Not the best but still good: Duang With You/Не лучший, но всё равно хороший: Дуанг с тобой

— Цинь, сначала выпей свежевыжатый апельсиновый сок. Мама выжала днём, я потом ещё раз выжал. Он в термосумке, на заднем сиденье. Возьми сам, ладно? Это было первое, что услышал Цинь, когда сел в машину. Он посмотрел на Дуанга, который вел машину одной рукой, насвистывая под веселую песню, играющую в машине, а затем повернулся к Циню, который был в полном недоумении. — Ты такой бодрый сегодня. — Да? От этого он улыбается в ответ. — Наверное, потому что увидел тебя. — Ого, прокачал навык подкатывать. — Людей было до хрена, устал. — Ну-ну, бедняжка. Дуанг думает, что это одно из самых милых привилегий, он может прикасаться к Циню столько, сколько хочет. Но до этого этапа они много раз падали и больно ударялись. Он гладит волосы человека, который сидит рядом и пьёт апельсиновый сок из стеклянной бутылки, тот самый, который он долго выжимал, пробовал снова и снова, пока мама не начала ворчать, что с ней он так никогда не старался. Хех. Ну и мама. — Нормально? — Вкусно. — Правда? Честно, Цинь? — Немного солоновато, но вкусно. Тот, кто выворачивает руль, выезжая на эстакаду по дороге домой, с трудом сдерживает улыбку. Так и хочется уткнуться носом в щёку. Даже если солёно, всё равно говорит, что вкусно. Хи-хи, погоди у меня. — Ну как, как прошла встреча? Старых друзей увидел? — Неплохо… у всех всё нормально. В основном спрашивали, есть ли у меня парень. — И что ты отвечал? В машине будто поднимается волна тишины. Всё схлопывается до нуля децибел. Дуанг на мгновение перестаёт что-либо слышать, словно мозг сам отключил восприятие. Что с ним вообще? Он же сам спросил. — Скоро будет. — … — Правда? Сердце Дуанга колотится, потому что этот ответ зашёл дальше, чем он ожидал, а этот искрящийся, будто дразнящий взгляд Циня делает его лицо горячим, как у полного лузера. Он что-то мычит в горле вместо ответа, нарочно громко прочищает горло, нелепо давит на газ, и тут же слышит, как Цинь тихо смеётся над ним. — Куда делась вся твоя смелость? — Ты только не начинай. — А сам-то? В таких случаях сразу в бегство. — Подожди секунду, Дуанг сейчас врежется. Тот, кто в серой футболке, до смерти хочет обнять Циня крепко-крепко, но сейчас ничего не может, только вести машину и сидеть с бешено колотящимся сердцем, пока его дразнят. Мы разговариваем о погоде, политике, еде, работе, планах, мечтах и семье. — В детстве я почти не разговаривал, друзей было мало. Учителя постоянно писали в отчётах, что я плохо социализируюсь. Папа с мамой даже водили меня к детскому психиатру. Оказалось, что няня всё время велела мне молчать, когда я слишком много спрашивал. Потом они в спешке меняли нянь одну за другой. — Цинь… Дуанг зовёт его с бессилием в голосе. Почему тебе столько раз приходилось проходить через такие жестокие вещи? Как же хочется было встретить тебя раньше, чтобы защитить и не дать никому причинить тебе боль. Чёрт. — Ничего, это давно было. Просто рассказываю. — Сейчас у тебя ведь куча друзей. И с Дуангом ты так легко разговариваешь. — Угу… спасибо. — Хм? За что именно спасибо? — Наверное, за то, что сделал меня лучше, чем я был. — … — Из молчаливого, стал разговорчивым, как никогда раньше. Из того, кто никогда не делал и не собирался ничего давать другим… сегодня я уже кое-что дал тебе. — Цинь… — Иногда мне даже хочется извиниться за то, что заставлял тебя ждать или отвечать на мои вопросы. Мы долго смотрим друг на друга. Достаточно долго, чтобы почувствовать, в воздухе есть уверенность. — Но поверь, я никогда не был таким ни с кем. Достаточно, чтобы Дуанг понял, всё это никогда не было напрасным. Это всегда имело значение, даже если в итоге Цинь не ответил бы на чувства. — Я хочу, чтобы ты верил в меня. Даже если всё не закончится им и Цинем. Даже если не закончится Дуангом и им. — И ещё я хочу, чтобы ты верил в себя. Все чувства всегда были настоящими. И всегда будут настоящими.

***

— Правда, сынок? Здорово. Значит, ты пел ещё со средней школы? — Да, а пианино учил с четырёх лет. — Боже мой, какой талант. А Дуанг-то… его папа отправил учиться на гитару, хотел, чтобы был крутым, как певец, которого он любит. А этот пришёл домой и ревел, сказал, что пальцы болят. Я смотрю на маму, которая режет овощи, а Цинь помогает ей рядом. Похоже, мама его обожает, он из тех, у кого куча навыков в музыке, от чего мои родители просто в восторге. И в этот момент тёплая рука ложится мне на плечо и слегка сжимает. — Хиа, испугал же. — Подглядываешь, да?.. А, мама с парнем. Ой, да ладно, щенок. — Дуанг не подглядывает! — я тут же возражаю, вытаращив глаза. — Да-да. — И не называй его парнем. А то Цинь задумается. Мы ещё не встречаемся. — Ладно, братишка. Не встречаетесь, но уже домой привёл. Пи Нан закатывает глаза так, будто хочет язвительно сказать: «Это ещё не встречаетесь». Ну да. Если начнём встречаться, я вообще куплю билборд на трассе Бангна–Трат, чтобы весь район знал, что он со мной. Погодите только. — Слышал, ты на меня давишь, да? Ай! — Братья должны говорить вежливо. Мама каждый день повторяет. — А сам-то вежливые не используешь? — Возражаешь? И тут Пи Нан крутит мне голову кулаком так, что я ору от боли. Через пару секунд его уже отчитывает мама, мол, у младшего друг в гостях, а вы всё как дети, не стыдно? Я только криво улыбаюсь и смотрю на Циня, который хмурится. Он беззвучно говорит мне пойти и нормально сесть. В итоге я понуро иду к обеденному столу. У нас нет домработницы, потому что домработница и есть мама. Папа не разрешает ей работать, говорит, пусть просто будет дома. Захочет что-то купить или куда-то поехать, он всё устроит. — Пи. — Чё? — Пи Нан, жуя виноград, приподнимает бровь. — Если у тебя будет жена, ты позволишь ей работать? — Сначала посмотрю, будут ли долги. Если будут, вместе выплатим. А потом пусть спокойно живёт. — Ого… — Не у всех такой папа, как у тебя. Чтобы жену с работы снять, детей растить, печь, йогой заниматься, нырять, кораллы выращивать. — За такие слова тебе дадут пощечину. — Хех, зачем спросил-то? — Хочу, чтобы Цинь жил спокойно. — Парнем он тебе ещё не стал, а ты уже до жены доскакал. — Я просто думаю! — А он точно согласится быть твоей «женой»? Рост одинаковый, телосложение тоже. Он мужественнее тебя ещё. А ты вечно ноешь, бесит. — Я вообще-то младший! — Потише! Я фыркаю и выпрямляюсь, когда приносят первое блюдо. Цинь выходит из кухни в милом мамином фартуке, с каменным лицом ставит на стол тарелку с креветками, обжаренными с чесноком. Мы встречаемся взглядами, и я широко ему улыбаюсь. — Дуанг, ты как собака. — Пи-и-и! — Увидел хозяина, хвост сразу виляет. Цинь, потерпи его немного, мне тебя даже жалко. — Да. — Эй! А ты чего подыгрываешь ему?! Я едва не хватаюсь за лоб, они вдвоём меня открыто прессуют. И всё же я замечаю, как Цинь едва улыбается, когда я препираюсь с братом. — Цинь, можешь помочь маме попробовать вот это? — Конечно. — Если устал, не надо себя заставлять. — Я не устал. Сейчас. Он уходит на кухню, а мы с Пи Наном провожаем его взглядом. Я тоскливо закидываю в рот виноград, и Пи Нан вдруг говорит: — Ты его реально так сильно любишь, Дуанг? — Не знаю, Пи. Просто встретились взглядами и всё. Увидел лицо, и мысли перепутались. Как в песне Пи Джэ. — А в самый первый раз что подумал? — Белый. — И дальше? — Очень понравился. Захотел быть с ним. — Эх ты, дурачок. — Эй, я младший! — Слишком драматично. Неудивительно, что он тебя не берёт. — Кто сказал, что не берёт?! Он вон, обедает с нами! И я не заставлял! — Тогда поздравляю, засранец. Но хоть немного оставь себе пути отхода. — Уже поздно, Пи. Я смотрю на Циня, который выходит с кухни с миской горячего супа. Он чуть приподнимает брови, будто пытаясь связать фразы, которые я только что говорил… но нет, пусть не знает. Я вообще ни хрена не оставлял себе пути отхода. Дуанг хотел бы встать на колени и поблагодарить небо, дождевого бога, Юйсюя или кого угодно за то, что вне сезона в восемь вечера вдруг хлынул ливень. Обычно, если дождь идёт так сильно, Цинь ни за что не разрешает ему куда-то ехать на машине. А тут он ещё и должен был отвезти Циня домой. Ну как тут не улыбаться, он улыбался так широко, что самому было смешно. Особенно когда Цинь ответил его маме, что может остаться ночевать, без проблем, потому что дома у него всё равно никого нет. Владелец тёмно-каштановых волос открывает дверь своей спальни. За всю свою жизнь он никогда не пускал сюда посторонних, кроме мамы, старшего брата и отца. Цинь первый. — Чище, чем в твоей общаге, раз в сто. — Ну естественно. Мама Дуанга помешана на чистоте. — Это и так видно. Дом идеально убран. — Невестка мамы. — Я тебе сейчас врежу. Цинь делает вид, что собирается пнуть человека, который, стоит только перестать его ругать, тут же начинает лезть дальше. Он берёт рамку с фотографией, маленький Дуанг в тёплой одежде, улыбающийся посреди сугробов. — Это в Швейцарии. Папа с мамой возили меня, когда мне было лет шесть-семь. Я вообще ничего не помню. А когда подрос, меня больше не брали, сказали, что я уже был. Ха-ха. — Милый. — А это когда я тхэквондо занимался. Но я походил три дня и бросил. Дуанг говорит это шутя, вспоминая детство, он редко доводил что-то до конца. Хорошо, что родители хотели, чтобы он попробовал многое. Если не нравилось, можно было сказать прямо, и никто не заставлял продолжать. Отец всегда говорил, не трать время на то, что не любишь. Не чувствуй вину за неудачу, если у тебя хватает смелости начать заново. — А ты учился тхэквондо? — Красный пояс. — Серьёзно? — Ага. Верховую езду тоже изучал. — Да ты издеваешься… В этой жизни ты, похоже, не умеешь только одно, ухаживать за больными, да? Дуанг треплет Циня по волосам. Тот продолжает осматривать комнату, будто изучает каждую мелочь. И Дуанг думает, что это очень мило. — Зато я могу заботиться о тебе. Пока не помер, уже спасибо. — Когда Дуанг болел, ты был лучше всех. — Ну вот, сам понял. — Ты слишком заботливый. Хочу болеть шесть раз в месяц. — В следующий раз я просто отвезу тебя в больницу. И всё. Хозяин комнаты, смеясь, идёт за пижамой для важного гостя и протягивает её, отправляя Циня мыться. — Можешь без трусов спать. Я их постираю и высушу, утром наденешь. — Опасно. — Ты что, с ума сошёл? Дуанг не полезет, если ты не разрешишь. — Ты полезешь. Даже если я не разрешу. — Эй! Тот, кто вспыхнул, тянет гласную, чувствуя, как горят щёки. Если честно, прошло уже очень много времени с той ночи, когда он прижал Циня к дивану, а потом они пошли вместе мыться. Да, тогда ничего такого не произошло. И он даже не вспоминал об этом до сегодняшнего дня, пока Цинь сам не заговорил. — Опять думаешь херню. — Ты сам тему поднял. — Я просто упомянул. — А может, вместе помоемся? Ай! Больно же! — Мечтатель. — Ругаешься, как в сериале. Где набрался, а? — С мамой твоей смотрел только что. — Чёрт, ты такой милый. Дуанг тянется поцеловать его в щёку, но Цинь уворачивается и указывает на него пальцем, предупреждая. Хотелось бы сказать ему, что это всё-таки его дом, тут мама, тут брат. Нельзя так себя вести. — Не трогай. — А я соскучился. — Вчера в примерочной ты уже достаточно получил. — Ну так можно ещё. Вместе мыться, экономия воды. — … — Я уже убедил тебя? Или мне нужно умолять на коленях? — Если я разрешу, выйдем и сразу спать. Без глупостей, понял? Он говорит, что торговец всегда должен быть хитрым. Дуанг тут же кивает, принимая условия. Он смотрит, как Цинь первым заходит в ванную, сглатывает, и, конечно же, как нормальный мужик, выключает свет в комнате, оставляя только ночник. Надо ещё запереть дверь спальни. Чтобы никто не помешал. Изголовья кровати хватит, мама подумает, что он уже спит. Вот теперь… — Что? — Н-нет, ничего. Чёрт. Колени дрожат. Дуанг почти теряет сознание, заходя в ванную и видя, как Цинь собирается снять штаны, уже оставшись без футболки. Острый взгляд опущен в пол. Он торопливо раздевается сам, снимает футболку, штаны, бросает всё в корзину, в конце снимает бельё и задерживает дыхание, глядя на обнажённое тело под душем. Пар оседает на стекле душевой, затягивая его мутной дымкой. Цинь выглядит до безумия сексуально, когда поворачивается к нему вполоборота. Белая кожа краснеет от горячей воды и становится ещё ярче, когда Дуанг сильно сжимает его бёдра. — Ты так легко краснеешь. — Мойся нормально. — Да вот же, нормально. Дуанг говорит это тихо, прижимаясь грудью к его спине. Ему нравится, что они одного роста, когда он целует плечо, шею, линию позвоночника, всё идеально совпадает. Мы прижаты друг к другу. Как тектонические плиты, которые разошлись и снова сошлись. Как потерянный пазл, который наконец нашёлся. — Дуанг, не кусай. — Чуть-чуть. Он говорит это так, будто уговаривает маленького ребёнка. Цинь стонет в горле, когда Дуанг прикусывает и оставляет следы по всей спине и красивым плечам. Лицо, которое он всегда любил, покрыто каплями воды. Дуанг целует его, когда они поворачиваются лицом друг к другу. Оба голые. — Х-хватит… пока. — Ещё один поцелуй. Дуанг смотрит на его губы, они уже припухли. Он уверен, что его собственные выглядят так же. Цинь целуется умело, умеет и вести, и поддаваться. Он утыкается носом в щёку, целует уголок губ, пока ладонь скользит по гладкой коже почти непроизвольно. — Пожалуйста. Цинь не отвечает. Он просто тянет его к себе и целует. Теперь это так плотно и глубоко, что кажется дальше уже некуда. Но с Дуангом всё всегда выходит за пределы, дальше и больше, чем он ожидает. Мы целуемся долго, пока Циню не приходится отстраниться первым. Дыхание Дуанга горячее самой воды. Лица всё ещё слишком близко. И именно Дуанг опускает лоб ему на плечо и шепчет: — Цинь… Дуанг больше не может. — … — Ты можешь сделать это для меня? Цинь думает, что он слишком легко сдаётся. Наверное, правда слишком легко. — Ты… просто руками. Этого хватит. — Попробуем. Кто вообще сможет отказать такому умоляющему лицу и мягкому голосу? — Тогда давай на кровать. Я тоже сделаю для тебя. — Ты совсем охренел. — Пожалуйста… Чёрт.

***

— Иди обними. — Я не буду. — Цинь… — Отойди. Жарко. Цинь, всё ещё без одежды, отмахивается от человека, который изо всех сил пытается получить объятия. Пусть хоть руки распахнёт, он не обнимет ни черта. — Ты меня искусал. Ты собака, что ли? — А тебе собаки нравятся? — Если да? — Тогда я буду лаять, гав-гав! Дуанг лежит, обнимая плюшевую игрушку, которую мама купила ему и Пи Нану по одной на День детей в прошлом году. Она сказала, что скучает по тем временам, когда сыновья были маленькими, послушными и чаще бывали дома. От воспоминаний он невольно улыбается. Эх, мама. Щёлк. — Эй! Ты что, фотографируешь Дуанга?! — Лежишь, обнимаешь игрушку и улыбаешься. Как ребёнок, который только слез с бутылочки. — Эй, ты издеваешься? Это мама купила! — Дуанг, ты перегибаешь. Не слишком ли? Цинь переводит тему на следы на теле. Длинный палец указывает на его шею, маленький красный след резко выделяется на белой коже. Дуанг сухо смеётся, складывает ладони у груди и кланяется прямо на кровати, трижды говоря «простите». — Спи. — Эй! — Без «эй». Подвинься. Цинь пинает того, кто развалился на кровати. Он слишком устал сегодня, устал от собственной безрассудности и от этого человека, который так дико выводит его из равновесия. — У тебя рот милый. — Хочешь умереть? — Даже похвалить нельзя? — Извращенец. — Значит, всё ещё думаешь. Цинь в пижаме Дуанга плотно сжимает губы. Сейчас он даже боится на них смотреть, не то что трогать. Это вообще нормально? И рассказать ведь никому нельзя. Не парень. Ещё не встречаются. А рот уже был задействован. — Ты дуешься? — Нет. Думаю. — О чём? Можешь Дуангу сказать? Дуанг подползает ближе, берёт холодную руку Циня под общим одеялом. Длинные ресницы Циня заставляют его следить за каждым морганием. Они смотрят друг другу в глаза в тусклом свете единственной лампы в большой спальне. — Стоит ли заниматься сексом до того, как начнём встречаться? — … — Я думаю, это важно. Если мы встречаемся, и секс не получается, это может не казаться чем-то серьезным, но это определенно будет тебя беспокоить. — Циииинь! Дуанг резко садится на кровати и орёт. Чёрт возьми. Он что, человек или линейка? Такой прямой. — Что? — Это слишком! Слишком прямо! — А что такого? Я просто говорю честно, потому что считаю, что это важно. — Я хочу умереть прямо сейчас. — Хочешь? Я могу тебе помочь. Цинь лениво вздохнул, наблюдая, как Дуанг кричит в подушку. Что в этом такого захватывающего? Это же просто секс. Он уже делал это раньше… и, очевидно, Дуанг тоже. После всего, что они уже сделали, он ни за что не поверил бы, что Дуанг все еще девственник. — Или ты никогда не делал? — Д-делал. — И говоришь, что у тебя не было парня. — А… или ты не делал? — Делал. — С кем? С женщиной или с мужчиной? — С женщиной. — У Дуанга тоже. Дуанг отвечает понуро. Он колеблется, стоит ли спрашивать дальше. Он любит Циня достаточно, чтобы согласиться на что угодно. Но чёрт… — Цинь. — Что ещё? — То есть… Дуанг… эм… ты согласишься… нет, не так… если Дуанг согласится… Цинь смотрит на человека, который явно дерётся сам с собой в голове. Но Дуанг вовсе не сложный для понимания. Поэтому Цинь воспользовался случаем, чтобы толкнуть его на кровать и оседлать. Эта его маленькая привычка делала его идеальной мишенью для подшучиваний. — Что? Ты готов под меня лечь? — Угу… если ты не хочешь или боишься, Дуанг может. — Правда? Цинь выдыхает горячий воздух ему в ухо, нарочно дразня. На самом деле он прижимает руки Дуанга к кровати, чтобы тот не начал снова суетиться и трогать его. Просто хочет поиздеваться. — Идиот. — Ты что, я вообще-то серьёзно! Дуанг задерживает дыхание, когда лицо Циня приближается. Сколько бы поцелуев ни было, с Цинем их всегда мало. Было сто, хочется тысячу. Никогда не хватает. Не с Цинем. — Я не люблю быть сверху. — … — Устаю. — Ц-Цинь… — Я пробовал один раз, как уже говорил. Мне не понравилось. — Цинь! Дуанг вскрикивает, лицо горит, когда его руки отпускают. — Но я и быть на месте принимающего тоже никогда не пробовал. Дуанг чувствует себя так, будто всё это время держал в руках джекпот и даже не знал об этом. Он притягивает Циня к себе, крепко обнимая. Лицо Циня утыкается ему в шею. Дуанг целует его в затылок и шепчет, что постарается сделать всё хорошо. И, чёрт побери, ему невероятно повезло. — Дуанг, ты сволочь. — Дуанг ни при чём! Тот, кого ругают, тянет слова, обнимая ещё крепче и не давая другому подняться. Он просто хочет, чтобы их тела соприкасались ещё немного, остаточно близко, чтобы Цинь почувствовал, насколько далеко его мозг заставил его тело отреагировать. — У тебя стоит. Иди в ванную. — Ци-и-инь, ты же сказал «попробуем»! — Мечтатель хренов! — … — Я просто сказал, не значит, что сделаю. Вставай. Цинь говорит строго, пытаясь отлепить от себя человека, прилипшего, как осьминог. — Не хочу! — Ты буквально только что кончил, а уже снова готов? — Да, я кончил тебе в рот… Ай! Дуанг вскрикивает, когда его сильно бьют по груди и плечу, а потом ещё и щёки сжимают. В конце концов он уныло сползает с кровати и идёт в ванную. Перед тем как закрыть дверь, он ещё раз смотрит на Циня, который уже завернулся в одеяло, и жалобно спрашивает: — Ты правда не поможешь? — Я спать собираюсь. — Руками хотя бы. — У тебя что, рук нет, Дуанг? — У тебя мягче. — Раньше сам справлялся, вот и сейчас справляйся. — Самый холодный человек! — Тише уже. Я сплю. — Ци-и-инь! Дуанг бесится, когда Цинь накрывается одеялом с головой и вместо ругани показывает средний палец. Вот она, судьба того, кто любит слишком сильно, сидеть и дрочить в ванной, пока тот, кого ты любишь, спит снаружи. Чёрт. Такой неудачник, Дуанг.