Мышонок

Часы показывали 00:54. Зима в этом году разбушевалась не на шутку. За окном, в сумрачном танце, кружились огромные хлопья снега. Ночь была колдовски прекрасна, а тусклый свет фонарей добавлял этой красоте оттенок мрачного уюта. Так и хотелось выскочить на улицу в одних домашних штанах и выцветшей толстовке, сбросить капюшон и застыть под ледяным навесом, пока каждая косточка не продрогнет до самого мозга. С тоскливым вздохом Мики оторвал взгляд от завораживающей пляски снежинок и перевел его на исписанную лекционную тетрадь. Он до чертиков любил свою суровую Россию и одновременно ненавидел невозможность вырваться в это прекрасное и мрачное время, погулять по заснеженным улицам, вместо того чтобы просиживать ночи напролет за домашним заданием. А работы было сполна. Ещё как сполна! Какой чёрт его блять дёрнул согласиться подготовить рассказ на тему экзистенциализма, да ещё и выступить перед группой с презентацией о философии Сартра? Жан. Жан. Жан! Жан-Вальжан, прости господи! Он уже люто ненавидел это имя. От одного упоминания этого француза глаз начинал непроизвольно дергаться. Как будто ему мало подготовки к зимней сессии, которая, между прочим, висела на сопле, как сосулька на крыльце. От злости аж в рифму подумал. Протерев уставшие глаза, он бросил взгляд на часы. 01:15. Подавив рвущийся наружу поток ругательств, он принялся допечатывать оставшиеся страницы доклада. Радовало лишь то, что осталось совсем немного. Примерно столько же "немного", сколько он сможет позволить себе поспать. Зато, несмотря на усталость, его воодушевляло осознание того, что он – студент. Вот уже полгода он – отличник филологического факультета НИТГУ. Но, положа руку на сердце, единственное, что его по-настоящему радовало – это архитектура университета и, конечно, право жить в общежитии, любезно ему предоставленное, – свобода самостоятельной жизни. Грустно, но в тысячу раз лучше школы. Да что угодно лучше школы, это уж точно. Вообще-то он немного лукавил насчет радости самостоятельной жизни. Изначально выбор пал на Новосибирский государственный университет, потому что тот находился в родном городе. Логично и удобно, казалось бы. Но полтора года назад он случайно услышал разговор родителей. И в том разговоре папа тогда пошутил, что вряд ли он выпорхнет из гнезда в восемнадцать лет с его умением находить проблемы на голову. Пошутил давно, а кольнуло его больно и надолго. После этого выбор на возможность учиться в Новосибирске отпал. Не потому что обидно, а от злости. Свалит он из дома, да пожалуйста! Посмотрим, как они запляшут, когда будут скучать. Тогда пришел черед искать другой город с подходящим направлением, и методом тыка ему попался Томск. Не так чтобы далеко, но достаточно для того, чтобы ему гарантированно предоставили место в общежитии. В глазах его скользнуло что-то вроде злорадного огонька, когда он с нарочитой небрежностью объявил родителям о том, что смог поступить на бюджет в другой город. Не то чтобы они сильно расстроились, скорее наоборот, обрадовались. С его баллами можно было бы и в Литературный институт имени Горького, но тот чересчур далеко находился. Однако, когда они помогали собирать вещи, он заметил в их взглядах заметную тоску и напряженное переживание. И от этого на душе стало одновременно легче – сами виноваты, нечего было говорить всякое, – и немного паршиво. Ведь он уедет совсем один, и увидятся они теперь нескоро… Да и Ваньку как-то жаль одного оставлять. С кем он будет драться, как не с ним? Тот, в свою очередь, узнав о поступлении, обрадовался больше всех, ведь теперь его комната полностью перейдет в его безраздельное владение. За комнату было обиднее всего, а на Ваньку – скорее средне, особенно после его триумфальных заявлений о правах на всю территорию и о том, что он с ней сотворит после его отъезда. Стало даже как-то страшно за несчастную комнату, ведь тут было столько воспоминаний, и скоро они будут стёрты, а самые ценные и важные для него он увезет с собой. В дебильный Томск. Ну хорошо, хоть не в Тобольск или Омск, никто не будет шутить про ссылку. Впрочем, никто все равно и так не шутил… Последние два года были… хорошими. И это слово звучало настолько непривычно в их неспокойной семье, что он с трудом мог поверить, что действительно может позволить себе так думать и говорить об этом. Действительно, никаких серьезных приключений, никто не умер, никто не попадал в больницу, снова. Кроме Льва, конечно, он там работает. Но все же. Все было настолько спокойно и нормально, что даже как-то непривычно. Ваня увлеченно осваивал полюбившиеся ему барабаны и, к всеобщему удивлению, вернул свою прежнюю страсть к фортепиано. Особенно после его маленького импровизированного выступления, когда они вернулись со свадьбы родителей домой. Он много играл на барабанах, демонстративно воротя нос от изысканного инструмента, но потом все же сдался и втихаря сел за клавиши, чтобы исполнить свои любимые композиции. Застукал его за этим Слава и легко поддержал, сказав, что какое бы решение тот ни принял в будущем, они всегда будут на его стороне. В общем, все хорошо. Родители продолжали ходить на свою семейную терапию для "парочек", и что самое интересное, глупо разговаривать они перестали, как делали это в самом начале, после их первых сеансов, что было очень заметно и иногда смешно. Но и ругаться они перестали тоже. Они много времени проводили вместе и не в плане "рядом с ними", а именно наедине. Могли запросто пойти на прогулку, только вдвоем и вернуться счастливыми и очень улыбчивыми. Аж тошно от их вида было. Некоторыми вечерами они смотрели фильмы и сериалы, как делали и раньше, но теперь атмосфера между ними была совершенно иной, гораздо теплее и доверительнее. Однажды они смеялись так громко над одним моментом из сериала, что они с Ваней выскочили наперегонки из комнаты, потому что, извините, но такое они впервые слышали. Ему не хотелось нарушать их хрупкий момент своим ошарашенным от звука лицом, поэтому он сделал вид, что просто пошел на кухню за водой. А вот Ваньке и приглашение не надо было, он сам себя пригласил и, плюхнувшись рядом с ними на диван, положил голову на Славины колени, с неподдельным интересом присоединившись к просмотру сериала. Стоило бы, наверное, прогнать его или хотя бы шикнуть, мол, чтобы не портил их личную идиллию, но родители были совсем не против, наоборот. Лев даже объяснил ему пару моментов, которые, на удивление, оказались очень черными шутками, которые Ваня на удивление оценил по достоинству, кроме одной. Он её не понял. Непривычно, ведь раньше Лев бы просто промолчал либо прогнал спать, а тогда был вечер. Тогда был вечер, и он со стаканом воды в руках замер в дверном проеме, наблюдая за ними. Они выглядели хорошо, даже слишком хорошо, настолько, что его начало тошнить от этого слова. Ему было семнадцать, он заканчивал одиннадцатый класс, готовясь к выпускным экзаменам и поступлению в университет… Не самое легкое время, но он точно знал, какие предметы будет сдавать, и в целом был уверен в своих знаниях, но именно в тот самый вечер, стоя в полумраке кухни, он вдруг осознал, что ни в чем не уверен. Потому что они выглядели счастливыми, впервые за долгое время, и, как ни парадоксально, без его непосредственного участия. Звучит эгоистично, не правда ли? Но он, как ни старался, не мог подобрать другие слова для описания происходящего. Они налаживали свою жизнь, а его собственная была уже тогда почти разрушена, и он действительно пытался привести её в порядок, регулярно посещая своего личного психотерапевта, следя за своими действиями и словами. И Ваня ведь тоже самостоятельно пришел к тому, чтобы не бросать ненавистное пианино, и ни разу ни с кем словом не обмолвился о своем пребывании в коме. Он даже не знает, как правильно это выразить… Но, глядя на них, тогда казалось, что дети им никогда не были нужны. Он никогда не был им по-настоящему нужен. Он был, скорее, вынужденным опрометчивым решением Славы, а Ваня был его навязанным компромиссом. Им следовало давным-давно самим разобраться в своих сложных отношениях, и если бы не он, то, вполне вероятно, они начали бы ходить на семейную терапию гораздо раньше. Если бы не он, им бы не пришлось тратиться на дорогостоящих психиатров, и в конце концов, если бы не он и его присутствие в их жизни, Ваня просто был бы в порядке, и не было бы этой ужасной комы. И просто… Он совершенно этого не понимает… Они выглядят такими нормальными, но стали такими только после того, как избавились от него, отправив в наркологическую клинику, а сами, наконец, пошли на терапию. И Ваня тут даже не причём, наоборот, вот он в эту семью идеально вписывается. Значит, просто с ним что-то не так. Ведь он – источник всех их проблем, его постоянные выходки доводили их до бесконечных ссор и ожесточенных скандалов, его колкие слова больно ранили и оскорбляли их. Кажется, что без него им было бы гораздо лучше. Может, только с Ваней, а может, и вообще без детей. Тем вечером впервые за полгода он пережил ещё одну паническую атаку. Тихо, почти беззвучно, зарывшись лицом в подушку и накрывшись с головой одеялом, закрываясь от всего мира изнутри, но не на замок, чтобы Ваня потом не начал барабанить в дверь, пытаясь выломать её, как он обычно любил делать. Он почти не понял причины для этой паники, потому что на самом деле был спокоен. Все эти мысли – всего лишь его личные домыслы, плод его богатого воображения, тараканы в голове, но именно они заставили его принять решение – выбрать подальше университет, собрать свои вещи и глупо надеяться, что без него у них наконец-то всё будет хорошо. Хотя на самом деле в глубине души кричал голос, зовущий его обратно домой, дающий надежду на то, что они на самом деле всегда будут очень сильно скучать и всегда переживать за него, что ему нужно вернуться, забрать документы и поступить где-то рядом с домом, вернуться и, может быть, даже обнять их наконец-то. Высказать им всё, что накопилось на душе, оскорбить, унизить, а потом обессиленно заплакать и попросить прощения. Эта злость на них, эта пустота внутри него, эта радость за них — всё это убивает его. Эти бушующие эмоции, резво перескакивающие с одной на другую, заставляют его чувствовать себя полным психом и виновником всех бед своей семьи. Но он всё-таки уехал. Молча собрался, с неохотой написал родителям адрес его общежития, потому что те настойчиво попросили, и уехал в этот холодный, чужой Томск. Для жалоб и лишних слов у него есть личный психотерапевт, который, к слову сказать, неплохо справляется со своей сложной работой, поэтому он сдержался и ничего им не высказал. Они тоже старались, им ведь тоже нужно собственное счастье, а не только ему одному. Но он всё равно не мог до конца избавиться от периодически охватывающей его злости, и поэтому всю дорогу в поезде тупо слушал Стрыкало и его «Бесполезно» почти без перерыва, на повторе. Даже когда отношения родителей наладились, он всё равно вспоминал, какими они были. По крайней мере, это не самая главная причина его отъезда. Больше всего он надеялся доказать всем, а в первую очередь себе, что, будучи в прошлом тем самым проблемным ребёнком, смог рано повзрослеть, съехать от родителей в полные восемнадцать лет и блистательно учиться, заботясь о себе совершенно самостоятельно. Хоть они и вносят свою скромную плату за это несчастное общежитие. Закончив с докладом, он обессиленно откинулся на спинку твердого стула, чувствуя, как ноет затекшая шея. В пульсирующей голове стучало и гудело от хронического недосыпа и переизбытка сложной информации об этом самом Жане-Поле. Словно робот, он на автомате сохранил драгоценный файл, несколько раз перепроверил на всякий случай целостность – себе он никогда не доверял в таких важных делах, – и наконец выключил ненавистный ноутбук. Смотреть на время было страшно, но совершенно неизбежно. 02:47. Ого, не так уж и плохо! Занятия начинались только в восемь утра, а близко расположенное общежитие давало драгоценную возможность хоть немного поспать, а не бежать сломя голову на переполненный автобус или вызывать дорогое такси. Медленно встав из-за стола, парень застонал, разгибая свою онемевшую спину. Такими темпами и сколиоз заработать недолго. Недолго думая, в полутуманном сознании он направился на общую кухню, к которой примыкали ещё две комнаты. Тихо, крадучись, чтобы не потревожить сон соседа. Сосед, кстати, попался на редкость занятный. Четверокурсник, с приятной внешностью, всегда возвращался поздно и тут же проваливался в кровать, и разбудить его было практически невозможно. За его сон Мики не беспокоился вовсе, чего нельзя было сказать об остальных жильцах, о которых за эти полгода он почти ничего и не узнал. Пройдя на кухню, он находит в холодильнике бутылку холодной минералки и, отойдя с ней подальше к окну, отставляет её пока в сторону, а сам достаёт телефон. В уведомлениях – лишь пара сообщений от Славы, написанные пару часов назад, несколько сообщений от Майло и одно от Льва.

«Мы приехали, привезли тебе кое-что.

Приедешь на новый год?

Спокойной ночи)»

Это было от Славы. И пусть он никогда в этом не признается, этих сообщений он ждал с нетерпением, и теперь мог с облегчением выдохнуть и, возможно, уснуть без мучительных раздумий. Родители собирались перебраться из России в Украину, что было довольно иронично, учитывая не столько сам выбор места, сколько тот факт, что предыдущий переезд в Канаду, видимо, ничему их не научил. Как быстро они забыли тот опыт! Но дело было даже не в этом. Его немного печалило, что они готовы уехать без него, но в этом крылась и своя выгода. Ему доставалась целая квартира в Новосибирске, полностью в его распоряжении. Но в этом-то и заключалась другая проблема. Друзей у него почти не было, а устраивать бессмысленные вечеринки он не любил, да и на чужие не ходил. Плюс ко всему, самым печальным оказалось то, что в квартире он один не остался, а переехал в общежитие… Они решались, раздумывали целых два года, и почти под конец его десятого класса начали готовиться к переезду. И он бы и не обратил на это внимания, если бы не продолжал общаться с Майло. Стараясь поддерживать связь, благодаря этому общению он узнал для себя кое-что очень интересное и тревожное. У людей, живущих ближе к Украине, закрались целые статьи, теории и подозрения о возможной войне между этой страной и Россией. — Чушь, — вот и все, что он тогда сказал. Эти опасения не были ничем закреплены или подтверждены реальными фактами. Но сама мысль, что об этом в принципе задумывались, не выходила у него из головы, а переезд родителей к тому времени приближался, и вторую половину одиннадцатого класса он уже должен был доучиться самостоятельно. Без них. Есть, конечно, бабушка, но это совсем не то. Хорошо, что он всегда был параноиком. Нет, конечно, это нехорошо, но на этот раз ему казалось, что он, возможно, спас им жизнь. Он попросил, а точнее, очень постарался как можно искренней спросить, не могут ли они задержаться до его выпускного и подачи документов в университет. В ход у него было сразу несколько аргументов: стрессовое время как-никак и вообще-то хорошие родители поддержат своего ребенка с окончанием школы и поступлением. Но эти аргументы оказалось и не нужны вовсе: они не были против отметить его выпускной, а вот после его подачи документов уже полноценно переехать в Украину. Такой компромисс его вполне устроил, как и их тоже. Они вместе отпраздновали выпускной, и ближе к середине августа все начали собирать вещи. Он думал, что будет единственным, кто покидает родной дом, но все дружно собирали свои чемоданы, разъезжаясь в разные города, в разные страны. Только он оставался в России, а они – нет. С начала сентября они уже были за тысячи километров друг от друга. На праздники, позволяющие студентам отдыхать, и на некоторые выходные он обещал приезжать домой. Следить за порядком, убираться, навещать бабушку и прочая фигня. На удивление, он не чувствовал какую-то потерю или скорбь с их отъездом, наоборот, очень сильную апатию и полное безразличие не только по отношению к ним, но и к себе. После их отъезда он время от времени скроллил ленту новостей, проверяя, нет ли никаких изменений. Но новости пришли оттуда, откуда не ждали. И это были не самые приятные новости, которые мгновенно заставили его как будто бы протрезветь от странного апатичного состояния. Началась война. И, честно говоря, Мики терялся в догадках, какой частью органа думали его родители, когда писали, что пока останутся в Украине, хотя их город находился под угрозой бомбежки, чуть ли не первым в списке. Хотелось метать и рвать, а тут ещё и учеба начала набирать не самые приятные обороты. Но они продержались до декабря. И приехали только после того, как несколько беспилотников обрушилось на их город. Следующее сообщение ему писал уже сам Ваня. Он был напуган и спрашивал, как написать завещание, а на его вопросы, на кого и зачем, предпочел сохранить конфиденциальность. Идиотик мелкий. В общем, их милое путешествие закончилось зимой. И когда они сообщили о своем приезде, у Мики возникло нестерпимое, язвительное желание написать: «Когда следующее путешествие?» или «Кругосветка наконец-то завершилась?». Пришлось сдержаться, но Майло он успел напечатать приличное по количеству текста жалобы. Тому ещё придётся потерпеть его жалобы пару дней, пока пыл не угаснет. Звуки шарканья и чего-то зевания заставили его быстро отправить ещё одно сообщение Майло и короткий ответ Славе и мгновенно спрятать телефон в карман. Глаза забегали, будто он что-то нарушает и прямо сейчас должен выбраться из горящего здания, а потом из кухонного проема появляется какая-то громадина. — Привет… – сонно поздоровался парень, в очередной раз зевнув. Это был его сосед по ту сторону стены, Матвей… Максим? Ну, вроде его звали на “М”. Чел с третьего курса. Малыш-переросток, как его называли. Он поступил в семнадцать лет, и сейчас, в девятнадцать, уже имел рост метр девяносто, хотя Мики казалось, что все двести. Вместо ответа он тихо кивнул, сделал вид, что в ужасно сонном состоянии, и, схватив свою минералку, пожелал тому спокойной ночи, а сам скрылся в своей комнате. И наконец-то кровать, долгожданный сон — и даже преследующая боль в висках и затылке от хуевой тучи мыслей не помешала ему мгновенно отрубиться, стоило голове едва коснуться мягкой подушки.