Пойди туда- не зная куда. Принеси то, не зная что...

К парадному входу «Монте-Карло» бесшумно подкатил автомобиль, чья стоимость могла бы обеспечить безбедную жизнь небольшому африканскому государству. Когда двери распахнулись, даже видавшие виды швейцары на мгновение замерли. Из машины вышли трое. Красивые, безупречно одетые и до неприличия богатые — эта триада буквально излучала власть, заставляя окружающих инстинктивно расступаться, шептаться и смотреть им в след с тихой завистью. Первым на свет фонарей ступил омега, Пак Чимин. Если Чонгук был мечом этой компании, а Юнги — её щитом, то Чимин был её сердцем и чувствами. Единственный омега в мире, имеющий эксклюзивное право ввалиться в кабинет к самому Чону и, не стесняясь в выражениях, обложить того матами за пропущенный ужин у родителей. Только Пак мог заставить грозного Чон Чонгука покорно слушать нотации, а после — молча сунуть ему в руку телефон с уже набранным номером «папочки Чон», чтобы тот лично оправдывался перед семьей. Следом из машины выбрался Мин Юнги. Ворчливый альфа с вечно прищуренным взглядом и мегамозгом аналитика, способным разрулить любую катастрофу. В процветающей компании Чона, Юнги был тем самым гроссмейстером, который просчитывал ходы так, чтобы фирма оставалась в максимальном выигрыше при минимальных затратах. Он постоянно тусовался с Паком, создавая вокруг них странную, почти семейную ауру. И хотя оба клялись, что между ними никогда не было секса, Чонгук лишь скептически наблюдал, как при этих расспросах Пак заливается краской, а Мин заливисто ржёт. Замыкал шествие сам Чон Чонгук. И если Пак был сердцем, а Мин — мозгом, то Чонгук был неоспоримой силой, в которой брутальность альфы странным образом уживалась с чем-то почти детским. Он выглядел как оживший кошмар для конкурентов и запретная, мокрая мечта для всех остальных. Его тело, литое и мощное, едва сдерживала ткань дорогого костюма. От самой линии челюсти и до запястий его кожа была покрыта плотным полотном татуировок — чернильный лабиринт, который исчезал под манжетами рубашки, оставляя лишь догадываться, сколько истории и боли вбито под его кожу. В ушах тускло поблескивал целый арсенал из сережек, а бровь пересекала стальная штанга, добавляя его облику опасной, уличной остроты. Но самым парадоксальным в его внешности были глаза. Огромные, темные, с длинными ресницами — в них застыло выражение наивного младенца, смотрящего на мир с обезоруживающей чистотой. Этот взгляд вводил в заблуждение каждого, кто решался перейти ему дорогу. Конкуренты раз за разом совершали одну и ту же фатальную ошибку, принимая эту «детскую» невинность за слабость. Чонгук же щелкал их жизни и компании три раза в день: на завтрак, обед и ужин, не меняя выражения своего «святого» лица и даже не сбивая дыхания. Он вошел в зал казино, и шум голосов мгновенно стал тише. Чонгук не смотрел на людей — он смотрел сквозь них, неся в себе ту самую тяжелую энергию, которая заставляла омег инстинктивно поджимать хвосты, а альф — отводить взгляд. В эту ночь Чонгуку «пёрло» так, что дилеры за покерным столом начали бледнеть. Он забирал банк за банком, методично опустошая карманы самоуверенных богачей, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Его «детские » глаза смотрели на карты с пугающим безразличием. В какой-то момент, отодвинув очередную гору фишек, он замер. Его взгляд, тяжелый от накопленного за день напряжения, соскользнул в сторону. Там, у бара, рослый альфа прижимал к себе своего омегу, что-то шепча ему на ухо, отчего тот заливисто и искренне смеялся, утыкаясь носом в шею своего защитника. Чонгук смотрел на них почти с физической болью. Он, воротила бизнеса, который за сегодня заработал больше, чем все присутствующие за год, почувствовал себя нищим. Ему, человеку, под которого любой омега в этом зале подложил бы себя с доплатой, катастрофически не хватало этой простой, не купленной нежности. — Достало, — выдохнул он, и звук его голоса заставил Чимина и Юнги синхронно обернуться. Чонгук резко встал. Стул с сухим треском отлетел назад. — Заберите это всё, — он небрежно махнул рукой в сторону выигрыша, не глядя на друзей. — Я в отель. Мне нужно смыть с себя этот вечер. Он развернулся и пошел к выходу, чеканя шаг. Татуировки на его мощных руках казались в этом свете змеями, которые пытаются задушить своего владельца. Чимин и Юнги остались у стойки, провожая его тяжелым взглядом. — Видал? — Чимин вздохнул, помешивая лед в стакане. — Опять этот взгляд «брошенного щенка-убийцы». Он скоро сам себя сожрет. Юнги не ответил. Он медленно достал сигарету, и именно в этот момент к ним подплыл омега. Красивый, вышколенный, пахнущий дорогими подавителями. — Привет, мальчики, — промурлыкал он, касаясь пальцами плеча Мина. — Слышал, у вас сегодня большая удача? Может, отпразднуем? Мин Юнги медленно повернул к нему голову. Его аналитический мозг мгновенно считал всё: и жажду наживы в глазах омеги, и то точное количество блокаторов, которыми тот заглушал свою природу. В голове Юнги щелкнул затвор — план был готов. — Хочешь заработать столько, сколько не видела вся твоя семья за три поколения? — голос Мина стал деловым и холодным. Омега замер, его глаза азартно блеснули. Он уже знал, о ком пойдет речь. — Для Чон Чонгука? — выдохнул он. — Я готов. У меня как раз начинается течка… я всё спрячу под скотчем на шее, он и не поймет, почему его так тянет ко мне. Я его так охмурю, что он забудет, как его зовут. Чимин, слушавший это, отставил бокал и резко схватил Юнги за локоть, оттаскивая в сторону, пока омега прихорашивался перед зеркалом. — Ты совсем спятил, Юнги?! — Пак шипел, едва сдерживая крик. — Ты хочешь подложить эту корыстную дрянь нашему Гуку? С друзьями так не поступают! Он же доверяет нам, а ты… — Я делаю это, чтобы он перестал пялиться на чужое счастье и просто сбросил пар, — отрезал Юнги, стряхивая руку Пака. — Ему нужно трахнуть кого-то, кто не будет задавать вопросов. Этот омега идеально подходит. Он сделает всё, что Гук захочет, и завтра исчезнет с чеком в руках. — Ты не понимаешь, — шипел Пак, — Гук в таком состоянии, что он его просто пришибет, если почувствует подвох! Юнги медленно выдохнул дым, глядя сквозь Чимина на омегу, который у зеркала уже вовсю примерял роль будущего «мистера Чон». Взгляд Мина был ледяным, аналитическим — он уже просчитал все вероятности. — Послушай меня, Чимини, — Юнги чуть наклонился к другу, понизив голос до едва уловимого рокота. — Этот омега будет жопу рвать, в прямом смысле этого слова, чтобы попасть на узел Гука. Он из кожи вон вылезет, будет стонать, извиваться и пускать в ход все свои дешевые трюки, чтобы закрепиться в его жизни. Так что выдыхай, Мочи. Никто нашего Чона не окольцует, пока он сам этого не захочет. Пак молчал, и на его губах промелькнула тень усмешки — горькой и понимающей. — Но мы-то с тобой знаем больше, — продолжил он, — но никогда и никому, да, Кот? — Да, Мочи, никогда и никому, — туша сигарету, Юнги уже разложил весь план в своей голове. Юнги умел убеждать. Через пять минут они уже обсуждали детали: завтра вечером Минхо должен быть в номере, который снимет для него Мин. Омега отошел за шампанским, уже мысленно примеряя на себя статус «того самого, кто смог приручить Чона» — Ты сволочь, Юнги, — выдохнул Чимин, поправляя свой огненный пиджак. — Но, кажется, ты прав. Ему просто нужно выпустить пар. Омега-эскорт вернулся к ним, сияя от предвкушения. Он уже мысленно чувствовал под собой простыни президентского люкса, не подозревая, что для Мина он — лишь одноразовая батарейка, которую выбросят сразу после использования. — Завтра в восемь вечера, — бросил ему Юнги, шлепая по упругой заднице того.— И не забудь про подавители. Если Чон учует хотя бы намек на твой реальный запах раньше времени — ты вылетишь из номера быстрее, чем успеешь снять туфли. Покинув казино, Чонгук не вернулся в номер. Ему нужно было еще немного алкоголя, чтобы заглушить ту непонятную тоску, что грызла его изнутри. Он засел в баре отеля, прижав к губам стакан с тяжелым пойлом. Плечи альфы были напряжены, а татуировки на руках казались в полумраке чернильными кандалами. Тишину бара разрезали голоса сотрудников, которые за стойкой обсуждали какое -то завтрашнее событие. — Слышал? Завтра вечером у нас будет очень горячая вечеринка. Говорят, приедет сам ТэТэ! — Ты о том азиате-красавчике, про которого твердят, что он подобен богу? — второй бармен усмехнулся, протирая бокал. — Да, именно он! Его лицо — это просто шедевр. — Представляю, сколько операций он сделал, чтобы добиться такого успеха! — ядовито бросил первый. — Я бы поставил вопрос по-другому: со сколькими он переспал, чтобы стать вершиной шоу-бизнеса? Чонгук слушал это сквозь пары спиртного, и внутри него поднялась холодная, колючая волна желчи. Он скалился, не оборачиваясь. Этот «ТэТэ» в его представлении мгновенно превратился в очередную дешевую пустышку, в «последнюю блять», которая продала всё человеческое ради блеска софитов. Гук повернул голову, желая увидеть тех, кто так охотно обливает грязью какого то омегу. Увидев абсолютно простые, серые лица, полные зависти, он почувствовал тошноту. Он сам был в такой же «золотой клетке». Про него тоже говорили, что он «купил» успех или «шел по головам». Но вместо сочувствия к незнакомцу, Гук ощутил лишь презрение . Он швырнул купюры за выпивку и покинул бар, решив пройтись по набережной. Воздух ночного Монако обдал его прохладой, но алкоголь продолжал жечь вены. Гук шел мимо закрытых витрин и дорогих бутиков, пытаясь скрыться от навязчивых мыслей. Но куда бы он ни кинул взгляд, его провожали глаза неземной красоты. Огромный баннер на фасаде здания, подсвеченный софитами. Рекламный стенд у причала, где швартовались яхты. Обложка глянца за стеклом витрины. Сквозь глянцевый блеск и идеальную ретушь на него смотрел омега. Его взгляд был странным — в нем сквозила та же смертельная усталость и холодная пустота, которую Гук видел в зеркале каждое утро. Это лицо манило и одновременно заставляло альфу сжимать кулаки. Чонгук еще не знал, что этот «богический омега» сейчас сидит на балконе в том же отеле и делит свою боль с братом. Он знал только одно: завтра здесь будет какой — то ТэТэ. И Гук уже заранее презирал его, напитавшись сплетнями барменов, но при этом не мог заставить себя отвести взгляд от рекламных щитов.

***

Вечер в Монако дышал «золотой лихорадкой». Отель гудел, превратившись в ярмарку тщеславия, где каждый расшитый пайетками пиджак и каждое бриллиантовое колье кричало о статусе владельца. Чонгук стоял у высокой колонны, цедя виски и глядя на этот балаган с нескрываемым высокомерием, толкая язык в щеку. Его татуированная броня и штанга в брови резко контрастировали с холеными гостями, но именно он был здесь истинным хищником. Юнги, заметив, что их «заряженный» омега, Минхо, занял позицию для атаки, бросил на Чимина красноречивый взгляд. — Чимин-а, кажется, эта песня нам подходит, — произнес Мин с полуулыбкой, увлекая Пака в сторону танцпола. Они оставили Чонгука одного — беззащитного перед планом, который сами же запустили. Минхо начал сокращать дистанцию. Он сорвал пластырь на шее, и в воздух ударила концентрированная волна его течки. Запах был чудовищным: приторная, переспелая дыня, смешанная с тяжелой, липкой гарденией. Это был аромат испорченного десерта, оставленного на солнце. Чонгука буквально замутило; этот «грязный» дух вызывал у него только одно желание — ударить или убежать. Но именно в ту секунду, когда Минхо готов был вцепиться в него, мимо Чонгука прошел Тот Самый. Тэхён вошел в зал, когда вечеринка уже была в разгаре. Он наплевал на дресс-код: простые брендовые джинсы и тонкая черная водолазка, которая очерчивала его божественное тело с королевским достоинством, делая образ вызывающе интимным и при этом абсолютно закрытым. Никаких перьев, только лицо-шедевр, на котором застыло презрение к толпе. Джин, стоявший неподалеку, замер в шоке. Он ожидал увидеть брата в лучах славы, а перед ним был его «домашний» Тэтэ, чей выход был манифестом: «На хую вертел я ваши дресс-коды». Чонгук замер. В голове взорвалась тишина. Он ждал размалеванную куклу, а увидел это совершенство. И в тот же миг его сбил с ног шлейф аромата Тэхёна — чистый кокос и нежная ваниль. На контрасте с вонючей дыней Минхо это было похоже на глоток ледяной воды в аду. В голове Гука всплыли слова барменов: «последняя блять». «Надо же, как подготовился, — подумал он, скалясь внутри. — Пришел в водолазке, чтобы казаться недоступным. Знает, что это возбуждает сильнее». Чонгук мгновенно включил стратега. Ему нужно было убрать «дыню» со своего пути. Он повернулся к Минхо с обманчиво мягкой улыбкой. — У вас очень… настойчивый аромат, — произнес он, едва сдерживая рвотный позыв. — В каком номере вы остановились? Не хочется терять время на поиски. Минхо, сияя от восторга, выдохнул: — Номер 604, господин Чон… Я буду ждать вас через пятнадцать минут. — Ступайте. Я закончу дела и присоединюсь, — кивнул Гук. Как только омега-эскорт скрылся в лифте, маска вежливости сползла с лица Чонгука. Его ноздри трепетали, ловя в воздухе затихающие нотки кокоса. Он не пошел в 604. Он пошел по следу настоящего магнита своих инстинктов. Чон увидел, как « кокос» заходит в лифт. На табло замигала цифра — 7. Чонгук бросился к соседней кабине. Сердце билось непривычно часто — это не было азартом сделки. Это была первобытная охота за единственным живым запахом в этом пластиковом мире. Лифт дернулся вверх. Седьмой этаж. Номер 707. Чонгук вышел в коридор, чувствуя, как аромат кокоса становится всё плотнее, обещая ему ту самую «бушующую ночь», о которой он даже не смел мечтать. Тэхён зашел в номер и, не глядя, толкнул дверь за собой. Раздался глухой хлопок, который в его уставшем сознании прозвучал как окончательный щелчок замка. Ему показалось, что он надежно отгородился от мира, который весь вечер пытался откусить от него кусочек. Он стоял в темноте, позволяя тишине окутать себя, как кокону. Это было то единственное время суток, когда ему не нужно было держать спину идеально прямой, а взгляд — лучистым и «божественным». Тэхён медленно потянул за ворот черной водолазки, освобождая горло от удушающего ощущения закрытости, и сделал первый по-настоящему глубокий вдох за весь вечер. В этом вдохе был только он сам: аромат чистого кокоса и ванили, который в одиночестве номера больше не казался ему приманкой для стервятников. Тэ прошел к дивану, на ходу сбрасывая свои стоптанные туфли. Он почувствовал под босыми ступнями прохладу пола и почти физически ощутил, как с него сползает тяжелая позолоченная маска «ТэТэ». Он подошел к панорамному окну, глядя на огни Монако, и в его голове снова всплыли слова , которые он случайно услышал на съёмочной площадке о «сделанном лице». Тэхён горько усмехнулся своему отражению. Если бы они знали правду о его «бесплодии», о его вечном одиночестве в этой золотой клетке.... Внезапно по ногам потянуло холодком. Тихий, едва слышный скрип заставил его сердце пропустить удар. Тэхён медленно, боясь обернуться, посмотрел на отражение двери в стекле. Она не была закрыта. Узкая полоска света из коридора медленно расширялась, разрезая темноту номера. В этот проем бесшумно, словно дым, входила массивная фигура. Тэхён почувствовал, как воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и наэлектризованным — запах черного сандала в купе с легким оттенком дорогого коньяка, словно грозовое небо, заполнил всё пространство. Альфа. Он вошел и, не оборачиваясь, толкнул дверь уже по-настоящему. На этот раз замок щелкнул с отчетливым металлическим звуком, отрезая Тэхёну путь к отступлению, отсекая прошлое от настоящего. Тэхён вздрогнул, но не обернулся, продолжая прижиматься лбом к холодному стеклу. — Хён, я же сказал, что у меня просто болит голова... — тихо произнес он, обманывая самого себя, что это Сокджин пришел проверить его после внезапного ухода с вечеринки. Чонгук зашел внутрь и закрыл дверь на защелку. Звук металла о металл ознаменовал точку невозврата. Запах кокоса в комнате был настолько плотным, чистым и живым, что у Гука на мгновение кружится голова — это была не химия Минхо, а сама Жизнь. — Твой «хён» сильно удивится, если застанет нас здесь, — раздался низкий, бархатный голос Чонгука. Тэхён застыл. Этот голос вибрировал у него в позвоночнике, пробуждая первобытный трепет. Он медленно начал оборачиваться, и лунный свет постепенно осветил его лицо. Гук замер: перед ним был не просто красивый омега, а тот, кого его внутренний зверь признал мгновенно. Тэхён чувствовал, как жар, исходящий от этого татуированного альфы, буквально плавит его сопротивление. В его голове, привыкшей к анализу, наступила тишина. «Почему бы и нет?» — вспыхнула мысль. Он «пустоцвет», ему нечего терять, и эта ночь могла дать ему то, чего он был лишен — настоящую, дикую жизнь без масок. Тэхён сдался. Он сам сделал шаг навстречу, впиваясь тонкими пальцами в мощные плечи альфы. Внутри Гука проснулся истинный альфа, который годами спал в летаргическом сне. Каждая клетка его тела вибрировала: «Наш. Наш. Наш». Гук издал утробный рык абсолютного обладания и подхватил Тэхёна под бедра, отрывая от пола. Тэ послушно обхватил его ногами, вжимаясь всем телом в грудь, покрытую татуировками. Чонгук исследовал его тело, как священный текст, обжигая поцелуями ключицы и оставляя невидимые клейма. Запах кокоса и ванили смешивался с терпким сандалом альфы, запечатывая этот момент в подсознании навсегда. Чонгук вжимает Тэхёна в панорамное стекло, и холод поверхности контрастирует с невыносимым жаром их тел. Его татуированные пальцы грубо и собственнически переплетаются с изящными пальцами Тэ, пригвождая его руки к прозрачной преграде, за которой сияет Монако. В воздухе стоит густой, почти осязаемый аромат кокоса, ванили и терпкого мускуса — этот запах заполняет легкие, заставляя Чонгука терять рассудок и рычать прямо в изгиб шеи омеги. Тэхён запрокидывает голову, его стоны бьются о тишину номера, становясь всё громче и откровеннее. Он больше не «Божество», он — оголенный нерв, податливо выгибающийся навстречу каждому мощному толчку альфы, чувствуя, как внутри него зарождается первобытный шторм. Чонгук не просто берет его тело — он выжигает на нем свою подпись, двигаясь в рваном, сумасшедшем ритме, пока они оба не растворяются в этой дикой, запретной вспышке экстаза. — Твое тело... оно создано для меня, — хрипел Гук, вжимаясь лбом в лоб Тэхёна. В эту ночь два самых «пустых» и «бесплодных» человека во вселенной творили свою собственную реальность, не зная, что природа уже начала свой великий эксперимент.

***

Чонгук проснулся ближе к обеду в номере, который теперь напоминал поле битвы. Его разбудили Пак и Мин, зашедшие без стука. — Где он? — был его первый вопрос. Юнги, обладая острым нюхом альфы-аналитика, замер на пороге. Он сделал вдох и понял: план провалился в самом лучшем смысле этого слова. — Это не тот, — прошептал Юнги, и в его голосе слышался трепет. — Чимин, тот омега так не пах. Там была дешёвка, а здесь... здесь чистая природа. Чимин лишь хихикал, рассматривая засос на шее Чонгука. — Гукки, ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик с надписью «Счастье», — подколол он. Чонгук медленно, очень медленно поворачивает голову в сторону Чимина. Его зрачки расширены на всю радужку, а по телу проходит судорога. Внутренний зверь, находящийся в пике гона, воспринимает любой шум и насмешку как угрозу своей территории и своей (пусть и исчезнувшей) паре. Юнги видит, как у Чонгука вздуваются вены на шее и как пальцы впиваются в матрас, раздирая дорогую ткань. — Чимин, назад! — рявкает Юнги. Но Пак не успевает среагировать. Чонгук издает низкий, вибрирующий рык, от которого у Чимина подкашиваются ноги. Это не просто злость — это гон чистой воды. Альфа в этом состоянии не контролирует себя, он защищает пространство, где еще остался запах его омеги. Юнги в два прыжка преодолевает расстояние до Чимина, хватает его за шиворот и буквально вышвыривает из номера в коридор. Пак падает на ковер, расширенными от ужаса глазами глядя на друга. Юнги захлопывает дверь перед самым носом разъяренного Чонгука и прижимается к ней спиной, тяжело дыша. — Совсем мозги растерял, Мочи?! — шипит Юнги на замершего в шоке Пака. — Ты что, не видишь? У него настоящий гон. Он сейчас не Чонгук, он — зверь на пустой стоянке. Зайди ты еще на шаг — и он бы тебе горло перегрыз просто за то, что ты дышишь его кокосом! Чимин сидит на полу, прижав ладонь к груди. До него только сейчас доходит: они планировали «легкую интрижку», а спровоцировали природный взрыв. — Но... Юни... — голос Чимина дрожит, срываясь на шепот. — Последние пять лет у Гука не было гона! Именно поэтому, тот врач из Швейцарии и поставил ему диагноз — азооспермия. Он же официально «пустой»! Чимин поднимает на Юнги взгляд, полный осознания катастрофы. — Если у него гон... то кто был с ним ночью? Кто смог «включить» его спустя пять лет мертвого штиля? И что теперь будет с тем омегой? Ты же понимаешь, что Гук его из-под земли достанет? Юнги смотрит на закрытую дверь, за которой слышен грохот переворачиваемой мебели. — Теперь, Чимини, у нас одна проблема: найти того, кто выжил после гона Чон Чонгука. Потому что теперь Гук не успокоится, пока не пометит его по-настоящему. Мин боком входит в номер и останавливается у двери. — Ты сейчас о нем говорил с Паком? — Гук резко сел, чувствуя, как в груди начинает выть зверь. — Я спрашиваю: ГДЕ. МОЙ. ОМЕГА?. Юнги подошел ближе, его лицо стало серьезным. — Чонгук, мы наняли Минхо. Он пах дыней, от запаха которой дохли мухи на подлете и сейчас он рыдает в номере 604, потому что ты к нему не пришел. А этот... кто бы он ни был, он просто «незнакомец», который ошибся дверью. Ты понимаешь, что ты провел ночь с призраком? Чонгук замер. Мир вокруг начал рушиться. Тот омега, который отдавался ему с такой страстью, был настоящим и случайным? Он ушел, потому что ничего не был должен? — Ищи его! — рявкнул Гук, бросаясь к одежде в поисках хотя бы записки, но находя лишь пустоту. — Поднимай записи камер, делайте что хотите! Я хочу знать, кто был в этом номере! Монако заливало полуденное солнце, но для Чонгука мир сузился до размеров одной комнаты, пропитанной ароматом, который медленно умирал без своего омеги. Номер 707 превратился в клетку, где зверь метался в поисках следа. — Записи камер стерты, — голос Юнги из-за спины звучал как приговор. — Ресепшен клянется, что в это крыло никто посторонний не заходил. Джин Ким выкупил весь этаж для своей свиты, там комар не пролетит незамеченным. Чонгук не ответил. Он подошел к панорамному окну, почти вплотную прижавшись лбом к стеклу — туда, где еще недавно стоял Он. Прямо напротив отеля, на фасаде элитного торгового центра, висел гигантский баннер. С него на город смотрело «Божество» — ТэТэ. Идеальная кожа, подсвеченная софитами, взгляд, полный ледяного превосходства, и губы, тронутые едва заметной, высокомерной улыбкой. Это был продукт. Идеальный, недосягаемый шедевр, созданный, чтобы его вожделели миллионы, но никто не смел коснуться. Чонгук смотрел прямо в эти огромные глаза на плакате. В его памяти всплывал другой образ: распахнутый ворот черной водолазки, затуманенный страстью взгляд, босые ступни на холодном мраморе и отчаянный, живой шепот в темноте. Тот омега пах Жизнью, кокосом и ванилью. А этот, с баннера, пах деньгами и фальшью, о которой так ядовито распинались бармены. — Где ты, черт возьми?! — рык Чонгука заставил стекло мелко завибрировать. Он ударил кулаком по раме, не сводя яростного взгляда с билборда. Зверь внутри него выл, не понимая, почему его хозяин так глуп. Чонгук искал своего «незнакомца» в толпе, в списках персонала, в портовых доках, не осознавая, что смотрит на него в упор. Для него ТэТэ был «последней блядью» из сплетен. А тот, кто подарил ему вселенную в номере 707, был единственным смыслом, который он когда-либо находил. Пока Чонгук в бреду гона вдыхал кокосовый шлейф в номере 707, Сокджин уже действовал. Он не был бы Кимом, если бы не чувствовал опасность за версту. Едва Тэхён, со следами чужих рук на плечах, вернулся в свой номер, Джин понял: протоколы безопасности нарушены. И виноват в этом не только Тэ, но и тот альфа, чей тяжелый сандаловый след заполнил коридор. — Удали всё, — коротко бросил Джин в трубку своему начальнику службы безопасности, пока Тэхён дрожащими руками пытался налить себе воды. — Семь минут до его входа в номер и сорок минут после его ухода. Коридор, лифты, лобби. Чтобы даже пикселя не осталось. Сбой системы, короткое замыкание — мне плевать на версию. Главное, чтобы Ким Тэхёна в эту ночь в этом крыле официально не существовало. Джин догадывался, что альфа, который провел ночь с его братом — человек, который не привык проигрывать. И если он захочет найти «своего» омегу, он перевернет Монако. Но против влияния будущего президента Ким-групп даже ресурсы какого то альфача в гоне оказались бессильны. Пока Гук спал, цифровые следы Тэхёна стирались из памяти серверов отеля, превращая реальность в миф. — Тэ, собирайся, — Джин вошел в спальню брата, прерывая его оцепенение. — Мы уезжаем. К черту Сеул и к черту Париж до конца недели. Мы летим в Тоскану. В наш загородный дом. Только ты, я и тишина виноградников. Спустя сутки они уже сидели на открытой террасе их итальянского поместья. Тэхён с аппетитом уплетал пасту, которую Джин приготовил сам, щурясь от ласкового солнца. На омеге была простая белая льняная рубашка с закатанными рукавами, на лице — ни капли грима, только легкий загар и непривычная безмятежность. — Знаешь, хён... Ты сейчас выглядишь гораздо правильнее, чем в том костюме в Монако, — произнес Тэхён, облизывая вилку. — С твоими талантами ты бы мог открыть свой ресторан. Я уверен, Мишлен бы с радостью красовался на твоей вывеске. Это было бы легендарно. Сокджин внезапно замер с бокалом вина в руке. Его лицо стало жестким, а в глазах проскользнула такая тоска, что Тэхёну стало не по себе. Джин посмотрел на свои руки — руки шеф-повара, которые по воле семьи вынуждены подписывать холодные контракты. — Ресторан... Да мне хотя бы самый запущенный паб где-нибудь у черта на рогах! — горько усмехнулся Джин. — Я бы сам выбирал продукты на рынке, сам стоял у плиты... Никаких советов директоров и графиков слияний. Просто я, кухня и люди, которым вкусно. Но мы — Кимы, Тэ. Нам не положено хотеть пабов. Нам положено хотеть власти. Отец и папа никогда бы не поняли, как можно променять империю на запах чеснока и базилика. Тэхён смотрел на брата и остро понимал: они оба — заложники. Один заперт в статусе «Божества», другой — в кресле «Президента». — Мы могли бы сбежать, Джини. В какую-нибудь другую жизнь. Ты бы кормил людей, а я бы... просто жил. Джин лишь треплет Тэ по волосам: «Ешь давай, беглец. Мне через три дня в Сеул. Там ждут великие дела». Солнце медленно тонуло в виноградниках, окрашивая террасу в кроваво-золотой цвет. — Тэ... Посмотри на себя здесь. Ты же другой. Может, бросишь всё к чертям и вернемся домой? Я найду способ прикрыть тебя перед отцом. Просто живи. В глазах Тэхёна вспыхнуло искушение, но сменилось холодной решимостью. — Нет, хён. Пока я могу, я буду впереди всех. До самого конца. Думаешь, я не знаю, что шепчут у меня за спиной? Что я сделал хуллион операций? Что я сплю с каждым встречным за деньги? — Это же не так? — почти шепотом спросил Джин. — Нет. Я тот, кто я есть... я улекс. Натуральная красота, скрывающая шипы, — Тэхён выпрямился, снова становясь тем самым недосягаемым Божеством. — Пусть шепчут. Пока они смотрят на меня, они не видят того, что внутри. И это моя единственная победа.