз мужчину Накагава понимала куда больше, должно быть, потому, что сама оказалась в такой же ситуации. Интересно, что бы было, если бы его жена все же попробовала поставить себя на его место?       О, это бессилие после изнурительной работы, бесконечных бумажек, нужных и не очень, слепящего холодного света (старшая Накагава всегда сравнивала такое освещение с лампами в хирургии) и вечных жалоб и требований со стороны едва знакомых людей! Едва ли что-то можно было сравнить с усталостью человека, который все силился довести дела до конца, клялся, что закончит все и отдохнет на славу, а затем оказывался заперт в череде дней, похожих один на другой. Томоко-то знала, что работе не бывает видно конца и края. Томоко-то понимала, почему проблема в той семье не разрешится, если мужчина не перестанет мучать себя, жену и детей и, наконец, возьмет хотя бы пару-тройку выходных.       Забавным Томоко находила то, что провела сеанс терапии не столько для пациента, сколько для её мужа. Женщина услышала одну заглавную мысль: ей нужно было упросить мужа во что бы то ни стало взять себе выходной. По правде говоря, Томоко хотела бы оказаться на месте женщины, но никак не на месте того, кто работал без продыху уже несколько месяцев. Эта мысль, высказанная в отношении другого человека, звучала как очевидная и единственно правильная, но почему-то не была применима к ней.       Что ж, женщине предстоял долгий разговор, а Томоко нужен был небольшой (как она считала) перерыв. Сигареты с кофе и, наверное, хорошим завтраком, должно было хватить.       Стоило ей выдохнуть после первого приема и закрыть за клиенткой дверь, как по кабинету раздался звон уведомления на телефоне. Томоко с опаской взглянула на экран: там было сообщение от Сатору.       «Я подъехал к офису, выйди буквально на пару минут, нужно поговорить.»        Накагава хотела бы сделать вид, что не видела сообщение Годжо (вернее, хотела бы притвориться, будто бы в этот день она вовсе не просыпалась), и выдержала минутную паузу прежде, чем ответить на него. Неужели было так сложно выбирать выражения, а не писать так, будто бы у него стряслась ужасная трагедия?! Почему Камэ нашла три дня для того, чтобы откопать всю нужную информацию для Сатору, но не нашла и минуты, чтобы передать все ему самостоятельно? За какие страшные грехи Годжо был послан ей именно в этот день?       А что, если не за грехи?       Томоко тяжело вздохнула, а затем начала глубоко дышать, чтобы прийти в себя. Она злилась, злилась так же, как и обычно — лишь на себя. Злилась на то, что теряла сдержанность и самоконтроль, на то, как ругала близких ей людей, на то, как реагировала на одно появление Годжо.       В миг в её сознании возникли воспоминания из того вечера в баре. Все разговоры, все взгляды, каждое касание — всё это должно было остаться там и забыться наутро, но, видно, была какая-то особая причина, по которой Томоко думала о произошедшем уже месяц. Снова и снова, с каждым новым упоминанием Годжо, в её сердце нарастала тоска, необъяснимо тяжелая, из-за которой становилось труднее и труднее дышать. Тот вечер, как пятно от ржавчины на белых одеждах, которое никак не выводилось, все не хотел уходить из её памяти. Нет, так продолжаться попросту не могло.       — Блять.       За минуту Томоко, должно быть, вспомнила чуть ли не половину своей жизни, в очередной раз задала себе вопросы о том, как до такого можно было докатиться, снова вспомнила руки Сатору, тяжело вздохнув. Из мыслей её вырвало очередное уведомление на телефоне.       «Ты здесь?»       Годжо вообще не умел терпеть, если только дело не касалось, конечно же, его старых друзей. Быть может, если бы он увидел Томоко хоть на миг, он бы вовсе перенес встречу на месяц, а, может, и на два: чуткий человек вроде него сразу бы рассудил, что в случае психотерапевта дело было плохо. В то утро мешки под её глазами были вздутыми, краснота на щеках отдавала в лиловый, а черные глаза казались серыми, без единого блика в них.       Но Годжо хотел видеть своего психотерапевта, и странно было то, с какой легкостью она не замечала очевидного.       «Спущусь через пару минут.»       Томоко захлопнула ноутбук, достала из ящика в столе новую пачку сигарет и а отряхивающимися руками сорвала золотистую ленточку с пленки. В горле совсем пересохло. Ещё пару минут назад, до сообщений от Годжо, ей не хотелось ни пить, не курить, а сейчас она уже жадными глотками осушила полулитровый стакан.        А самым ужасным было признание самой себе: она хотела видеть Годжо. Волнение, распирающее грудную клетку, едва ли походило на радость: то была попытка её уставшей головы найти хоть каплю хорошего во всем происходящем. С чего бы она вообще должна была радоваться появлению Сатору, особенно после таких сообщений?       Томоко стремительно шла по коридору, метая взгляд от одной двери из мутного стекла к другой. Все перед её глазами расплывалось в блеклое пятно: все было таким однообразным, таким тоскливым в синеватом свете, что смотреть вокруг не хотелось вовсе.       На выходе из здания офиса её встретил слепящий свет апрельского солнца: утро было и вправду хорошим, теплым. Там и тут мелькали солнечные зайчики, отражающиеся от панелей застекленного квартала.        Среди этого буйства света Томоко сразу заприметила статную фигуру в иссиня-черной одежде. Годжо, как и обычно, с маской на глазах, усмехался чему-то, что увидел в телефоне. Стоило ей зажмурить глаза и на секунду отвести взгляд от него, как тот вмиг оказался прямо перед ней. Томоко была готова поклясться: ещё мгновение назад он был в десятке метров от неё. Чертовщина, не иначе.       — Утречка, Томоко!       — Доброе утро, — спокойным тоном ответила Накагава, едва улыбнувшись, — Ты давно не заходил. Какими судьбами?       — Уже и подругу повидать не могу? — хитро ухмыльнулся Сатору, чуть наклонившись к Томоко. Последняя и бровью не повела: она, засунув руку в карман плаща, принялась искать пачку сигарет.       — Почему же? Всегда можешь. Я, конечно, долго говорить не смогу, но все вопросы ты можешь изложить вкратце.       Накагава зажгла сигарету и сделала первую затяжку. По телу раздалась приятная дрожь: это была её первая сигарета за день.       Вдруг Томоко нахмурилась и на секунду замерла. Блять, ну конечно же! Накагава тяжело вздохнула.       — Черт, я не взяла коробку от Камэ с собой. Я что-то с самого утра рассеянная. Ты же за ней?       — Да нет, на самом деле, дело-то не горящее. Если б ты не напомнила, я мог бы и не вспомнить. Да, кстати говоря, передавай Камэ мои благодарность и уважение. Она сделала то, что бестолковый народ в Колледже не мог сделать на протяжении десятков лет.       — Обязательно передам, — ответила Томоко, делая это затяжку, — Я не думала, что Колледж не мог найти никакой информации о моей семье, если им это было так нужно! Неужто все настолько плохо?..       — О-о, ты даже не представляешь, насколько, — заключил Годжо.       Он все смотрел на Томоко неотрывно. Та курила, смотря куда-то в пустоту, за спину Сатору. Да, она действительно была сама не своя.       — Я вечно забываю, что ты работаешь почти неотрывно. Во сколько у тебя следующий прием?       — В час дня, а что?       — Как смотришь на кофе или чай? Заодно и обсудили бы все вопросы.       Томоко блеснула серебристыми часами: у неё остались полтора свободных часа, в которые она планировала подремать. Впрочем, время, которое она могла бы провести с Годжо, тоже пошло бы ей на пользу.        — Тогда я зайду за коробкой, и мы с тобой дойдем в какое-нибудь место неподалеку.        — Я на машине, так что можем и проехать.       — Если ты не будешь против, я бы все же прошлась.       — Нисколько. Все же с твоей работой любая возможность чуть размяться хороша.       — Ха, это точно.       Накагава потушила сигарету и направилась обратно к офису, перебирая ключи от кабинета между пальцами. На улице была действительно приятная погода: апрельское солнце, ещё не такое яркое, как летнее, но уже греющее, играло бликами на окнах застекленных офисов. Цвет сакуры, ещё не набравший полную силу, уже радовал глаз нежными розоватыми лепестками. За все утро Накагава не почувствовала и единого порыва ветра: должно быть, в порту и вовсе был штиль.       Сатору задумчиво смотрел в спину Томоко: с ней точно было что-то не так, только пока он не мог выявить хоть одну единственную причину. В её случае было легко списать все на усталость, но в тот раз Годжо почему-то не верил своему предположению.       А Томоко тем временем шла в офис, широко раскрыв глаза: она все думала о словах Сатору, о том, как он, нагло вторгаясь в её жизнь, просто позвал её пить кофе в середине рабочего дня, даже не для того, чтобы всерьез о чем-то говорить. Что вообще творилось у него в голове? А она? Чем она была лучше?       Она бы запросто ответила на этот вопрос, если бы его задал пациент, описавший идентичную ситуацию. Казалось бы, все было на поверхности: человек, заинтересованный в общении, искал любую удобную возможность для встречи. Нет, Накагава вовсе не походила на Годжо: пока она избегала объект своего интереса всеми возможными способами, последний, не опасаясь показаться навязчивым или назойливым, открыто ждал общения. Томоко все уговаривала себя: нет, Сатору не искал в ней друга, не видел в ней сколь угодно нужного ему человека, а затем вновь упиралась в противоречие. Годжо бы не писал ей, не звонил, не звал бы её на встречи, если бы все ее негативные предположения выполнялись. Годжо бы не смотрел на неё так, будто бы из его глаз в любой момент могли посыпаться искры: уж больно часто она видела эти огоньки в его взгляде, те самые, которые было почти невозможно описать, но совершенно точно можно было объяснить, ведь так могли гореть лишь глаза человека, который жаждал жить. Да, влюбленность меняла в человеке многое.       А Томоко все бросала свой серый взгляд от одного угла к другому, так и не высматривая ничего. В миг сердце пропустило удар, глаза её заметались пуще прежнего: мир перед ней расплылся, оставив после себя несколько четких деталей. Вон та мигающая лампа на потолке в коридоре по левую руку от неё, тот кусок вырванного ковролина, серебряная табличка с номером «28» на двери соседнего кабинета. Это было все, на чем она могла сфокусировать свой взгляд. Чем дальше она шла, тем сложнее становилось дышать.       Погодите, влюбленность? Что она только что сказала чуть ли не вслух?