синдром отмены.

между нами только одно отличие,

дональд. ты хочешь стать нормальным.

ты этого жаждешь. именно это разделило нас.

переезд в сша открыл перед ильей двойственную, почти изуверскую реальность, в которой ослепительная возможность построить блестящую карьеру в хоккее неотступно соседствовала с тенью непонятного недомогания, навещающего его один или два раза за сезон. несвойственная апатия, ощущение скованности и одышка, — чем он раньше никогда не страдал, — посещали его уже не в первый раз. сам он упорно списывал это состояние на тяготы акклиматизации или же на приятную усталость, рожденную любимой игрой. и тем не менее, внутреннее раздражение от такой неопределенности медленно точило его изнутри. порой головная боль, тупая и назойливая, не отпускала его неделями, не поддаваясь ни аптечным таблеткам, ни отчаянным попыткам наладить режим, когда он старался спать больше, питаться правильно, копить драгоценные силы. всё это рассасывалось в пустоте, без видимой причины и логики. он не мог уловить закономерности, не понимая, откуда приходит этот странный упадок. бессилие перед собственной природой лишь распаляло в нем глухое, постоянное раздражение, от которого не было спасения. однако существовала и обратная, пугающая сторона этой медали, ибо в те самые периоды физического упадка он преображался на льду до неузнаваемости, становясь не просто игроком, а подлинной силой природы, прорывным танком, потерявшим всякое чувство самосохранения и страха. его и без того известная сложная и агрессивная манера игры в эти особые недели достигала такого накала, что против него ополчался не только соперник, но порой и сама ледяная площадка, которую он словно стремился разломать. он не боялся ни возможных травм, ни злобы со стороны оппонентов и их разъяренных фанатов, и даже сокомандники, ободрявшие его обычно, начинали поглядывать на него с неловкой опаской, намекая на его невыносимость. но илью это не волновало ни капли, ибо в этом странном состоянии он обретал пугающую, абсолютную ясность, где не существовало ничего, кроме цели, шайбы и ледяного поля, требующего полного уничтожения. ярость, рожденная из внутренней слабости, становилась его главным и самым ненадежным оружием. а ещё большим минусом, который он раньше не осознавал в полной мере, оказалась непреодолимая разница культур и почти унизительное незнание языка, нависавшее над ним тяжким молчаливым упрёком. это накладывало не только бытовые сложности, но и возлагало груз новой, незнакомой ответственности, требуя от него постоянного усилия, которое выматывало порой сильнее самой изнурительной тренировки. он должен не просто справиться с простейшим донесением информации, ему прямо-таки нужно иметь возможность изъясняться наравне с другими. илья, страстно желающий не отставать от стремительного мира хоккея, мира, который он, безусловно, любил всем сердцем, проводил ночи напролёт и свои скудные выходные, упорно штудируя этот чёртов язык королевы, то и дело впадая в ярость и ненавидя себя за прошлую беспечность. он корил себя за то, что в школе ограничился жалкой горсткой неправильных глаголов, смутным пониманием «инговых» окончаний и детским знанием о том, что mouse во множественном числе становится mice, — теперь же эти обрывки казались ему бесполезным хламом, неспособным спасти его от стыда непонимания. так или иначе, даже если отбросить необходимость общения с командой, что, к его удивлению, начало приносить ему реальное удовольствие, ему было жизненно важно держать лицо на официальных интервью и многочисленных встречах. ведь дома, в россии, он был известен не только силовой игрой, но и своим острым, точным языком. розанов неоднократно умудрялся выигрывать пространство ещё до выхода на лёд, деморализуя соперников язвительным словом или меткой шуткой. потерять это оружие означало для него стать половинчатым, урезанным. потому-то илья с безрассудной одержимостью пытался впихнуть в себя все грамматические формы и идиоматические обороты разом, терзая слух бесконечными повторами и чувствуя, как его собственное горло предательски отказывается выводить непривычные звуки. именно поэтому он был бесконечно, почти болезненно благодарен тому парню из вспомогательного персонала, что отыскал для него в этом ебучем бостоне потрёпанный учебник «happy english» — нелепая, цветастая книжка стала для него своеобразным спасательным кругом. во всем этом сложном и абсолютно далеком от его изначального понимания мире существовала ещё одна незыблемая константа, что заставляла его любить уже не просто саму суть хоккея, а именно эту лигу с её особыми правилами, этими командами и этой историей, которая теперь писалась и с его участием. этой константой был шейн холландер, а точнее, их набирающее обороты соперничество, ставшее легендарным уже после первого сезона и обрастающее с каждым матчем новыми слоями личной истории и почти мифического противостояния. как бы розанов ни пытался скрыть это за маской равнодушия или показной суровости, ему втайне нравилось погружаться в этот созданный медиа мир их дуэли. он с особым, тщательно скрываемым удовольствием смотрел вечерние спортивные шоу, где их с холландером игру друг против друга разбирали до мельчайших деталей, вычленяя каждое действие, каждый выбор, строя на этом хрупкие прогнозы будущих столкновений, — хотя подавляющую часть комментариев он даже не понимал, довольствуясь только эмоциями ведущих. это согревало его изнутри, придавая всему происходящему глубину и многомерность, которых не было в простой игре. он любил играть против шейна холландера. в этом и заключалась странная притягательность этого положения, ибо илья вообще обожал находиться в самом эпицентре внимания, чувствовать на себе фокус тысяч взглядов, но лишь при одном условии — чтобы это внимание было разделённым, чтобы в центре повествования всегда стояли они оба, неразрывно связанные узами спортивной вражды и взаимного уважения. быть объектом анализа и обсуждения в одиночку было для него пустым и неинтересным шумом, но когда речь заходила о нём и холландере, это превращалось в своеобразный спектакль. соперничество давало ему не только спортивную мотивацию, но и чувство принадлежности к чему-то большему, чем просто карьера. к нарративу, который волновал болельщиков и заставлял его самого смотреть на игру иными глазами, видя в ней не только борьбу за шайбу, но и продолжение их личного, безмолвного диалога, ведущегося на языке силы, скорости и хоккейного интеллекта. а ещё он слишком сильно, до мучительной четкости, помнил тот вечер после драфта, который должен был стать для него праздником, а обернулся странным, тревожным прологом. по какой-то неясной, смущающей его самого причине, именно в тот год, когда его только-только взяли в нхл, и начались эти периодические недомогания, будто тело восставало против самой грандиозной удачи его жизни. и именно в эту ночь, после утомительной фотосессии в своей новой, пахнущей свежей тканью бостонской форме, ему жутко не спалось, будто всё нутро было перевернуто с ног на голову. испытывая то ли головокружение, то ли мелкую, предательскую дрожь в мышцах, он не стал раздумывать долго, инстинктивно помня, что все эти призрачные симптомы отступят на второй план, если хорошенько, до седьмого пота, разобраться с физической реальностью. узнав на ресепшене отеля, в какой стороне находится круглосуточный спортзал, он мигом устремился туда в предрассветной тишине, желая поскорее расстаться с гложущим чувством какой-то критической, душащей незавершённости. будто главное событие ещё впереди, а драфт был лишь тенью, даже не первым уровнем. в почти пустом, залитом холодным светом неоновых ламп зале он оказался, однако, не один: за одним из тренажёров сидел сосредоточенный и весь в движении, тот самый холландер, которого илья уже успел слегка, по спортивной привычке, возненавидеть. но в большей степени — заинтересоваться с неприязненным любопытством. шейн играл иначе. не так, как все остальные, и розанов никогда не сказал бы этого вслух даже под пыткой, но это было до неприличия красиво. гораздо красивее, чем игра кого-либо другого, уже заочно или лично знакомого илье. в игре канадца была какая-то невыносимая грация и расчётливая ярость — идеальный сплав. в какой-то из иных, более милостивых вселенных, их бы определили в одну команду, и, как говаривал кто-то из приятелей ильи за бутылкой пива, это стало бы непобедимым, сокрушающим любые защиты тандемом. хотя, сам бостонец, наблюдая тогда за холландером, за тем, как тот с безупречной техникой выполнял упражнение, был внутренне уверен, что в одной раздевалке они бы непременно сошлись в смертельной схватке за место капитана, ибо два таких солнца не могли ужиться в одной звездной системе, обрекая её на неминуемый взрыв. мысль, горькая и восхищённая одновременно, заставила его лишь сильнее сжать поручни, погружаясь в свою собственную, одинокую работу, но уже с ощущением, что где-то рядом, в этом ночном городе, бьётся точно такое же ненасытное сердце. ожидаемо, постепенно илье становилось лучше. с каждым движением, доводя себя до одышки, он будто снова учился дышать. краем глаза он поглядывал на своего главного соперника, с ухмылкой замечая, что тот явно пытается соревноваться с ним в скорости на велотренажёре. илья был готов вслух рассмеяться, если бы не ощутил нечто особенное, — странный запах, который словно туман оседает вокруг него. поначалу ему казалось, что это какой-то освежитель для воздуха стоит неподалёку, затем подумалось, что это у холландера такой дезодорант. других идей так и не пришло, но илья пролетел сквозь весь спектр неясно откуда взявшегося аромата, который почему-то его успокоил, заставляя сердце биться спокойнее. недомогание ушло. с той ночи он навсегда запомнил это необычное сочетание: лимонная цедра, — верхняя, очевидная, почти отталкивающая в своей ярости, но под ней что-то иное, почти сладкое. медово-древесное? или это была орхидея? не то что бы илья слишком сильно разбирался в цветочных нотах, но переносился мыслями в этот зал каждый раз, проходя мимо цветочного ларька. в этом ведь нет ничего такого, просто ассоциативная память, правда же? у ильи не было ответов на этот вопрос ни тогда, ни после. два года прошли быстро, — будто бы их и не было. бесконечные тренировки, сборы, а затем игры в попытках завоевать кубок. и почему-то илье всегда становилось чуть лучше, когда их ставили против монреаля, а случалось это, к счастью, нередко, учитывая историю клубов. что ж, он помнил многое, — как целовал шейна после съемок промо сезона. помнил, как после каждой встречи улыбался, глядя в потолок. как прятался за углом, ожидая, пока чертов хейден пайк пройдёт по коридору, чтоб бегом влететь в номер холландера и поскорее прижать его к подушкам. у ильи всё ещё не было конкретного объяснения тому, почему же его так сильно тянет к этому канадцу. но тянуло так, что розанов был готов рисковать всем, чтоб просто позволить себе провести хотя бы пару часов с ним в одной кровати. всё это было огромной ошибкой и глупостью, но илья день изо дня вспоминал этот запах, — то ли самой кожи, то ли только шеи холландера. и он бы абсолютно точно спросил о том, каким гелем для душа пользуется канадец, если бы не побоялся выглядеть маньячным.

***

ебаный илья розанов. его слишком много в жизни шейна, это становится очевидным и слишком давящим. хотя его присутствие часто становится лучшим событием за неделю, а то и за сезон, — холландер невероятно устал прятаться. и от общественности, и от близких друзей; капитан монреаля постоянно вынужден обманывать хейдена и джей-джея, придумывая какие-то истории о том, как ему срочно нужно прогуляться до парка посреди ночи, или как ему хочется побыть одному, прежде чем уснуть. к великому счастью его никогда не проверяли, не спрашивали, доверяли. из месяца в месяц это прокатывало. но не может же везти им всю жизнь? да и какая уж вся жизнь, — они ведь только периодически сбивают друг с другом стресс и напряжение, не так ли? а ещё шейн никак не мог понять, почему илья такой... он, очевидно для многих, являлся альфой, — да, шейн тоже всем казался альфой, хотя таковым не являлся, — но розанов им точно был. хотел бы канадец иметь возможность в этом сомневаться, но он это прямо-таки чувствовал. с того самого дня, когда они пересеклись в спортзале отеля после драфта. шейн сам не до конца понимал тогда, почему этот русский сел рядом с ним, — равно как и не мог понять, почему ему вообще захотелось соревноваться с альфой? он абсолютно точно не выиграл бы, а к тому же розанов уже успел прославиться своей выносливостью. всю ночь после тренировки он не спал, из раза в раз спрашивая себя, — «с каких пор омеги сами лезут против альф, идиот?». ответа у него не было. зато осталось чёткое, ничем не замутненное воспоминание, — металл, бурбон и кедр, как награда за смелость. илья тогда коснулся пальцев шейна, передавая воду, и поделился своим запахом, а шейн всю ночь боролся с идиотским возбуждением от него, пока не сдался в душе. интересно, чувствовал ли русский то же самое? так или иначе, это следовало завершить прямо там, в том отеле, и никогда более не подпускать к себе этих мыслей. шейн был хорошим парнем, воспитанным и ответственным. он определенно не должен был влипать в подобные неприятности, грозящие перевернуть всё с ног на голову. он обязан был держаться подальше от капитана бостона, храня дистанцию, предписанную логикой и карьерой, но у него просто не выходило, будто какая-то невидимая сила раз за разом ломала его благие намерения. и вот уже который месяц его по-настоящему радовало лишь одно событие в череде бесконечных перелётов и игр, — илья предложил встретиться снова. простая фраза, брошенная как бы невзначай, звенела в его сознании навязчивым, сладким эхом. канадец прямо-таки чувствовал, как по его лицу, вопреки всем усилиям сохранить невозмутимость, ползла предательская улыбка, и он тут же начинал ненавидеть себя за эту слабость, за эту детскую, неконтролируемую реакцию. хейден, сидящий рядом в раздевалке, опять шутливо поинтересовался про новую подружку с таинственным, непроизносимым именем, но холландер даже не стал ничего придумывать на этот раз, только усмехнулся в ответ, ощущая странную гордость, и почти побежал собираться, будто каждая секунда промедления была на вес золота. день, несмотря на все внутренние терзания, начинался отлично, и это пугало его больше, чем любая предстоящая игра. а ещё шейн безнадёжно любил то, как илья целуется, находя в этом какую-то первобытную, почти художественную завершённость. если бы не хоккей, то розанову определённо стоило бы задуматься над тем, чтобы сниматься в каком-нибудь кинк-порно, — это было слишком хорошо, слишком интимно и слишком красиво, чтобы быть правдой. или чтоб делиться этим только с канадцем с веснушками на лице. холландер из раза в раз с замиранием сердца наблюдал за тем, с какой животной самоотдачей илья исследовал его тело, не ограничиваясь только губами, а явно составляя карту каждой родинки, каждого шрама, каждого изгиба. зачем? в такие моменты розанов казался одержимым чужим теплом и кожей, а шейну, теряющему дар речи, хотелось бы надеяться, что виной тому не его лилейно-орхидеевый запах, а что-то более глубокое, что-то, что жило в самом илье и вырывалось наружу лишь в эти украденные у мира мгновения. он ловил себя на мысли, что жаждет этой одержимости, этого почти болезненного внимания, даже если оно не означало ровным счётом ничего за пределами четырёх стен гостиничного номера. даже если завтра им снова предстояло выйти на лёд как смертельным врагам, готовым сломать друг другу кости в честном поединке.

***

— шейн холландер, — спокойно констатировал врач, что-то записывая в карточке, — по результатам исследований, ваше тело находится в норме. но в пиковой норме. — и что это означает? — одеваясь, капитан монреаля ловкими движениями застегивал рубашку, не отрываясь от лица личного врача, который не был связан ни с командой, ни с хоккеем вообще. — в прошлый раз, когда я предлагал вам прервать прием блокирующих препаратов, вы отказались, ссылаясь на неоконченный сезон. сейчас же вы играете две последние игры, насколько мне известно, — врач отложил карточку, доставая два листа с цифрами. — вот, взгляните. ваши показатели гонадотропинов зашкаливают, а вот эстрадиол и прогестерон искусственно стабильны. такой разрыв — не просто неприятные цифры в анализах, это прямой путь к необратимым последствиям. — необратимые последствия, — проговаривая это вслух, шейн сел на стул возле врача, пытаясь разобраться во всём досконально. — насколько всё плохо? — во-первых, максимальный риск смерти фертильности. это не только невозможность забеременеть впредь, это постоянный шанс образования доброкачественных опухолей, истончение скелета, проблемы с сердцем. гормональные сбои, которые рискуют сделать вас инвалидом. поэтому вам необходимо взять паузу вне сезона, — док достал что-то из ящика, подписывая документ. — вот — ваш рецепт. я написал его на другое имя, чтоб у вас не возникло проблем, но я выписываю вам отказ от блокираторов в течение двух недель, с сопровождением витаминами d, k2 и омега-3. как раз сегодня вы начнете отмену, успеете в процессе доиграть сезон, а затем придется изолироваться. — док, что будет, если начнётся межсезонье? я не могу пропустить три месяца, — холландер ощущал, как дрожали пальцы. он судорожно мотал головой, пытаясь отторгнуть реальность. — я должен участвовать в жизни команды, я — капитан. — вы рискуете потерять карьеру вообще, шейн. послушайте, — врач сел ближе к пациенту, говоря тихим и спокойным тоном. — это всё — не шутки. ещё один год без перерыва, и во-первых, организм может сам сорваться. и тогда вы откроетесь публично, резко, того не желая. во-вторых, если смотреть на эти анализы... следующий силовой против вас, это риск не просто перелома. кости без гормонального сопровождения становятся мягкими и легкими. это — вероятность сломать позвонок из-за легкого падения. также это риск инсульта, тромбоза и цикловой менопаузы. я понимаю, что никто в вашем возрасте не задумывается о потомстве, но потом будет поздно. если потом вообще настанет, потому что впредь вас могут накрывать симптомы хронической депрессии. приемные каналы окситоцина и дофамина истончились. постепенно вы превратитесь в молодого, но больного и апатичного человека, тогда карьера будет убита окончательно. я же предлагаю вам взять паузу, и если это будет нужно, то выпишу вам справку о мнимой травме для команды. но, шейн, три месяца — никаких препаратов. не то что бы шейн вообще планировал так далеко; единственное, что он знал, что хочет ещё около двадцати лет откатать за монреаль. и с каждым приемом врач сообщал что-то, что рушило его мечты. кости? сердце? это жутко. но... бесплодие? доктор браун говорил так, будто бы шейн вообще согласился на подобное, будучи капитаном-форвардом. он аж дернулся от перспективы, однако, остальное его серьезно пугало. инвалидность? он не должен стать инвалидом в двадцать лет. — хорошо, — выдохнул шейн, почти сдаваясь. — хорошо, я откажусь от приема блокираторов на время без сезона. но в сентябре я снова начну прием, чтоб подготовиться к новому. — это лучшее решение, шейн, — врач протянул ему лист с рекомендациями и витаминными комплексами. — итак, а теперь послушайте. эти три месяца могут пройти для вас... мягко говоря, неприятно. за это время ваш организм попытается выбросить всё, на что копил ресурсы. особенно в первый месяц. ваши яичники не работали, а затем, когда препараты исчезнут, гипофиз заставит их работать за троих. я предполагаю, что за лето вы переживете до пяти-шести течек. — пять-шесть? за лето? док, это недееспособность каждые две недели! я не могу... — вы будете дееспособны. но да, циклы будут частыми, короткими и эмоционально истощающими. это цена. лето — единственное окно. сезон кончился, следующий начнётся в сентябре. у вас есть три месяца, чтобы пережить этот гормональный шторм вдали от глаз прессы и команды. если вы сейчас не пройдёте через это и не дадите телу «сбросить пар», к октябрю мы будем иметь дело не с временными неудобствами, а с пожизненной гормонозаместительной терапией и остеопорозом к тридцати годам. выбирайте: три месяца ада наедине с собой или медленная инвалидизация, — браун лишь пожал плечами, не изображая ни улыбки, ни печали. — и да, будьте готовы — первая течка после отмены будет... максимально интенсивной. магнитной для альф. ваше тело будет требовать самого сильного, как никогда раньше. убедитесь, что в этот момент вы в безопасности.