Шесть выстрелов

      Копы прибыли скоро.       Напарник Чарли вместе с ними.       — Это беспредел, Джони, — не унимался он, качая головой. На большее эмоций не было. Чак тоже привык к дикостям и бойням. Он крепкий мужик, по-своему добрый и неунывающий. Хотелось надеяться, что таким и останется. Еще долгие годы.       Джон промолчал.       Слов пока что не было.       Двое крепышей в форме паковали в машину маньяка. Побитая рожа вспухла и стала еще страшнее. Но он скалился. Скалился выбитыми и раскрошенными зубами. Уродливо разорванная губа тоже набухала. А он лыбится. Сверкает злобно подбитым глазом. Другой залило кровью, свежей кровью, поверх той, что уже успела засохнуть.       Маньяк смотрел на Джона.       Свирепый взгляд. В нем — непонятное злорадство. Он тащился, прихрамывая. Крепыши держали его, волоча к машине, в отсек для задержанных.       Неподалеку мигали огни скорой помощи. Две бригады уже уехали. Увезли обоих хиппи и какого-то паренька, задетого дробью. Кому-то можно было еще помочь.       — Кассирша тоже выжила, — Чарли говорил, потому что молчать было тяжко. К тому же это хорошая новость. — Она несильно пострадала.       Джон молчал.       Он понимал, что «несильно» пострадать в такой переделке невозможно. Раны на теле заживут. Раны в психике, в душе — нет.       Они могут зачерстветь. Могут заглохнуть. Но болеть не перестанут. И не заживут. Это отпечаток на всю жизнь. На всю треснутую, расколотую безвозвратно жизнь. Сломанную. Восстановиться и жить дальше сможет не каждый. По-прежнему ничего уже не будет.       Джон видел, как кассирша, судя по бейджику, ее зовут Мелинда, сидит у машины скорой помощи, укутанная в одеяло. Возле нее заботливо суетится медсестра.       Да. По-прежнему уже ничего никогда не будет. Но ей повезло.       Санитары уже катили и несли черные прорезиненные мешки, в которые упаковали окровавленные трупы. После того, как специалисты все замерили, засняли и зафиксировали на месте преступления, в дело вступили они. Собирать то, что осталось от мирных граждан, оказавшихся в ненужное время в ненужном месте, было делом весьма неприятным. Даже для медиков. Джон прекрасно понял паренька в синем медицинском костюме: бедолагу рвало недалеко от машины, в которую грузили тела. Джона и самого воротило. Но деваться некуда.       — И Николас. Слышишь?       Джон обернулся.       — Что Николас?       — Старина Николас выжил. Ты не видел?       — Нет. Но это хорошо.       Джон не был в прострации. Не чувствовал усталость. Просто никак не мог отойти.       Скотский ублюдок, психопат, походя замочивший сегодня столько людей, как минимум пятерых в супермаркете и одного на парковке. Вот кто занимал его мысли. Надо было просто грохнуть его. Забить до смерти. Никто бы не упрекнул Джона за это. Никто. Возможно, для вида шеф бы поворчал. Хотя вряд ли. Не тот случай.       Джон думал, почему не довел дело до конца. Решил, что просто не успел. Вызванные сигналом тревожной кнопки, подъехали сотрудники полиции. Ворвались, когда он трудился над маньяком. Зверь вырвался. И ему было мало просто пристрелить гниду. З      верь хотел крови. Человек, его контролировавший полминуты назад, — справедливости. Выстрел в голову и быстрая смерть противоречили справедливости.       Полицейские орали и не сводили с Джона пушки. Хотели, чтобы он не двигался. Потом захотели, чтобы заложил руки за голову и лег мордой в пол. А он плевать хотел на то, что они требовали. Но избиение прекратил. Тем более не стал пользоваться оружием. Поднял руки и проорал, что он тоже из полиции. Подоспевший Чарли помог вырулить из положения без лишней волокиты: он подтвердил, что Джон свой. В общем, разобрались.       Но дело не завершено.       Тем не менее он проворонил, что старина Николас жив.       — Знаешь что, Чарли…       — Что, Джон?       — Кое-кто за это ответит.       Кулаки хрустнули. Изодранные руки горели, как после кипящей лавы. Куски кожи свисали с костяшек. Джон сжал их сильнее.       Чтобы заглушить другую боль.       От ран, которые давно заглохли. И зачерствели.       Но болеть не перестанут.