Пока ты вновь не начнёшь дышать

      Шейн открывает глаза.       Он приходит в себя после девятнадцати часов забытья и первым делом видит затемнённую больничную палату, освещённую двумя маленькими лампами, создающими тусклый желтоватый свет.       Сначала в груди ощущается тупая боль — глубокая и незнакомая, словно синяк, выходящий на поверхность кожи. Ощущение такое, будто его сбил грузовик. При каждом вдохе он чувствует резь в легких, горло горит.       В палате царит полная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком кардиомонитора и тяжелым дыханием.       Потолок над ним ярко-белый. Он точно знает, где находится, и понимает, что ему здесь не место. Он в панике пытается сесть, но тело не подчиняется, оно словно бы налито свинцом и слишком сильно болит, не позволяя ему сдвинуться. Он будто врос в матрас, окутанный теплом и проводами, ощущая витающий в воздухе запах антисептика.       Больница. Что с ним случилось?       Его медленный мутный взгляд скользит по палате.       Все присутствующие в ней спят.       Его мать сидит в кресле у его койки, слегка подавшись вперед. Ее голова наклонена к нему, пальцы покоятся у его руки. Отец дремлет рядом с ней, скрестив руки на груди и слегка приоткрыв рот во сне.       А в углу — тот, чьего присутствия он тут никак не ожидал.       Илья.       Он свернулся калачиком на маленьком диване, словно не помещается на нем в полный рост. Его кроссовки сброшены на пол, под головой в качестве подушки — сложенное пальто. Одна рука на груди под неудобным углом, другая — свисает к полу. Его лицо расслаблено во сне, темные ресницы покоятся на бледной коже щек, на которой довольно отчетливо видны дорожки высохших слез.       Шейн пялится на него, не привычный к подобному проявлению уязвимости.       Затем по его спине пробегает холодок. Илья здесь с его родителями, которые теперь наверняка знают о его, Шейна, гомосексуальности. Они знают, что он хранил это от них в секрете. Как ему это объяснить?       Почему Илья вообще здесь? Нокаут на льду — не слишком частое явление, но и не исключительное. Он не мог не знать, что Шейн поправится через пару-тройку недель. У него не было серьезных поводов для беспокойства.       Вопрос медленно всплывает в затуманенной голове Шейна. Он понимает присутствие своих родителей. Но Илья… спящий в его палате, словно провел тут всю ночь, словно даже не думал уходить…       Он пытается вспомнить, как получил травму.       Лед. Лампы. Удар, которого он не ожидал. Боль. Потом тишина.       Он поворачивает голову, чтобы облегчить боль в затекшей шее, и сглатывает, чувствуя, как сильно пересохло во рту. Аппарат рядом с ним отвечает равнодушным писком.       Слабого движения оказывается достаточно, чтобы Юна проснулась.       Она окидывает его внимательным, несмотря на явное изнеможение, взглядом, и, увидев, что он смотрит на нее в ответ, беззвучно выдыхает.       — Ох, — шепчет она и добавляет, закрыв рот рукой: — Ох, Шейн. — По ее щекам начинают струиться слезы.       Дэвид резко просыпается от этого звука и растерянно смотрит на нее, но затем выражение его лица сменяется шоком, за которым следует облегчение — настолько сильное, что кажется мучительным.       Он тут же подходит ближе, встав у плеча Юны, и смотрит на сына сияющими глазами. На своего единственного сына. На главный объект своей гордости.       — Ты очнулся, — говорит он с улыбкой. — Привет, сынок. Как ты себя чувствуешь?       Взгляд Шейна скользит между ними.       — Что… случилось? — едва слышным шепотом уточняет он.       — Ты получил сильную травму после столкновения во время игры, малыш. Очень сильную травму, — тихо говорит его мать.       Шейн хмурится.       — Кто победил?       — Игру отменили. Прошло всего двадцать пять секунд.       Его брови хмурятся в раздражении и недоумении.       — Это просто смешно, почему они не продолжили?       Она качает головой, открыто плача.       — Милый, у тебя остановилось сердце.       Несмотря на мягкий тон, ее слова ощущаются, как удар под дых.       — Ты умер, Шейн, — говорит она дрожащим голосом, хотя и сохраняет спокойствие. — Врачи реанимировали тебя и вернули к жизни прямо на льду.       Шейн издает протяжный судорожный вздох.       — Ох.       Палата словно бы затаивает дыхание вместе с ним.       Из угла доносится тихий прерывистый звук.       Илья проснулся и явно вслушивался в разговор.       Он сидит, прижав руки к лицу, его плечи дрожат, словно его тело окончательно потеряло способность сохранять самообладание. Когда он поднимает глаза на Шейна, который встречается с ним взглядом, его лицо искажается.       — О боже, — всхлипывает Илья.       Он поднимается, но останавливается после первого же шага и застывает на месте, словно сомневаясь, можно ли ему подойти ближе. Его дыхание становится учащенным и прерывистым, наполненные слезами и безмерным облегчением глаза ни на миг не отрываются от лица Шейна.       Три Холландера смотрят на него с щемящей болью в сердце. Шейн все еще не может поверить в то, что Илья и вправду здесь, что он настолько сильно переживает за него и что все это происходит на глазах его родителей.       Илья окончательно ломается, отворачиваясь, словно не может вынести того, что его увидят таком состоянии. Его плечи дрожат, когда он делает глубокие вдохи, пытаясь взять себя в руки.       Юна действует без колебаний.       Она встаёт и обнимает его, прижимая к себе так, словно ему там самое место. Она узнает горе, она узнает любовь, она узнает облегчение.       — Всё в порядке, — шепчет она ему в волосы. — Ты в порядке. Он в порядке.       Илья цепляется за неё так крепко, словно иначе развалится на части.       — Илья, — выдыхает Шейн.       Юна отпускает его, но продолжает поглаживать по спине.       — Илья, иди сюда, — просит Шейн, слегка похлопывая по матрасу рукой.       Илья не замечает, что подчиняется, пока не оказывается рядом.       В один момент он стоял рядом с Юной, ощущая нежное прикосновение её руки к своей спине, а в следующий — он уже у койки Шейна.       — Привет, — тихо зовет Шейн, протягивая ему руку.       Слово едва слышно, но этого оказывается достаточно.       Илья хватается одной рукой за поручень, а другой наконец осторожно находит ладонь Шейна, которую покрывал поцелуями всего несколько часов назад.       — Да, так гораздо лучше.       Шейн улыбается так, словно выиграл в лотерею. Он просто ужасно рад видеть Илью — само его присутствие и осознание того, что он переживает достаточно сильно, чтобы навестить его, ожидая его пробуждения вместе с его родителями, наполняет его теплом. Его щеки заливаются ярким румянцем. Он просто по уши в него влюблен.       — Ты меня напугал, — выдыхает Илья. — Ты меня так сильно напугал.       — Знаю, — бормочет Шейн. Его большой палец слабо подёргивается на пальцах Ильи. — Прости.       Илья издает истеричный хлюпающий смешок.       — Все в порядке. Я тебя прощаю.       Шейн хихикает в ответ.       Ильи всматривается в лицо Шейна так пристально, словно боится, что оно исчезнет, если он отведет взгляд.       — Я думал, что потерял тебя.       Шейн сглатывает.       — Я здесь, — с трудом произносит он, — и никуда не денусь.       Илья осторожно наклоняется, касаясь губами лба Шейна. Вновь отодвинувшись, он улыбается, так что на щеках появляются ямочки, и проводит большим пальцем по веснушкам Шейна. ***       Остаток вечера Шейн то погружается, то вновь выныривает из медикаментозного забытья. Медсестры время от времени приходят, чтобы проверить его, тихо переговариваясь между собой. Родители задерживаются дольше, чем им следовало бы.       Юна сидит рядом, аккуратно поглаживая его по волосам, как когда он был ребенком и болел гриппом. Дэвид рассказывает о каких-то случайных видео на YouTube, которые смотрел на этой неделе.       Илья снова располагается на диване. За последние 40 часов он спал всего тридцать минут.       В какой-то момент его наконец одолевает усталость. Он вновь сворачивается калачиком, быстро погружаясь в глубокий сон, словно его тело просто отключается после слишком долгого бодрствования. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и тяжелым.       Шейн наблюдает за ним, пока разговаривает с родителями. Он рассказывает им, что всё началось ещё до их первого сезона в лиге в качестве новичков, что они состояли в ни к чему не обязывающих отношениях многие годы, но несколько месяцев назад всё вышло из-под контроля. «Да, мама, я действительно встречался с Роуз Лэндри. Да, мама, она знает, что я гей. Ну, нет, конечно, она не знала в самом начале…. как и я сам».       Вот чего он хотел — покончить с секретностью, больше не прятаться.       Не таким образом, конечно. Точно не таким. Но, годами скрываясь за шутками, отговорками и страхом, Шейн нёс в себе тихую настойчивую надежду, что однажды его родители встретят человека, который был объектом всех его желаний, и действительно увидят Илью. Не как того хоккеиста, которого они от души ненавидят, а как весёлого, доброго, чуткого человека, каким Шейн его знает.       Как мужчину, которого Шейн любит всем сердцем…       В конце концов он устает, ощущая усиление боли, когда действие некоторых анестезирующих лекарств ослабевает.       Шейн с трудом сглатывает, чувствуя, как щиплет в глазах.       — Идите домой, — тихо говорит он.       Юна тут же поднимает на него взгляд.       — Что? Почему?       — Не обратно в Оттаву, — уточняет он. — Просто… ко мне домой. Отдохните. Примите душ. Поспите в настоящей кровати.       Дэвид всматривается в него, затем кивает. Он без слов понимает, что Шейн не хочет, чтобы они, уставшие, но исполненные параноидального страха, излишне опекали его.       — А Илья? — тихо спрашивает Юна, взглянув на диван.       Губы Шейна слегка изгибаются в улыбке.       — Он останется.       Его родители обмениваются исполненным нежности понимающим взглядом, и Юна сжимает руку Шейна в своей.       — Мы вернёмся позже, — говорит она. — Заставь его позвонить нам, если тебе покажется, что что-то не так. Что угодно.       — Хорошо. Код от входной двери — 1919. Люблю вас.       Они неохотно уходят, медля у двери, чтобы оглянуться на своего сына, живого на больничной койке, и на мужчину, спящего в углу, словно ему там самое место.       Когда они уходят, в комнате воцаряется умиротворение и спокойствие.       Шейн слегка поворачивает голову и некоторое время наблюдает за Ильей.       «Я хотел тебя с ними познакомить, — думает Шейн про себя, — просто не при таких обстоятельствах».       Может, им это было нужно, — этот толчок судьбы, словно бы говорящий: «Прошло уже столько лет, ребята. Пожалуйста, хватит тянуть резину».       Шейн испытывает странную благодарность. Надо будет сказать Клиффу Марлоу спасибо при следующей встрече.