Незабудка.

***

27 сентября 2011 года.

      Воздух был прозрачным и прохладным, пахнущим влажной землёй, прелой листвой и далёким дымком костров. Солнце, уже не жаркое, а только золотисто-ласковое, пробивалось сквозь рыжеватый кружевной полог кленов и тополей. С каждого лёгкого порыва ветра срывался новый рой листьев — багряных, лимонных, цвета старой меди. Они шуршали под ногами, цеплялись за волосы и плечи прохожих, усыпали асфальт невероятно красивым, хрупким и обречённым ковром.       Дима вышел из шумной, пропахшей мелом и сыростью школы последним, задержавшись у раздевалки. Он нарочно тянул время, пока коридоры не опустеют. Ему не хотелось сливаться с общей ватагой, кричащей и толкающейся на лестнице. На душе было странное, щемящее чувство — будто что-то важное и безвозвратное осталось сегодня на последнем уроке литературы.       Накинув на плечи рюкзак, он вышел на крыльцо и замер на мгновение, вдыхая полной грудью этот осенний нектар. Взгляд его автоматически скользнул вперёд, по тропинке, ведущей к воротам. И там, метрах в двадцати, он увидел её.       Саша. Она шла одна, чуть сгорбившись под тяжестью переполненного учебниками портфеля, который она несла в руке, а не за спиной. Её белые волосы, собранные в конский хвост, чуть отливая на солнце. На её плечо упал и застрял в вороте куртки ярко-жёлтый кленовый лист, похожий на брошь. Она казалась частью этого пейзажа — одинокой, тихой и невероятно красивой.       Сердце Димы стукнуло резко и громко, отдаваясь в висках. Он не думал, не планировал. Его ноги понесли его вперём по скрипящему гравию, будто сами по себе. — Саша! — вырвался у него крик, чуть более хриплый, чем он ожидал.       Она обернулась. Не резко, а плавно, словно и ждала, что её окликнут. Её лицо, с тонкими чертами и большими серыми глазами, выражало лёгкое удивление, но не раздражение. Она молча смотрела, как он, спотыкаясь, догоняет её, сметая кедами груды листьев.       Подбежав, Дима отдышался. Теперь он видел всё: едва заметные веснушки на её переносице, отсвет неба в её глазах, тот самый лист на её плече. Он молчал, и эта пауза стала неловкой и долгой. — Что тебе, Дима? — её голос был спокойным, нейтральным. Не холодным, но и не тёплым. Как осенний воздух.       Дима проглотил комок в горле. Его собственный голос прозвучал глухо и как-то изнутри, будто исходя не из гортани, а из сжавшейся грудной клетки. — Я… я хотел помочь. Донести портфель. До дома, — он выпалил это, глядя куда-то мимо её уха, на ствол старой берёзы. Смущение накрыло его горячей волной, и он почувствовал, как горят уши под прядями непослушных волос.       Саша внимательно посмотрела на него. Казалось, она что-то взвешивала. Затем уголки её губ дрогнули, сложившись в нечто среднее между улыбкой и гримасой облегчения. Она без лишних слов протянула ему тяжёлый, потертый портфель. — Если хочешь помочь — держи.       Её пальцы ненадолго коснулись его ладони — прохладные, легкие. Затем она развернулась и пошла дальше, не проверяя, идёт ли он за ней. Дима, прижав к груди её портфель (от него пахло бумагой, яблоком и чем-то ещё, неуловимо девичьим), засеменил следом.       Они шли по аллее, утопая в шуршащем золоте. Он шёл на полшага сзади, наблюдая, как её волосы колышутся в такт шагам, как тот лист на её плече вот-вот сорвётся. Он перебирал в голове десятки фраз — о погоде, об уроке химии, о чём угодно, — но все они казались нелепыми и пустыми. Говорила тишина, прерываемая лишь шелестом подошв и далёкими криками ребят с футбольного поля.       Он проводил её до самого подъезда её пятиэтажки — серой, панельной, ничем не примечательной. Всё волшебство момента закончилось здесь, у обшарпанной двери с рекламными наклейками. — Ну, вот и всё, — пробормотал Дима, протягивая портфель.       Саша взяла его. И вдруг её лицо преобразилось. Настоящая, широкая, чуть смущённая улыбка растянула её губы, отчего глаза сузились и заблестели. — Спасибо, Дима. Честно. Было тяжело нести.       Он почувствовал, как эта улыбка бьёт ему прямо в сердце, парализуя и окрыляя одновременно. Она была популярной девочкой из параллели. Но в этот миг она была просто Сашей — соседкой, с которой когда-то лепил куличи в песочнице, ругались, спорили и просто счастливо проводили детство. — Да ладно… Не за что, — он замялся, снова глядя в сторону. — Мы же… мы же раньше дружили.       Она кивнула, уже копаясь в кармане куртки за ключами. Найдя их, она вставила ключ в скважину, повернула. Дверь с лёгким скрипом подалась. И тут случилось то, чего Дима не ожидал даже в самых смелых фантазиях.       Саша на мгновение замерла на пороге. Потом резко развернулась, сделала два коротких шага навстречу. Он даже не успел понять, что происходит, как почувствовал мимолётное дуновение — и прикосновение её мягких, чуть прохладных губ к своей щеке. Легкое, как прикосновение того самого падающего листа. — Пока! — бросила она на бегу и скрылась в темноте подъезда, хлопнув дверью.       Дима остался стоять один на холодном ветру. Место на его щеке, куда она прикоснулась, пылало, будто на него поставили печать. По всему телу разлилось тепло, смешанное с диким, оглушительным недоумением. Он медленно поднял руку и прикоснулся пальцами к щеке. Казалось, он всё ещё чувствовал это прикосновение. А с её плеча, покружившись в воздухе, упал к его ногам тот самый жёлтый кленовый лист. Он поднял его и неловко сунул в карман джинсов, как вещественное доказательство того, что этот странный, прекрасный миг был наяву.

***

7 июня 2023 года.

      Сон растворился не резко, а отступил, как медленный прилив, оставив после себя лишь эмоциональный осадок — тёплое, сладкое и бесконечно далёкое щемление где-то под сердцем. Дима открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, уставившись в потолок. Сознание, ещё вязкое и податливое, цеплялось за последние образы: шуршащую листву, свет волос на солнце, призрачное жжение на щеке.       Он с трудом оторвался от подушки и сел на кровати. Прохладный воздух кондиционера гулял по спальне. Свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачные рулонные шторы, был ярким, деловитым, не осенним. Он щурился, пытаясь вернуть хоть крупицу того сна, но остались лишь обрывки. Зато с нарастающей ясностью пришли воспоминания уже не сновидческие, а самые что ни на есть реальные — школьные. Не уроки и не перемены, а именно это: запах сентябрьской листвы, грубая ткань рюкзака на плече, бетонная скамейка у школы, на которой они однажды случайно сидели рядом. Память, коварная и избирательная, вытащила на поверхность не факты, а чувства. Чувство робкой, безотчётной нежности и всепоглощающей неуверенности в себе. «Ну надо же, — мысленно выдохнул Дима, проводя ладонью по лицу. — Приснится же, спустя столько лет…»       Он потянулся к прикроватной тумбе, нащупал прохладный корпус смартфона и нажал на боковую кнопку. Экран вспыхнул, ослепив. 10:17. Цифры горели безжалостно, напоминая о расписании, дедлайнах, звонках. Инстинктивно мозг начал прокручивать план дня: встреча с монтажёром в полдень, обсуждение сценария в три, проверка арендованной для вечерних съёмок локации…       И тут, словно щёлкнул выключатель, он вспомнил. Неделя отпуска. Его продюсер и по совместительству менеджер, Марина, буквально вручила ему его вчера, заявив: «Дима, ты либо сваливаешь отдыхать, либо я тебя насильно отправлю домой и пожалуюсь твоей маме за твой ненормальный график. Выбирай». С мамой ругаться не хочется. Она была права. Последний проект — рекламный ролик для крупного бренда — вытянул из него все соки, оставив внутри звонкую, нервную пустоту.       Масленников сбросил одеяло и встал. Паркет под босыми ногами был прохладным. Он прошлёпал на кухню, машинально потянулся к ручке холодильника. Открыв его, он увидел царство минимализма и запустения: одинокий пакет молока с истекающим сроком, банка оливок, бутылка дорогого соевого соуса и унылое сияние встроенной LED-подсветки. Готовить было не из чего и, откровенно, не для кого.       Он закрыл дверцу и, прислонившись к ней лбом, на несколько секунд закрыл глаза. Тогда, в одиннадцатом, завтрак для него магическим образом появлялся на столе, пахнущий оладьями и детством. Теперь он был взрослым, успешным, у него была квартира в хорошем районе и его имя было у большинства на слуху, но бутерброд сам себе не делался.       Вернувшись в спальню за телефоном, он плюхнулся на диван в гостиной, запустил приложение доставки и с сосредоточенным видом хирурга, выбирающего инструмент, заказал себе «идеальный одинокий завтрак»: круассан с шоколадной пастой, капучино в термостакане и тарелку ягод с гранолой. Оплатил, поставил телефон на зарядку и направился в ванную.       Водные процедуры были ритуалом возвращения в тело. Контрастный душ смыл остатки сна и сновидческих грёз. Звук воды, запах цитрусового геля, жесткая щетина зубной щётки — всё это было знакомо, предсказуемо, надежно. Он смотрел на своё отражение в зеркале: двадцативосьмилетний мужчина с чуть уставшими глазами, но твердым взглядом. Ничего общего с тем долговязым, вечно смущённым подростком.       Когда он вышел, завернувшись в мягкий халат, звонок в домофон уже раздавался. Курьер. Дима забрал заказ, ощутив приятную тяжесть пакета. На кухне он расставил всё по своим местам: ароматный круассан на тарелке, блестящая ягода, пар от кофе. Он сел у большого окна, за которым кипела жизнь чужого ему города, и сделал первый глоток. Идеально. Безвкусно-идеально.       Именно в этот момент тишины, когда он отломил кусочек выпечки, его накрыло. Не мысль, а волна. Одиночество. Не трагическое, а какое-то будничное, обжитое. Оно было в идеально чистой, стерильной кухне, в этом завтраке, купленном у незнакомца, в календаре на телефоне, где следующие семь дней зияли пустотой, которую предстояло чем-то заполнить. Он смотрел на пар, поднимающийся от кофе, и думал о той неделе. Можно было махнуть в Тайланд, как делают многие. Или в Геленджик. Или просто проваляться здесь, смотря сериалы. Идеи казались плоскими, картонными.       Звонок раздался неожиданно, разрезая тишину, как нож. Дима вздрогнул. На экране смартфона, лежавшего рядом, светилось лицо мамы — Натальи. Неужели Марина всё-таки нажаловалась? Не фотография из контактов, а живое видео в реальном времени. Она, видимо, уже нажала кнопку вызова. Он провёл пальцем по экрану. — Привет, Димочка! — её голос, тёплый и немного хрипловатый от раннего подъёма, заполнил пространство кухни. На экране было её лицо — родное, с лучиками морщин у глаз и знакомой, бесконечно доброй улыбкой. Она была дома, на кухне, за её спиной виднелся краешек старого шкафа с коллекцией чайников.       И его собственное лицо на маленьком окошке в углу экрана на мгновение исказилось гримасой взрослого усталого человека, но тут же, словно под воздействием тёплого дуновения, расправилось, смягчилось. Мускулы сами собой потянулись в ответную, широкую, непритворную улыбку. — Привет, мам! — его голос прозвучал как-то по-детски звонко, и он сам это отметил про себя. — Чем занимаешься, золотце? Как твои дела? — она прищурилась, вглядываясь в его цифровое отражение. Он видел, как её взгляд скользнул по фону его кухни, оценивая обстановку. — Да вот, балую себя, завтракаю как буржуй, — он поднял круассан к камере. — Дела… дела отличные. Начался тот самый отпуск, о котором я говорил. Целых семь дней свободы. — Ой, здорово! — её глаза загорелись неподдельным интересом, а не просто вежливым. — А что на эту неделю планируешь? Куда-нибудь рванёшь? Дима пожал плечами, даже зная, что жест плохо передаётся по видео. — Да думал… Не знаю даже. Может, в самолёт и в какую-нибудь теплую точку ловить. Просто сменить картинку перед глазами. А то тут всё… привычно. На лице Натальи мелькнула быстрая, почти неуловимая тень — смесь понимания и материнской тревоги. Она помолчала пару секунд, подбирая слова. — Слушай, а зачем тебе куда-то лететь, сынок? — начала она осторожно, и её голос приобрёл те интонации, под которые он в детстве засыпал. — Приезжай ко мне. В Челябинск. У меня как раз отпуск с понедельника начался. Мы с тобой так давно… не виделись по-настоящему. Не по экрану.       Она умолкла, давая словам просочиться. Дима молчал, медленно пережёвывая. Идея прозвучала настолько неожиданно и просто, что у него не нашлось мгновенного, отточенного ответа. — Я… я думал, у тебя работа, ты будешь занята, — пробормотал он в оправдание, чувствуя, как это звучит глупо. — Какая работа, Димусь! — она махнула рукой, и на экране мелькнула её привычная, в веснушках, кисть. — Я тебе говорю — отпуск! Я уже всё планировала. И скучаю я по тебе, знаешь ли, не по-детски. Материнское сердце, оно ноет. Она помолчала, а потом её лицо осветила новая, немного хитрая улыбка. — И потом, на даче дел — невпроворот! Кран там подтекает, в сарае порядок надо навести, ветки после бури собрать… Мужик в доме нужен. Настоящий, рукастый, — она подмигнула. — А то я одна с этим вожусь.       Дима слушал, и странное дело — образ протекающего крана, запущенного сарая и кучи веток показался ему вдруг невероятно притягательным. Более реальным, чем бассейн в пятизвёздочном отеле. Это была не абстрактная «смена обстановки», а конкретная, простая, почти физическая задача. И главное — там была она. Мама. Домашний запах, который не купишь ни в одном ресторане.       Его собственная улыбка стала шире, менее официозной, более расслабленной. Он почувствовал, как внутри что-то отпускает. — Ну, если помощь нужна… — он сделал паузу для драматизма. — Конечно, приеду. Только готовься — аппетит у меня, как у того школьника, помнишь? Домашними пирогами и супчиком кормить будешь. Это обязательное условие.       Наталья рассмеялась, и этот смех был таким живым и радостным, что Дима невольно рассмеялся в ответ. Звук заполнил пустующую, стерильную кухню, оживил её. — Договорились, генерал! Пироги будут! Мясо уже купила, на всякий случай.       Они проговорили ещё минут десять — о соседях, о здоровье тёти Люды, о том, какая в Челябинске на удивление тёплая погода. Когда звонок завершился, Дима ещё какое-то время сидел, глядя на потухший экран.       Затем он допил уже остывший кофе, взял телефон с новой, необъяснимой лёгкостью в движениях. Он открыл приложение авиакассы не с чувством долга или бегства, а с предвкушением. Вбил маршрут, выбрал оставшийся билет на вечерний рейс, оплатил. Билет пришёл на почту с тихим «плинг».       Встав из-за стола, он потянулся, и его взгляд упал на открытую дверь спальни, за которой ждал чемодан. Вместо тягостной мысли о сборах, его вдруг охватил азарт. Не «надо собраться», а «поеду к маме». Он налил себе стакан воды, выпил залпом и с решительным видом направился в спальню, чтобы достать с антресолей ту самую, большую, немодную сумку, в которой когда-то уезжал в летний лагерь. Впереди была неделя. Не просто отпуск. А возвращение.       Подойдя к шкафу, Дима открыл его и начал складывать в сумку самое необходимое. Много вещей брать не стал — он точно знал, что у матери наверняка сохранилась пара его старых, заношенных до идеального состояния футболок и тренировочных штанов, в которые он с удовольствием влезет. В этом и был кайф поездки домой — возможность на неделю скинуть кожу взрослого, успешного человека и завернуться в уютную, знакомую с детства одежду.       Собираясь, он услышал сигнал видеозвонка. На экране — Даник, его лучший друг ещё со времён детства. — О, привет! Как отпускной режим? Уже отдыхаешь? — спросил Даник, его весёлое лицо заполнило экран. — Привет! Пока только вхожу в процесс. Собираю вещи — улетаю, — ответил Масленников, поправляя стопку футболок в чемодане. — А куда, если не секрет? — с искренним интересом поинтересовался друг. — К маме, на недельку, — Дима не смог сдержать лёгкую, немного смущённую улыбку. — Здорово! Отличный план. Тёте Наташе от меня большой привет и поклон! — тепло сказал Даник.       Поболтав ещё пять минут о пустяках, они завершили разговор. Дима отнёс собранное в прихожую и зашёл в ванную, чтобы положить в дорожную косметичку зубную щётку, пасту, шампунь и гель для душа. Теперь он был полностью готов.       Вылет был только в шесть вечера — времени оставалось с избытком. Решив не терять его зря, Дима прилёг на диван и почти мгновенно провалился в короткий, но глубокий сон.       Проснулся он ровно через три часа. На часах было три дня — пора было двигаться в аэропорт. Быстро проверив документы и телефон, он вызвал такси через приложение. Машина была уже через пять минут. Бросив последний взгляд на квартиру (всё выключено, краны перекрыты), Дима подхватил сумку, сделал глоток воды и вышел на улицу. Такси уже ждало у подъезда. Он сел на заднее сиденье, назвал водителю пункт назначения, и машина тронулась.       Через час он уже стоял на опустошающей своим размахом площади перед аэропортом, рассчитался с таксистом и направился внутрь. Регистрация и досмотр прошли удивительно быстро, минут за тридцать. До посадки оставалось ещё около полутора часов. Дима отыскал уютное кафе, заказал лёгкий ужин и, заевшись, погрузился в социальные сети, переписываясь с друзьями и коллегами. Вскоре по громкой связи объявили начало посадки на его рейс до Челябинска. Расплатившись, он направился к гейту.       Пройдя окончательный контроль у трапа, Дима занял своё место в эконом-классе. Впереди было почти три часа лёта. Он надел наушники, настроил плейлист и приготовился к путешествию. Рядом с ним у окна разместилась молодая женщина, лет двадцати пяти, с маленьким сыном. Дима вежливо кивнул им и лёгкой улыбкой ответил на робкую улыбку мальчика.       Примерно через полчаса после взлёта музыка ему наскучила. Он отключил плеер, и в этот момент его накрыло давно знакомое, иррациональное чувство — страх высоты. Он вжался в кресло, глядя в иллюминатор на удаляющуюся землю, покрытую лоскутным одеялом полей и лесов. «Ради мамы пойдёшь на всё», — мысленно повторил он себе как мантру. — Мам, мне страшно, — тихо, но отчётливо проговорил маленький сосед, вцепившись в рукав матери. — Всё хорошо, солнышко, ничего страшного, — мягко ответила женщина, гладя его по голове. — Знаешь, не тебе одному страшно, — невольно, почти рефлекторно, откликнулся Дима, встретившись взглядом с широко раскрытыми детскими глазами. — А почему вы летите, если вам страшно? — с детской прямотой спросил мальчик, мгновенно забыв про свою тревогу. — Я лечу к своей маме. Моя любовь к ней сильнее, чем мой страх высоты, — честно ответил Дима.       Женщина извиняюще улыбнулась и мягко попросила сына не беспокоить соседа. Мальчик, поколебавшись, переключился на маму с новыми вопросами, и та, чтобы утихомирить его, дала ему планшет с мультиками.       Оставшуюся часть полёта Дима провёл, глядя в иллюминатор и успокаивая себя мыслями о скорой встрече. Наконец, самолёт с мягкой дрожью коснулся посадочной полосы аэропорта Челябинска. После объявления о возможности выходить Дима не стал толкаться в очереди, пропустил вперёд всех соседей и вышел одним из последних.       Сделав первый глоток прохладного уральского воздуха, он достал телефон и быстро заказал такси. Через пять минут машина была уже рядом, и ещё через тридцать — он с замиранием сердца смотрел на фасад родного дома. Расплатившись с водителем, он взял сумку и направился к подъезду.       Сердце бешено колотилось, когда он поднимался по знакомым до каждой трещинки ступенькам. Подойдя к двери, он нажал на звонок. Из-за двери донёсся быстрый топоток шагов. Щёлкнул замок, дверь распахнулась — и на пороге стояла она. Наталья. На мгновение она замерла, не веря своим глазам, а затем бросилась вперёд и обхватила его такой сильной, такой тугой объятием, в которой была вся тоска, вся любовь и вся радость этого долгожданного возвращения. Дима закрыл глаза и просто утонул в этом объятии, наконец-то почувствовав себя дома.

***

      Лёгкий ветерок шевелил занавески, в комнату падали солнечные зайчики, играя на потёртом крае ковра. Дима открыл глаза и не сразу понял, где он. Не низкий потолок его московской квартиры, а знакомые трещинки в форме облака на знакомой штукатурке. Не тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера, а тихий-тихий перезвон посуды на кухне и отдалённый звук радио. Он повернул голову на подушке — она пахла свежим бельём и чем-то ещё… солнцем и травой, наверное, с дачи. Пахло детством.       Он лежал, прислушиваясь к этим звукам, и щемящее чувство из сна — то самое, от школьного воспоминания — растворилось без следа, уступив место глубокому, спокойному умиротворению. Никуда не надо было спешить. У него была целая неделя. Просто быть.       Дверь в комнату приоткрылась с едва слышным скрипом, и в щель просунулась голова Натальи. — А, генерал, проснулся? — прошептала она, хотя кроме них в квартире никого не было. — Я уж боялась побеспокоить. — Я уже час как не сплю, мам, просто валяюсь, — улыбнулся Дима, садясь на кровати. — Пахнет у тебя как... здорово. — Это я окна нараспашку, воздух с ночи свежий впустила. А у меня-то что, обычный воздух, — засмущалась она, но было видно, что ей приятно. Она вошла в комнату, держа в руках две кружки. — Держи. Чай с мятой, твой любимый. С дачной мятой. И глянь, какое солнышко.       Он взял тёплую кружку. Пахло действительно летом. Он сделал глоток, и тепло разлилось по всему телу. — Спасибо. А ты-то давно встала? — Да я, как обычно, с петухами. Пирожков напекла, с вишней, пока ты спал. На завтрак будем. Хотя, — она присела на край кровати, оглядев его, — ты хорошо выспался-то? Вроде цвет лица получше. А то вчера приехал — как поганка бледная. — Мам, я вчера с самолёта, все после самолёта бледные, — засмеялся он. — Не все! — парировала она. — А вот этот твой страшный сон... не снился больше? Ты вчера за ужином так странно про школу вспоминал.       Дима на мгновение задумался, покручивая кружку в руках. — Нет, не снился. Он был... хороший сон, мам. Просто странный. Будто кусочек из прошлого залетел. — Из прошлого, говоришь... — Наталья взглянула на старую школьную фотографию в рамке на комоде, где Дима, долговязый и угловатый, стоял в заднем ряду. — А помнишь ту свою одноклассницу, Сашеньку? Беленькую такую, с косичками? Мы с её мамой недавно встретилась.       Дима почувствовал, как его щёки слегка теплеют, и сделал вид, что очень увлечён чаем. — Сашку? Ну... как-то смутно . — «Смутно», — фыркнула мать, но без злобы, с какой-то тёплой иронией. — Она, оказывается, в Москве теперь, если не ошибаюсь, она работает в страховой компании. Развелась недавно.. Вот как время-то летит. Кажется, только вчера вы с ней в песочнице возились. «Разведена», — пронеслось в голове у Димы. И почему-то стало не грустно, а... спокойно. Как будто какая-то очень маленькая надежда на их встречу где-то в груди встрепенулись. — Да уж, летит, — просто сказал он вслух.       Наталья внимательно посмотрела на него, будто что-то прочла на его лице, и вдруг перевела разговор. — Ладно, копаться в прошлом — только тоску нагонять. У нас с тобой день сегодня! Планы грандиозные. — На дачу едем? Кран чинить? — оживился Дима, почувствовав прилив энергии. — Не только! — глаза Натальи заблестели азартом. — Сперва завтрак. Потом мы едем в тот новый гипермаркет на выезде — мне садовый инвентарь нужен, а заодно и тебе кое-что присмотрю. — Мам, у меня всё есть, — начал было он. — Какое «всё»! — перебила она. — Я вчера твою сумку разбирала — одни чёрные футболки да джинсы. Ты же на дачу едешь, а не на съёмки! Надо тебе нормальные рабочие штаны и рубашку с длинным рукавом, от комаров. Мои-то старые на тебе, как на вешалке, висеть будут. Дима сдался, подняв руки в знак поражения. — Сдаюсь. Командующий дала задачу — будет исполнено. — Вот и умница, — она похлопала его по колену и встала. — А то я смотрю, ты тут один в своей Москве совсем одичал. Даже позавтракать нормально не можешь, только эти твои круасаны. Иди умывайся, а я на стол накрывать буду. И давай быстрее, а то пирожки остынут!       Она вышла, оставив дверь открытой. Дима допил чай, встал и подошёл к окну. Во дворе играли дети, грелась на крыше гаража рыжая кошка. Простой, понятный, живой мир. Он потянулся, и его взгляд снова упал на ту самую школьную фотографию. Угловатый мальчик с серьёзным лицом смотрел на него из прошлого.       Он тихо улыбнулся ему, тому мальчику, и самому себе сегодняшнему. «Всё в порядке, — подумал он. — Всё на своих местах». — Дима-а-а! Чай остывает! — донёсся с кухни голос мамы. — Иду, мамуль! — крикнул он в ответ и, набросив на плечи старую, мягкую футболку, вышел навстречу запаху вишнёвых пирожков, горячего чая и новому, ничем не омрачённому дню.