Тропинки - Нянварь

Воздух в заброшенной часовне был густым от пыли веков и тягучего, сладковатого запаха тления. Аллен Уокер, прижавшись спиной к облупившейся фреске с изображением скорбящего ангела, пытался перевести дух. Его левая рука, коранованный клоун, пульсировала смутной, тревожной болью — не от полученного удара, а изнутри, будто сама Невинность стонала в предчувствии. Именно тогда из-за разбитого витража, окрашивавшего пол в кроваво-красные и синие пятна, шагнул он. Не через дверь, не проломив стену — он просто материализовался, будто всегда был частью этой мрачной картины. «Кардинал…» — прошептал Аллен, узнавая легкие светлые волосы, аккуратные очки и черную сутану поверх длинного светлого пальто. Человек в очках улыбнулся. Улыбка была теплой, отеческой, такой, какой она была в столовой Ордена, когда он успокаивал друзей Аллена. «Аллен Уокер. Я так беспокоился о тебе», — голос кардинала звучал искренне, с ноткой печали. Он сделал шаг вперед, его ботинки не издали ни звука на каменном полу. «Все мы волнуемся. Особенно Сердце.» В этот момент боль в руке Аллена вспыхнула с новой силой. Он взглянул на тыльную сторону ладони — и увидел, как крестообразный шрам, символ его связи с Невинностью, на секунду исказился, будто по нему прошла рябь. Его Правый глаз, проклятый глаз Ноя, заныл в ответ, показывая не аур Акума, а нечто иное: ослепительно-белое, чистое и в то же время абсолютно бездушное свечение, исходившее от гостя. «Что… что ты такое?» — сорвалось с губ Аллена. Он отступил, инстинктивно приняв боевую стойку. Рука преобразилась, приняв форму огромного когтя. «Я — забота. Я — защита», — мягко ответил кардинал, не останавливаясь. Его глаза за стеклами очков не отражали света. «Ты носишь в себе угрозу, дитя. Память Четырнадцатого. Она может навредить Сердцу. Я должен это исправить.» Последнее слово повисло в воздухе ледяной угрозой. Боль в руке стала невыносимой. Аллен вскрикнул и ринулся в атаку. «Кросс Грейв!» Энергетический крест, способный разорвать демона, пронзил воздух. Кардинал даже не пошевелился. В сантиметрах от его груди выстрел рассыпался на миллионы светящихся частиц, будто наткнувшись на невидимую стену. И в этот миг дружелюбная маска сползла. Очки растаяли в воздухе. Легкие волосы втянулись в кожу. Сутана и пальто лопнули по швам, не в силах сдержать то, что начало расти изнутри. На их месте возникло существо. Существо абсолютно белого, матового, словно фарфорового, цвета. Оно было высоким, выше Тики Микка, и его тело покрывала сеть тонких трещин. Лицо было гладкой, безносой маской. А на груди пылал крест — точная, но чудовищная копия креста на руке Аллена. «Не сопротивляйся, Аллен, — голос больше не был человеческим. Он звучал как скрежет камней, но сохранял жуткое, методичное спокойствие. — Позволь мне слиться с тобой. Позволь мне подавить угрозу внутри. Это во благо Сердца.» Апокриф (теперь Аллен понимал, кто перед ним) двинулся. Его движения были неестественно плавными, лишенными инерции. Он не атаковал — он простирался к Аллену, словбо водяной поток. «Нет!» — закричал Аллен, отпрыгивая и нанося серию ударов когтем (коранованный клоун почему-то полностью не активировался). Каждый удар, способный разрезать сталь, отскакивал от белой плоти, оставляя лишь мгновенные царапины, которые тут же затягивались. И тогда Апокриф применил свою силу. Из креста на его груди вырвались не лучи, а тонкие, как паутина, белые нити. Они потянулись не к Аллену, а к его левой руке. К его Невинности. Агония была всепоглощающей. Это не было болью от раны. Это было чувство, будто твою душу, самую светлую её часть, выворачивают наизнанку и пачкают. Коготь дернулся, исказился. Кончики пальцев почернели, и от них поползли черные прожилки, похожие на трещины. Аллен закричал — не от физической боли, а от ужаса. Его Невинность, его оружие против Тьмы, восставала против него, превращаясь во что-то чужеродное под влиянием этой «святой» сущности. «Видишь? Она нестабильна. Она уязвима, — настойчиво звучал голос Апокрифа. Он был уже близко. — Ты слаб. Я сделаю тебя сильнее. Я сделаю тебя чистым.» Мысли Аллена метались, как загнанный зверь. Сражаться бесполезно. Каждый удар, каждая попытка использовать силу лишь давала Апокрифу больше контроля над его Невинностью. Страх за Сердце, за свою сущность, за всё, за что он сражался, парализовал сильнее любой магии. Но в этом парализующем ужасе вспыхнула одна ясная, холодная искра. Ковчег. Это был не план. Это был вопль инстинкта самосохранения. Отчаянным усилием воли, сквозь невыносимую боль в руке, он сконцентрировался. Не на атаке, а на воспоминании. На образе дверей, на чувстве пространства между мирами, которое когда-то открыл ему Четырнадцатый . В голове заиграла мелодия. «Я… не отдамся тебе!» — сквозь стиснутые зубы вырвался хрип. Пространство позади него затрепетало и разорвалось. Но это был не привычный стабильный портал. Это была дикая, корчащаяся дыра, искрящаяся черными и белыми молниями — отражение искаженного состояния его собственной Невинности. Врата Ковчега кричали от диссонанса. Апокриф, впервые за всю встречу, ускорился. Белая рука метнулась, чтобы схватить Аллена. Но было поздно. С последним остатком сил Аллен прыгнул назад, в разверстый хаос портала. Он видел, как белые нити Апокрифа протянулись вслед за ним, цепляясь за край разрыва, и как портал, словбо живое существо в агонии, с грохотом схлопнулся, отсекая эти щупальца. Потом не стало ни боли, ни звука, ни образа белого демона. Был только стремительный, неконтролируемый полет сквозь кричащую пустоту, где сталкивались и рвались в клочья реальности. Пять минут полет нормальный… — пронеслось в отключившемся сознании. Потом началась турбулентность. Экстремальная. Абсолютная. Его тело, израненное не в бою, а в попытке его собственной сущности его же поглотить, кувыркалось в духовном вихре. Последнее, что он успел почувствовать, прежде чем тьма поглотила его, — это резкий рывок, будто падение сквозь атмосферу, и далекие огни чужого, незнакомого города внизу.