Тропинки - Нянварь

Первое, что успел подумать Аллен, прежде чем реальность развалилась на части — что ж, по крайней мере, это сработало. Портал открылся. Он не остался там, с тем белым демоном, чья «забота» чувствовалась острее любого клинка. На долю секунды, пока пространство за его спиной лишь трепетало, угрожая схлопнуться, мелькнула почти циничная мысль: «Ну вот. Прыжок совершён. Пять минут — полёт нормальный… если не считать того, что я разваливаюсь на части, а мой Ковчег похож на пойманную в бурю птицу». Потом эти пять минут закончились. Исчезла боль от ран. Исчез звук — сначала оглушительный рёв схлопывающегося портала, а потом и свист в ушах, сменившийся абсолютной, давящей тишиной небытия. Исчез даже образ Апокрифа — эта белая, безликая тень, которая хотела не убить его, а переписать, сделать «чистым». Осталось только падение. Но это было не падение вниз. Это было падение сквозь. Вокруг бушевала, не издавая ни звука, кричащая пустота. Ковчег — упорядоченный коридор, творение воли Ноя — был мёртв. То, сквозь что он летел сейчас, было его агонией, разрывом ткани не просто пространства, а самих законов. Обрывки чужих реальностей мелькали и рвались, как плёнка в старом проекторе: вот уголок кабинета Кросса с опрокинутой бутылкой виски, вот плащ Ленали, развевающийся на ветру, которого здесь не было и быть не могло, вот глаза Маны — тёплые, карие, полные укора. Они смотрели на него, и Аллен хотел закричать «Прости!», но у него не было ни голоса, ни воздуха в лёгких. «Отличный полёт, — съязвила какая-то отстранённая часть его сознания, та самая, что когда-то шутила с Лави и Ленали. — Всё по плану. Никаких внештатных ситуаций. Кроме, конечно, полного распада реальности и того, что моя собственная рука пытается меня съесть». Потому что турбуленция, та самая, что предсказывал девиз, началась не снаружи, а изнутри. Его левая рука, Коранованный клоун, загорелась. Не святым светом очищения, а ядовитым, лихорадочным жаром. Это было чувство, будто под кожу влили раскалённую смолу, в которой плавали осколки ржавого металла. Боль от прикосновения Апокрифа, та самая, что пыталась перекодировать его Невинность, вернулась втройне. Теперь источник угрозы был не снаружи. Он был внутри его собственной плоти, самой его сути. Аллен попытался вдохнуть, чтобы закричать, и в лёгкие ворвалась не воздушная, а какая-то жидкая, едкая субстанция, похожая на свет, превращённый в кислоту. Он закашлялся, и из его горла вырвался не звук, а сгусток искр, тут же поглощённый вихрем. «Что происходит со мной?» — пронеслось в панике. И он увидел. Внутренним взором, той связью, что соединяла его душу с Невинностью. Тонкие, паутинообразные белые нити — те самые, что выпустил Апокриф, — не исчезли. Они остались вплетёнными в самую структуру Коранованного клоуна, словно вирус в священный код. И они работали. На его глазах его рука, в которой содержалась невинность, искажался. Блеск тускнел, покрываясь чёрными, маслянистыми разводами, похожими на кровоподтёки на металле. Форма теряла чёткость, расплываясь то в бесформенную глыбу, то сжимаясь до тонкого, хищного стилета. Он больше не чувствовал свою руку как часть себя. Это был чужеродный паразит, враждебный организм, который методично пытался поглотить его изнутри. «Нет… — его мысль была слабым хрипом. — Это моя сила…моя рука… моя клятва…» Но рука горела. Символ его борьбы становился орудием его уничтожения. Каждое искажение, каждый мучительный спазм в руке отзывались в душе вспышкой первобытного ужаса. Он терял не просто оружие. Он терял якорь. Последнюю опору. «Всё в порядке, — саркастично заметил внутренний голос. — Просто небольшой сбой системы. Главное — сохранять оптимизм. И не смотреть на то, как твоя собственная душа разлагается в прямом эфире». Внешний хаос, словно отвечая на внутренний, достиг апогея. «Нормальный» этап полёта был давно позади. Теперь началось «самое интересное». Пространство сжалось в тугой узел, а затем рвануло во все стороны с силой рождения вселенной. Его швыряло, как тряпичную куклу, между стенами из спрессованных воспоминаний и потоками чужих судеб. Лица мелькали, искажались и плакали. Голоса звучали обрывками: смех Маны, приказ Генерала, тихий, навязчивый шёпот Апокрифа: «Позволь… сделаю тебя чистым…» «Чистым от чего? От себя самого? — в отчаянии подумал Аллен, цепляясь за остатки рациональности. — Прекрасный план. Просто замечательный. Спасибо, что посетили наш авиарейс в никуда. В случае разгерметизации салона… О, подождите, она уже произошла». Он боролся. Не с вихрем — с самим собой. С потерей контроля. С ужасом перед тем, что останется от Аллена Уокера, если этот процесс не остановится. Каждое усилие воли, каждая попытка мысленно схватиться за образ целого, неосквернённого Коронованного клоуна отзывалась новой волной агонии, будто он хватал голыми руками лезвие раскалённой бензопилы. И в самый пик этого кошмара, когда сознание уже готово было рассыпаться, как песчаный замок, произошёл рывок. Резкий, болезненный, выворачивающий всё нутро наизнанку. Будто его, наконец, вырвало из петли небытия и швырнуло в жёсткую, неприветливую реальность. Он пробивал слой за слоем — духовную атмосферу, время, саму материю. Воздух — настоящий, пахнущий углём, бетоном и далёким морем — с оглушительным рёвом ворвался в лёгкие, обжигая. Падение обрело направление, смысл и неумолимую гравитацию. Турбуленция сменилась леденящим холодом и воем ветра в ушах. Сквозь пелену слёз и чёрные пятна, плясавшие перед глазами, он увидел внизу, далеко-далеко, россыпи огней. Незнакомый, тесный, геометрически чужой город. «Странная архитектура… — промелькнуло в голове - но предчувствия были нехорошие. — Так значит, я где-то в Японии? Отлично. Отличное место для аварийной посадки. Особенно когда ты — авария». Мысли путались, распадались на простые сигналы: холод, боль, падение. Тело, израненное не в честном бою, а попыткой его собственной сущности его же поглотить, стало просто тяжёлым грузом. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма окончательно накрыла его, — странное, покалывающее ощущение на коже. Будто десятки невидимых, любопытных глаз со стороны этого спящего города на мгновение сфокусировались на нём, этом падающем духовном метеорите. «Ну что ж, — прошептало его сознание, уходя в небытие. — Приземление. Надеюсь, у них тут хорошая страховка». А потом не стало ничего. Ни боли, ни звука, ни мыслей. Только тишина после падения.